Тестостерон Рекс. Мифы и правда о гендерном сознании

Категории пола формируют наше восприятие социального мира. Это первое, что мы узнаем о ребенке, когда он рождается. Это часто то, что мы первым замечаем при знакомстве. Мы указываем свой пол практически в каждой анкете. В большинстве стран от человека по закону требуется быть либо мужчиной, либо женщиной. Мы акцентируем свой пол с помощью местоимений, имен, форм обращения, моды, причесок19.

Возможно, мы не стали бы этого делать, если бы мужественность и женственность – пол 3Г – не имели определенных важных черт. Если на прошлой неделе вы были женщиной, имели яичники, влагалище и прочее, но на этой неделе вы мужчина с яичками и пенисом, то вопрос, мужчина вы или женщина, был бы не так важен. Если бы большинство из нас были интер-сексуалами в той или иной степени, набивший оскомину вопрос: “Это мальчик или девочка?” – не имел бы смысла. А если бы форма наших внешних гениталий составляла континуум, в середине которого располагалось бы большинство людей с промежуточной формой, было бы любопытно, играл ли бы пол столь важную роль в том, как мы представляем себя миру.

Но, конечно, пол 3Г не таков. Генетические и гормональные половые процессы, хотя и являются сложными и многогранными, обычно производят конкретные, стабильные и непротиворечивые категории пола зГ. Возможно, для людей закономерно предполагать, что пол имеет то же фундаментальное воздействие на мозг, как и на гениталии. Как пишут Джоел и ее коллега, мы предполагаем, что “пол действует похожим образом, последовательно и единообразно, производя разделение и в конечном итоге приводя к созданию двух различных систем – «мужского» и «женского» мозга”20. Это не так редко и даже удостаивается дебатов в “Твиттере”: люди противятся утверждению, что нет такого феномена, как “мужской мозг” и “женский мозг”, и даже приводят научные статьи, в которых говорится о половых различиях в мозге. Иными словами, как только мы узнаем, что мозг различается у людей разных полов, мы начинаем считать, что у мозга есть пол и, как и в случае с гениталиями, создаем мужские и женские категории.

По сути, классический научный взгляд предполагал что-то похожее. Как и с гениталиями, тестостерон считался главным игроком: его пренатальный поток, запущенный только сформировавшимися яичками, маскулинизирует и дефеминизирует мозг мужчин, в то время как его отсутствие оставляет мозг феминным. Таким образом, “генетический пол определяет гонадный пол, а гонадные гормоны определяют пол мозга”, заключают ведущие исследователи Маргарет МакКарти и Артур Арнольд21. Ученые, вовлеченные в исследования нечеловекоподобных животных утверждают, что эти половые эффекты создают отчетливые мужские и женские нейронные сети, которые участвуют только в спаривании. Но, разумеется, для многих психологов и популярных авторов, обсуждающих человеческую природу, “поведение спаривания” включает почти каждый аспект человеческой психологии – начиная со зрительного анализатора, настроенного на лица младенцев, до чувства юмора, которое указывает на лучший репродуктивный потенциал индивида22.

Однако новые данные обнаруживают гораздо более сложную картину, как объясняют МакКарти и Арнольд. Пол не является биологическим диктатором, который посылает гонадные гормоны, обрушивающиеся на мозг, единообразно маскулинизируя мужской мозг и монотонно феминизируя женский. Половая дифференциация мозга оказывается интерактивным процессом, в котором множество факторов: генетических, гормональных, средовых и эпигенетических (то есть стабильных изменений во “включении и выключении” генов), – действуют и взаимодействуют, влияя на то, как пол формирует весь мозг. И чтобы еще более усложнить этот процесс, в разных частях мозга эти факторы взаимодействуют и влияют друг на друга по-разному23.

Например, как указывает Джоел, факторы окружающей среды (пренатальный и постнатальный стресс, воздействие лекарств, условия вскармливания или материнская депривация) сложно и нестандартно взаимодействуют с полом в мозге24. Возьмем лишь одно исследование: лабораторные крысы, наслаждавшиеся мирной жизнью без стрессов, обнаруживали половые различия в густоте верхних частей дендритных шипиков (которые передают электрические сигналы телу нейрона) в крошечной зоне гиппокампа. Женские дендритные шипики были гуще. Но если посмотреть на тот же участок мозга в группе крыс, которые испытывали стресс всего пятнадцать минут, то оказывалось, что дендритные шипики крыс самцов были столь же густы, как и шипики самок без стресса. Напротив, верхние части дендритных шипиков самок, подвергавшихся стрессу, были менее густыми – совсем как у самцов без стресса. Иными словами, кратковременный стресс меняет “половые различия” для этой конкретной характеристики мозга25.

А дальше все еще больше усложняется. Конкретный фактор может оказывать значительное влияние на половые различия в одной характеристике мозга, но обратное влияние или никакого влияния – в других. Например, короткий стресс имеет иной эффект на “нижние” дендриты в той же области мозга. В этом случае дендритные шипики самцов и самок идентичны, пока крысы живут легкой жизнью без стресса. Но что случается, если крысы подвергаются стрессу? Никакого эффекта на нижние дендритные шипики у самок, но они становятся гуще у самцов. Итак, мы имеем ситуацию, в которой редкие верхние и нижние дендритные шипики наблюдаются у самцов, не подвергавшихся стрессу, и у самок, подвергавшихся стрессу; густые верхние и нижние дендритные шипики у самцов, подвергавшихся стрессу, и густые верхние и редкие нижние шипики у самок, стрессу не подвергавшихся26.

Запутанно? В этом весь смысл. Вы можете задаться вопросом, каков же в действительности принцип формирования дендритных шипиков у самцов? А каков – у самок? Если у вас нет твердого мнения насчет того, какой должна быть истинная жизнь лабораторной крысы – полной безмятежности или с короткими эпизодами крайнего напряжения, на этот вопрос нет ответа. Поэтому Джоел рекомендует избегать терминов “мужская форма” или “женская форма” в отношении характеристик мозга.

Исследование, проведенное нейроспециалистом Трейси Шорс с коллегами, проверило влияние среды на две конкретные характеристики в крошечном участке мозга. Представьте сотни взаимодействий между полом и средой, влияющих на множество разных характеристик мозга диких крыс в течение их жизни.

С каждым жизненным событием некоторые характеристики мозга меняют свою форму, а некоторые – нет, что приводит к уникальным комбинациям форм. Отсюда мы должны ожидать, что такое “многообразие механизмов”27 приведет к формированию не “мужского” или “женского” мозга, но “мозаики” черт, и “какие-то черты будут более распространены среди самок, какие-то – среди самцов, а какие-то присущи обоим полам”, заключают Джоел и коллеги28.

Именно это Джоел с коллегами из Тель-Авивского университета, Института Макса Планка и Университета Цюриха впервые обнаружили у людей29. Ученые проанализировали более 1400 визуализаций человеческого мозга, взятых из крупных массивов данных из четырех разных источников. Сначала они определили около десяти крупнейших половых различий в каждой выборке. Даже предварительная оценка в некотором отношении бросила вызов популярному пониманию этих различий. Во-первых, в противоположность взгляду, что мозг мужчин и женщин разительно отличается, ни одно различие не было особенно существенным. Даже в самом крупном различии пересечение между полами означало, что примерно одна женщина из пяти имеет мозг, более похожий на “мужской”, чем средний мужчина. Более того, каждый массив данных имел свою “десятку самых больших различий”. Как пишут авторы, это показывает, что половые различия в мозге относятся не только к полу, но зависят от дополнительных факторов, и главные кандидаты тут – возраст, среда и генетическая изменчивость.

Далее исследователи определили “мужской край” и “женский край” континуума для каждой черты мозга, основываясь на баллах 33 % самых ярко выраженных мужчин и женщин соответственно. Между этими краями лежала “промежуточная зона”. Потом они проверили, действительно ли мозг людей оказывается стабильно на мужском или женском краю континуума в каждой из областей или он является сочетанием мужских и женских характеристик.

Как вы можете ожидать, уже ознакомившись с данными по крысам, результаты были решительно в пользу смешения. От 23 до 53 % индивидов имели мозг со смесью мужских и женских черт (в зависимости от выборок, типов измерений и методов анализа данных). Процент людей, у которых наблюдался только “женский” или только “мужской” набор признаков, был очень мал: от о до 8 %30.

Так что такое “женский мозг” или “мужской мозг”31? Является ли женский мозг типом мозга, которым обладают индивиды со стабильными характеристиками женского края континуума – причем некоторые из них, кстати, мужчины? И если так, каким типом мозга обладает большинство женщин?

Итак, пол действительно важен, но он влияет сложно и непредсказуемо. Хотя пол и воздействует на мозг, он не является базовым, определяющим фактором в развитии мозга, в отличие от развития репродуктивной системы. В отличие от гениталий, “человеческий мозг не может быть разделен на два различных класса: мужской мозг / женский мозг”, заключают Джоел и коллеги. Вместо этого мозг “состоит из уникальной «мозаики» черт”32. Можно представить это так: нейроспециалист определенно сможет угадать ваш пол по вашему мозгу, но он не сможет угадать структуру вашего мозга по полу33.

Есть другое важное расхождение между половыми различиями в гениталиях и половыми различиями в мозге. Когда дело касается первого, они, очевидно, служат разным фиксированным и универсальным мужским и женским ролям. Даже самый решительный поборник взгляда, что женщина может делать все, что может мужчина, не будет отрицать того, что пенис и яички гораздо лучше производят сперму, чем влагалище и яичники. Но когда дело доходит до мозга, “во многих случаях… функции нейрологических половых различий загадочны”, замечают Герт де Врис и Нэнси Форджер, и это особенно верно, чем “выше” в мозге вы забираетесь подальше от частей, вовлеченных в специфические половые функции, например эякуляцию34. В 2009 году, обобщая десятилетия работы, де Врис и Форджер отметили:

…сотни половых различий были найдены в центральной нервной системе, но только горстка их может быть четко связана с половыми различиями в поведении, и наиболее яркие примеры найдены в спинном мозге… мы не знаем функциональных последствий большинства остальных35.

Это может шокировать, особенно с учетом готовности некоторых ученых и популярных авторов домысливать связи между сексуальными различиями в человеческом мозге и сложным, многогранным поведением – занятием математикой, эмпатией, заботой о детях36. Но такие спекуляции, если быть вежливыми, слишком оптимистичны. Нет простых связей между конкретными характеристиками мозга и типом поведения. Наши чувства, мысли и действия есть следствие сложных нейронных ансамблей, в которых взаимодействуют разные факторы.

Чтобы прояснить окончательно, суть не в том, что мозг асексуален или что мы не должны изучать влияние пола на мозг. Я никогда не придерживалась такого мнения37. Напротив, раз генетические и гормональные различия между полами могут влиять на развитие и функционирование мозга на всех уровнях (и во всем мозге, а не только в некоторых сетях, связанных с воспроизводством), изучение этих процессов может быть особенно важно для понимания, почему один пол более подвержен определенным патологиям мозга или сознания, чем другой. Это, в свою очередь, может дать важные подсказки о потенциальных причинах и способах лечения38. Но суть в том, что даже явные половые различия в мозге могут иметь малое влияние на поведение.

Это может показаться нелогичным. В программной речи “Когда различия имеют значение?” нейроспециалист из Университета Торонто Джиллиан Айнстайн описывает свое удивление, когда она столкнулась с этой ситуацией в собственном исследовании39. С одной стороны, как она объясняет, есть четкие данные, что эстрогены и прогестероны могут серьезно повлиять на рост и взаимодействие клеток мозга и число синапсов между ними. А с другой – ее лаборатория обнаружила мало связей – негативных или позитивных – между уровнями эстрогена или прогестерона в течение менструального цикла и настроением здоровых женщин. В противоположность популярному мифу и тысячам сексистских шуток (начиная с мистера Дональда Трампа40) важные предикторы настроения не день месяца, а стресс, социальные условия и физическое здоровье41. Айнстайн “пришлось нелегко”, как она признает. Интуитивно разумно предположить, что “если вы воздействуете на нейроны, вы воздействуете на мозг, а следовательно, и на душевное состояние”. Но она не обнаружила этого. Айнстайн заключила, что влияние пола (гормональные изменения) следует рассматривать в более широком контексте множества других нейрохимических процессов, происходящих в мозге и что “требуется много нейронов, чтобы сгенерировать настроение”42.

Идея о том, что нужно видеть более широкий контекст, приводит нас к чрезвычайно важной возможности. Что если цель некоторых половых различий в мозге – взаимодействие с другими различиями? Числа 3 и 2 отличаются от чисел 4 и i, но обе комбинации дают одинаковую сумму. Точно так же, указывает психобиолог Селия Мур, мозг А и мозг Б могут достичь одного результата с помощью разных нейронных средств43. И вот тут вступают в игру псевдоэволюционные предрассудки. Например, в блоге Psychology Today с подзаголовком “Новое исследование подтверждает, что мужской разум с Марса, а женский – с Венеры” психобиолог Дарио Мастрипьери из Чикагского университета пишет: “…c эволюционной точки зрения большие различия в личностях между полами вполне закономерны”44. Если считать это отправной точкой рассуждения, что может быть более закономерным, чем предположение, что любое конкретное половое различие в мозге (или гормонах) служит цели заставить оба пола вести себя по-разному? Легко упустить аргумент, что во многих случаях мужчинам и женщинам нужно вести себя одинаково, чтобы справляться с повседневной жизнью, и эволюция должна была выработать способ, как добиваться этого с относительно разными телами. Люди, стоит отметить, занимают нижние позиции в рейтинге “Удивительные телесные половые различия”. Как говорит социолог из Оксидентал Колледжа Лиза Уэйд, “если бы у нас был столь же выраженный половой диморфизм, как у морских слонов, средний мужчина возвышался бы над средней женщиной на два метра и весил бы двести пятьдесят килограммов”45. Напротив, помимо гениталий, мужские и женские тела совпадают во всем, от гормонов до роста, но существуют средние физиологические различия. Таким образом, если держать в уме, что “мужская нервная система эволюционировала, чтобы наиболее оптимально управлять поведением в мужском теле, то же верно и для женщин”, – как предполагают де Врис и коллега, нельзя считать, что нейробиологические половые различия всегда действуют для создания различий в поведении. Порой они могут быть направлены на их сглаживание46.

Прекрасный пример принципа “компенсации, компенсации, компенсации”47 де Вриса происходит из нейробиологии птичьей трели, недавно объясненной Фаусто-Стерлинг в книге “Пол/гендер: Биология в социальном мире” (Sex/Gender: Biology in a Social World)48. Птичья трель представляет одну из немногих историй успеха связи половых различий в мозге с половыми различиями в поведении. У канарейки, например, зона мозга, отвечающая за “контроль над песней”, больше по объему и более развита у самцов, и это напрямую связано со способностью самцов к пению. Есть сходные мощные половые различия в этой области мозга у другой певчей птицы, у африканского лесного ткача: эта зона в полтора раза больше у самцов. Но неожиданно у этого вида самцы и самки поют вместе, в унисон. Как оба пола поют одну и ту же песню, несмотря на значимые половые различия в контролирующей пение области мозга? Ответ: благодаря половым различиям. У самок экспрессия генов (производство меняющих мозг белков), отвечающих за область пения, происходит гораздо быстрее, чем у самцов, и это компенсирует их более скромную нейронную область. “По сути, – объясняет Фаусто-Стерлинг, – преимущество действия генов отменяет преимущество размера, что приводит к равным певчим способностям”49.

Но все же. Эти пояснения и принципы очень хороши, однако крысы и другие животные не имеют идеально гендерно-эгалитарных стилей жизни. Да, половая дифференциация мозга оказывается гораздо более запутанной, сложной и изменчивой, чем представлялось ранее. Она даже менее “половая”, чем раньше считалось, в том смысле, что пол оказывается лишь одним из многих взаимодействующих факторов и не действует как единичная, четкая, предсказуемая направляющая развития. И тем не менее все это как-то производит типы поведения, которые более свойственны самцам, и типы поведения, более свойственные самкам50.

Это справедливое замечание. Но его легко обойти, так как стабилизирующий буфер, который допускает проявление половых различий в поведении, – это среда51. Несколько десятков лет назад Мур обнаружила, что высокий уровень тестостерона в моче новорожденных крысят мужского пола провоцирует их матерей на аногенитальный контакт – вылизывание, чего она не делает с крысятами женского пола. Это дополнительное вылизывание, как выяснила Мур, стимулирует развитие половых различий в зонах мозга, которые отвечают за базовое поведение спаривания52. Недавно такое материнское вылизывание самцов также связали с эпигенетическими эффектами в мозге и в игровом поведении молодых крыс-самцов, которое является важным предшественником репродуктивного успеха53. Иными словами, поведение матери – важная составляющая развития мозга крыс-самцов и их полового поведения.

Это удивительно. Материнская забота является критическим элементом в эволюционном формировании столь фундаментальной вещи, как мужское половое поведение? Разве в ассортименте генов не должно быть чего-то столь же базового? Но, как онтогенетики указывали на протяжении десятилетий, детеныш не просто наследует гены. Он получает в придачу всю “систему развития”: экосистему, физическую среду и окружение, а также социальную систему, состоящую из родителей, родственников, сверстников и прочих, кто осуществляет важный и надежный вклад в развитие и обучение животного54. Крысенок рождается у матери, которая лижет его аногенитальную область. Примат рождается в среде, где легко доступны фрукты. Иными словами, генетический материал не единственный источник развития. Так почему бы не использовать это? Например, инженеры не утруждают себя проектированием миниатюрных перерабатывателей нефти непросредственно в автомобилях – ведь есть бензозаправки. И точно так же “отбор не поддерживает свойство, компенсирующее потерю фактора развития, если этот фактор вполне доступен”, объясняет философ науки Сиднейского университета Пол Гриффитс55. Например, приматы утратили способность синтезировать витамин С: зачем им беспокоиться об этом, если витамина С полно в окрестных фруктах? А если мать передает детенышу ДНК, а заодно вылизывает ему анус и половые органы, то естественный отбор попросту использует последнее.

Мы с вами не практикуем аногенитальное вылизывание как способ обеспечить разные системы развития для мужчин и женщин. Но список того, что имеется в нашем распоряжении – гендерная социализация, – столь же бесконечен. Едва целеустремленная исследовательница гендера решила, что закончила свой список, как компания Bic выпустила особую тонкую ручку “для нее”, a Oster создала блендер Ironman для мужских нужд измельчения пищи56. У новорожденных незначительные половые различия в средних показателях роста, здоровья и способности к саморегуляции влияют на взаимодействие младенца и матери еще до того, как начинают действовать убеждения родителей о гендере малыша, полагает Фаусто-Стерлинг57. Но именно гениталии – и тут начинается гендерная социализация – обеспечивают наиболее очевидный косвенный путь системы развития, с помощью которого биологический пол влияет на человеческий мозг. Де Врис и Форджер считают, что в итоге через эти косвенные пути пол привлекает набор ресурсов для связанных с воспроизводством целей. Иными словами, он делегирует некоторую работу развития внешним подрядчикам. Все, кто делал ремонт, знают, что чем сложнее проект, тем сильнее конечный результат будет отличаться от изначального представления. Поэтому де Врис и Форджер убеждены, что, когда дело доходит до людей, “при широких социальных взаимодействиях и длительном периоде развития есть множество способов изменить или усилить изначальную «программу»”58.

Это определенно один из уважаемых взглядов на гендерную социализацию. Да, мы почти всегда дарим кукол только девочкам; да, у нас есть двойные стандарты в отношении секса и так далее, и эти социальные факторы действительно важны. Однако в соответствии с этим подходом социальные нормы существуют, потому что они отвечают изначальной “программе”, которой пол одаривает нас: “природа” нанимает “воспитание”59. Но существует ли особая “программа” или результат, до которого мужчины и женщины должны “дорасти”60?

Некоторые нейроспециалисты полагают, что поскольку влияния среды (такие, как материнское поведение) вносят вклад в половые различия в мозге, то этим процессом можно управлять, меняя текущие условия среды во благо индивида61. Для нашего вида эта способность не просто полезна – она жизненно необходима. Разнообразие условий и ролей, к которым мы должны адаптироваться, намного превосходит таковые у любых других существ. Представьте себе разнообразие способов, которыми мы добываем пищу: “Один и тот же генетический набор дает нам арктическое собирательство, тропическое земледелие, пустынное скотоводство – и эта совокупность представляет больше видов пищевого поведения, чем есть во всей остальной таксономии приматов”, – замечают два эволюциониста62. Это критическое различие между нами и другими видами, возможно, лучше всего иллюстрируется реалити-шоу “Обмен женами” (Wife Swap). В этой долгоиграющей передаче зрители наслаждаются беспорядком, который возникает, когда жены из разных социальных классов, разного происхождения, стилей жизни и характеров меняют дома, правила ведения хозяйства, жизни, мужей и детей на две недели, “чтобы узнать, каково это – жить жизнью другой женщины”63. Думаю, я могу сказать, не рискуя оказаться антропоцентричной, что не существует других видов в животном царстве, для которых этой идеи хватило бы на семь сезонов. Другие животные удивительны, конечно, многие очень гибки и адаптивны. Но существует не так много способов быть павианихой. Интерес к перипитиям жизни всевозможных телешоу свидетельствует, по словам эволюционного биолога Марка Пейджела, что мы “единственный вид, населяющий весь земной шар, со стилями жизни столь разнообразными, словно мы сборище разных биологических видов”64. Антропологические, исторические, психологические данные и одна-единственная серия “Аббатства Даунтон” ясно показывают: поведение женщин и мужчин “значительно варьирует в зависимости от ситуаций, культур и исторических периодов”65. И даже когда дело доходит до чего-то столь незамысловатого, как производство нового поколения, мы все равно используем множество способов для этого дела. Мужчина может быть китайским императором с большим гаремом или же счастливо и моногамно женатым британским клерком. Женщина может быть невестой, найденной в другой стране через брачное агентство, или пребывать в активном поиске любовников в рамках разрешенных обществом отношений66. Даже сексуальные предпочтения, хотя они крайне важны для репродуктивного успеха, у разных людей, в разное время и в разных контекстах не ориентированы исключительно на людей противоположного пола. Просто невозможно описать один-единственный стиль жизни, представляющий “мужскую сексуальность” или “женскую сексуальность”. То же верно для родительской заботы: хотя по большому счету материнская забота кажется универсальной, матери и отцы могут быть безалаберными и жестокими или же любящими и внимательными, а культурные нормы меняются от использования кормилиц до кормления грудью по требованию, от школ-интернатов и порки до потакающего воспитания и гиперопеки. И как замечают Вуд и Игли, хотя во всех человеческих сообществах имеется разделение труда по полу, но занятия и распределение ролей зависит от времени, места и обстоятельств, от требований “культурной, социально-экономической и экологической среды”67. Таких многовариантных исходов гораздо проще достичь, если идти по пути развития от пола через социализацию к мозгу (и гормонам, как мы узнаем в следующей главе), чем по жесткому прямому пути от пола к мозгу68.

Действительно, предписывание половых ролей в человеческих сообществах не всегда произвольно: некоторые роли универсально выполняются чаще одним полом, чем другим. Они, предполагают Вуд и Игли, отражают физические различия между полами: в частности, более развитый торс у мужчин и способность женщин вынашивать и, до изобретения молочных смесей, кормить младенцев. Это делает такие задачи, как рукопашная битва и рубка деревьев, более подходящими для мужского телосложения, как и деятельность, которая требуют времени больше, чем периоды между кормлением грудью. Но даже это логичное разделение половых ролей не абсолютно. Иногда, как описывают Вуд и Игли, экология и обстоятельства объединяются и рождают крайне нестереотипные роли. Например, в некоторых обществах охотников-собирателей отцы заботятся о детях, а в других сообществах женщины забивают крупную дичь, или охотятся с собаками и сетями69, или принимают участие в военных сражениях и даже иногда объединяются в женские отряды70.

Это можно объяснить тем, что отчаянные времена требуют отчаянных мер. Но Вуд и Игли заключают: “…свидетельства, что мужчины и женщины порой вовлекаются в гендерно атипичную деятельность, предполагают гибкую психологию, которая не разделяется четко по полу”71. Это приводит нас к возникающему противоречию: насколько различны – или похожи – мужчины и женщины? Заголовок в Live Science “Мужские и женские личности: разные миры или не так уж они и отличаются?” метко отражает диапазон возможных мнений. И конечно, мы спорим об этом больше, чем, скажем, о том, что собаки с Сатурна, а кошки с Нептуна, потому что пол кажется основой того, как мы должны относиться к своему статус-кво.

Достаточно бесспорно (хотя до многих популярных авторов эта информация еще не дошла), что по большей части половые различия, лежащие в основе поведения – различия в мышлении, речи, социальных и личностных чертах и в психологическом благополучии, – относительно невелики. Психолог Дженет Хайд привлекла внимание к этому важному моменту в теперь уже классической статье, предложившей “гипотезу гендерных сходств”72. Она сделала обзор 46 работ с метаанализом данных по половым различиям в фундаментальных составляющих поведения. Метаанализ – это статистическая обработка опубликованных и неопубликованных исследований по определенной теме, объединение данных, которое дает более надежную оценку происходящего. Так ученые подсчитывают полезную статистику, известную как “величина эффекта”. Она не только показывает, есть ли различие между двумя группами, но и насколько велико это различие, если оно существует. Половые различия, в конце концов, могут значить что угодно, от “почти все женщины набирают больше баллов, чем все мужчины” (ситуация, когда величина эффекта около з) до “существует вероятность 56 %, что женщина, выбранная случайным образом, получит больше баллов, чем случайно выбранный мужчина”. Это гораздо менее впечатляющее различие отразится в величине эффекта около 0,2.

Хайд обнаружила, что более 3А половых различий, отраженных в этих метааналитических статьях, были либо крайне малы (0,1 и менее), либо малы (0,35 и менее), то есть почти в 40 % случаев, если выбрать случайным образом мужчину и женщину, балл женщины будет более “мужским”, чем у мужчины, и наоборот73. (Если различий в средних показателях между полами не наблюдается, это случится в 50 % случаев.) Это включало такие навыки, как решение математических задач и понимание прочитанного, и такие качества, как состязательность в переговорах и межличностный стиль лидерства. В повторном исследовании спустя 10 лет Хайд объединила 106 метааналитических работ по теме половых различий и столь же уверенно подтвердила гипотезу гендерного сходства74.

Недавно придумали исследовать не только половые различия в одной переменной, но целый паттерн в наборе переменных. В новом исследовании Бобби Кэротерса и психолога из Рочестерского университета Гарри Рейса показано, что люди часто стереотипно набирают сходные баллы по одним переменным и противоположные баллы по другим связанным переменным. Иными словами, они не могут быть четко разделены по категориям “маскулинность” и “феминность”, но распределены по континууму75. Как пишут исследователи, “хотя существуют средние различия между мужчинами и женщинами, эти различия не поддерживают идею, что «мужчины такие, а женщины эдакие»”. Однако “эти половые различия могут быть лучше поняты как индивидуальные различия в отдельных свойствах, а не как набор общих различий, который следует из пола опрашиваемого”76.

Другой аспект этого спора заключается в том, что старый аргумент, будто половое неравенство можно объяснить женской умственной неполноценностью, сменился на утверждение, что это неравенство проистекает из половых различий в ценностях и интересах. Дело не в том, что женщина не может вести себя как мужчина, просто по своей натуре она этого не хочет. И все же в противоположность перспективе Тестостерона Рекса половые различия в “мужских” ценностях (социальный статус, престиж, контроль и доминирование над людьми и ресурсами, личный успех) и в “женской” ценности заботы о любимых слишком малы77. Эти приоритеты не выбиты в камне. Исследовательский центр Пью в Соединенных Штатах, например, недавно сообщил, что молодые женщины превзошли мужчин по значимости для них успеха на высокооплачиваемой должности, при этом оба пола считают, что быть хорошим родителем и состоять в крепком браке важнее прибыльной работы78.

Но, возможно, вы подумали, что стремление женщин к равному труду очень похвальны, однако только у мужчин есть необходимая безжалостность, чтобы пробиваться вперед. Это старая сказка: дескать, эволюционная динамика диктует, что плохой парень доминирует и потому получает девушку, и, соответственно, мужчины от природы склонны быть более агрессивными, чем женщины. По правде, эта цепочка рассуждений вызывает серьезные вопросы79. Но, даже если отбросить их в сторону, довод не имеет силы. Неудивительно, но наибольшие половые различия в агрессии проистекают из физического разнообразия. (Вы угадаете два раза из трех, мужчина перед вами или женщина, основываясь на том, выше или ниже среднего склонность человека к физической агрессии80.) Но вот два факта о вашей профессии, которые, за некоторыми исключениями, почти всегда оказываются верными. Во-первых, мужчины преобладают на главных и престижных должностях. Во-вторых, они попадают на них не благодаря большей склонности бить людей в нос. Я не о том, что на работе все играют по правилам. Но результаты метааналитических исследований показывают, что половые различия в вербальной агрессии малы либо умеренны. (А кое-где, например в деревне Гапун в Папуа – Новой Гвинее, типичные половые различия инвертированы: женщины знамениты цветастыми агрессивными тирадами, которые они обрушивают на тех, кто им досадил81.) Что до косвенной агрессии, цель которой “исключить из социума или повредить социальному статусу жертвы”82, не запачкав кровью костюм, то эта агрессия скорее свойственна женщинам83. Короче говоря, половые различия в агрессии не помогают нам объяснить профессиональный статус-кво.

Конечно, в профессиональных интересах половые различия более значимы. В предыдущей книге, “Гендерные заблуждения” (Delusions of Gender), я внимательно изучила свидетельства, которые, по идее, должны доказывать, что эти интересы “встроены” в мозг. В соответствии с данными одного часто используемого опросника, более 80 % мужчин сообщают о большем интересе к “предметам”, а средняя женщина гораздо больше увлечена взаимодействием с “людьми”84, и это проявляется в профессиях, которые женщины выбирают в последние 30 лет85. Однако психолог Вирджиния Вэлиан заметила, что обозначение сферы как “предметной” или “человеческой” не делает ее таковой. Например, три субшкалы в опроснике, которые составляют “предметную” сферу, требуют очень широкой трактовки “предмета”: включая “глобальную экономику, теорию струн, умственные представления или теннис” – и термин становится “пустым”86. Вэлиан также полагает, что предубеждение о том, какой пол взаимодействует с предметами, повлияло на сочинение утверждений опросника. Почему, например, такая деятельность, как “разобрать и заново собрать наряд” или “попытаться воссоздать блюдо, попробованное в ресторане”, не появляется в этих шкалах?87 Вэлиан замечает, что оба пола искусственно разделяются, когда их разносят по категориям либо “люди-предметы”, либо “люди-люди”. По сути, интерес к предметам не мешает интересоваться людьми, и наоборот. Многие мужчины и женщины, разумеется, интересуются и тем и другим, иначе они не смогли бы выполнять свою работу. Например, я не позволю брать у меня кровь медсестре, какой бы она ни была участливой, если она совершенно не интересуется механикой шприца. И я не поручу ремонт дома строителю, которому совершенно не интересна тонкая психология его ремесла88.

Одно возражение на утверждения, что пол не слишком хорошо предсказывает, проявит ли человек “мужественность” или “женственность” в той или иной черте, заключается в том, что обычно скромные различия все же приводят к чему-то значительному. Нейробиолог Ларри Кэхилл, как мы уже знаем из введения, предполагает, что аргумент, будто оба пола похожи, потому что большинство различий невелики, “это как заключить после тщательного осмотра стекол, шин, поршней, тормозов и прочего, что мало что отличает «вольво» от «корвета»”89.

Однако в такой цепочке рассуждений есть недостаток. На протяжении многих десятилетий исследователи предполагали, что мужественность и женственность – это крайние точки одного измерения: очень мужественный человек соответственно крайне неженственен, и наоборот. По сути, это предположение было встроено в дизайн первой систематической попытки измерить маскулинность и феминность – в новенький опросник из 456 утверждений с осмотрительно туманным названием “Опрос-анализ отношений и интересов”90. Опрос выдавал один показатель, который помещал каждого индивида на определенную точку на единственной линии маскулинности-феминности. Так, например, если вы чувствовали, что слово “нежный” больше всего подходило к слову “любящий” или “добрый”, вы теряли балл (конечно же!) за то, что оказывались феминным. Напротив, если ваш разум несентиментально склонялся к тому, чтобы объединить “нежный” с “мясом”, то, возможно, вам трудно добиваться вторых свиданий, но вы хотя бы получали очко за маскулинность.

Только в 1970-х годах это предположение было ниспровергнуто разработкой двух новых шкал91. Они используются до сих пор и отдельно оценивают “маскулинные” черты “инструментальности” (такие качества, как уверенность в себе, независимость и состязательность) и “феминные” черты “экспрессивности” (такие, как эмоциональность, нежность, теплота и забота о других). Обнаружилось, что можно быть одновременно инструментальным и экспрессивным или не быть ни тем ни другим. Если вернуться к метафоре автомобилей Кэхилла, можно одновременно получить безопасность, надежность и место в багажнике “вольво” для закупок еды на неделю и мощь, статус и острые ощущения от “корвета”. Или – и тут я подчеркиваю для владельцев “вольво” и “корветов”, что комментарии, которые последуют, сделаны исключительно в педагогических целях – можно одновременно иметь неуклюжесть “вольво” и дороговизну “корвета”. Но даже эта двухмерная модель гендера сейчас считается слишком простой. Корреляции среди маскулинных и феминных черт часто слабы или даже отсутствуют. Если у вас есть одна маскулинная черта, это не значит, что есть и другая, и то же верно относительно феминных черт92.

Иными словами, различия между мужчинами и женщинами могут не “складываться” логичным образом, создавая два типа человеческой натуры; скорее, как и с половыми различиями в мозге, они создают “мозаику” личностных черт, отношений, интересов и поступков: какие-то из них более распространены среди мужчин, чем среди женщин, какие-то – наоборот. Джоел и коллеги проверили эту идею, опираясь на три крупных массива данных, и использовали тот же подход, который применяли к мозгу. Даже после изучения лишь 25 типов поведения с умеренными и высокими половыми различиями (включая такие атрибуты, как общение с матерью, озабоченность своим весом, склонность к нарушению закона, а также отчетливо стереотипные деятельности, такие как игра в гольф и использование косметики) выяснилось, что от 55 до 70 % людей (в зависимости от выборки) имели мозаику гендерных характеристик, по сравнению с менее чем i % тех, у кого были только “маскулинные” или только “феминные” черты.

Это делает представление о женском и мужском характере столь же неубедительным, как и представление о женском и мужском мозге. Какую из многих комбинаций черт, наблюдающихся у мужчин, следует считать мужской натурой? Что это значит – говорить, что “мальчики останутся мальчиками”, или спрашивать, почему женщина не может быть сильнее похожа на мужчину? Какой мальчик? Какая женщина и какой мужчина?

Эти результаты неудобны для тех, кто хочет верить, что два пола “естественно” сегрегированны в разных профессиях и ролях из-за различной природы или из-за легкого преимущества одного пола над другим, в целом или по определенной черте. Производительность труда, оплачиваемая или нет, зависит от набора разных навыков, черт, интересов и ценностей. Люди просто не могут сделать карьеру, хорошо умея только что-то одно, например распознавать эмоции, сочувствовать или стучать кулаком по столу. Более того, для большинства профессий не существует одной идеальной комбинации черт характера, навыков и мотиваций, но есть диапазон, в котором все они могут в равной степени соответствовать профессии. Поэтому не все на вашем уровне, в вашей роли, в вашей профессии такие же, как и вы. И если вы хотите, скажем, блеснуть аргументом, что женщины просто психологически более подходят для заботы о маленьких детях, вы подписываетесь под утверждением, что невероятно разнообразная женская гендерная мозаика гораздо чаще совпадает с многообразной мозаикой заботы о маленьких детях, чем невероятно разнообразная мужская гендерная мозаика. Я не говорю, что такой аргумент нельзя приводить. Но я бы посоветовала вам подумать, как вы с ним справитесь.

“Нет никакого сомнения, что биология, через эволюцию и генетику, сделала мужчин и женщин разными”93. Такой ответ дает книга Уолперта на вопрос, заданный в названиях для Великобритании и США: “Почему женщина не может быть сильнее похожа на мужчину?” (Why Can’t a Woman Be More Like a Man?) и “Почему мужчина не может быть сильнее похож на женщину?” (Why Can’t a Man Be More Like a Woman?). Но, как проницательно замечает Вэлиан в журнале Nature, “оба названия предполагают возражение: всякое возможно”94. И как мы убедились, хотя существуют различия в средних показателях между полами, сами фразы “похож на женщину” и “похожа на мужчину” имеют мало смысла на уровне мозга и поведения.

Это не простая семантика или академическая придирка. Когда маленьких детей и взрослых просили объяснить фразы вроде “Мальчики имеют в крови вещество, которое называется «фибриноген»” или “Мальчики очень хорошо танцуют танец под названием «квиббинг»”, объяснения, которые они выдумывали, отличались от тех, которые они давали для фраз “У этого мальчика в крови присутствует фибриноген” или “Этот мальчик очень хорошо танцует квиббинг”. Обобщенные фразы чаще провоцируют объяснения, основанные на предположениях, что иметь фибриноген в крови или быть успешным в квиббинге, что бы то ни значило, фундаментально – часть подлинной мужской или женской природы. “Я думаю, это гормон, который есть у мальчиков, потому что он записан в мужской ДНК”, – был ответ одного студента о фибриногене в крови. “Мальчики в целом сильнее девочек, а квиббинг, похоже, требует силы”. Напротив, конкретные утверждения приводили к относительно большему числу “необщих” объяснений, которые раскрывали эти характеристики как разовые, возможно, даже как проблему или как вызванные внешними причинами, такими как практика или тренировка: “Это танцевальный стиль, в котором этот мальчик упражнялся и преуспел”95.

Когда мозаику большинства мелких средних различий беспечно сплющивают в одномерных обобщенных утверждениях – что мужчины такие, а женщины эдакие, напрашивается естественный вывод, что мы говорим об универсальных характеристиках, которые “центральны, глубоки, стабильны, врожденны – словом, «неотъемлемы»”96. Когда мы говорим, думаем или пишем утверждения вроде: “Мужчины более состязательные, доминантные и рисковые, в то время как женщины более заботливые”97, это соблазняет разум обратиться ко всемогущему Т и всесильной Y из обзора Кейси – к полу – как главной, движущей причине, которая направляет нас по одному из двух путей. Но перекрывающиеся, подвижные, многомерные, идиосинкратические мозаики, формирующиеся в результате полового развития, указывают на совместное непрерывное воздействие множества мелких событий98. Пол не определяет мужскую и женскую природу, и в следующей главе мы обратимся к риску и состязательности, чтобы закрыть этот вопрос.

Глава 5

Застенчивые парашютисты

Моего старшего сына всегда притягивала опасность. Шести месяцев от роду он перекатился через всю гостиную, чтобы поближе изучить дрель, которую его отец (простительно думавший, что пять метров – безопасная дистанция между инструментом и младенцем, который еще даже не умеет ползать) положил на пол. Уже начав ходить, в гостях он за пять минут обнаружил ящик с кухонными ножами, которые маленький хозяин дома Гарри не мог найти за два года своей жизни, и начал жонглировать содержимым. Дошкольником, когда бы я ни брала его в игровые центры – эти яркие памятники детской безопасности, – мой сын привычно находил способ подвергнуть себя опасности. В 10 лет я оставила его счастливо увлеченным обычно безопасной деятельностью – замешиванием теста, но вернувшись спустя пять минут обнаружила, что он готовится бросить в эту смесь ревущий фен. Как он спокойно объяснил, он забыл растопить масло, прежде чем добавить его в миску, и пытался исправить ошибку.

Признаюсь, порой я гадала, за что мне выпала такая участь – воспитывать ребенка, столь наплевательски относящегося к риску, и окажется ли это в итоге благословением или проклятием. В оптимистичные дни я воображала, как он пожинает невероятные плоды: скажем, после десятилетий опасных экспериментов изобретает машину времени. Но в мрачные моменты я предвижу гораздо более безрадостную судьбу с финалом в покойницкой. Хотя поборники взглядов Тестостерона Рекса, разумеется, не разделяют мою озабоченность первенцем и его будущим, они, как мы видели во введении, заинтересованы в идее риска как неотъемлемо мужской черте. Они сочли бы каждую из смертельных ошибок моего сына успешным проявлением эволюционного отбора: ничтожное утешение, скажу я вам, когда вы подстригаете опаленную челку своего ребенка и надеетесь, что гости на барбекю не будут задавать слишком много вопросов. Недавно в Rady Business Journal экономисты Моше Хоффман и Эрец Йоели привели знакомую цепочку рассуждений:

Когда самцы больше рискуют в поисках еды, изгнании соперников и борьбе за территорию, они вознаграждаются десятками, даже сотнями партнерш и многочисленными потомками. Игра стоит свеч! Для самок это не так1.

Десятки? Сотни? Конечно – если вы паук или предводитель древней монгольской империи. В то время как аргументы Хоффмана и Йоели в основном относятся к части “борьбы” дарвиновской теории полового отбора (внутриполовой отбор), другие исследователи полагают, что риск добавляет мужчинам привлекательности – это “очаровательная” часть дарвиновской теории (или, иными словами, межполовой отбор). Психологи Майкл Бейкер-младший и Джон Мейнер объясняют:

Среди мужчин рискованное поведение имеет смысл для демонстрации потенциальным партнершам таких качеств, как социальное доминирование, уверенность, амбициозность, ловкость и острота ума. Все они высоко ценятся у женщин, которые ищут романтического партнера2.

Но для женщин таких выгод риска не существует. Все потому (авторы стараются быть как можно более тактичными), что “мужчины склонны желать женщин, обладающих качествами, сигнализирующими о высокой репродуктивной способности (например, молодость), а не качествами, свидетельствующими о рискованном поведении”3. Иными словами, пока волосы блестят, кожа гладкая, а соотношение объема бедер к талии приятно для глаз, то низкая самооценка, апатия, некомпетентность и глупость – сущие пустяки, которыми, с мужской точки зрения, легко можно пренебречь.

После ссылки на старинную версию полового отбора для утверждения эволюционного императива мужского рискованного поведения следующий очевидный шаг – заявить, что риск вносит основной вклад в устойчивое половое неравенство, помогая объяснить, почему слава, удача и руководящие посты непропорционально присваиваются мужчинами. Хоффман и Йоели, например, пишут:

…акции дают более высокий средний доход, чем облигации, и состязательные профессии могут быть весьма прибыльными. Эти выгоды делают гендерные различия в предпочтениях риска ведущей причиной гендерных различий на рынке труда4.

Ссылка на состязательные профессии указывает на связанное с этим объяснение профессионального неравноправия, которое в моде в экономическом сообществе: конкуренция. Конкуренция также включает риск, так как исход неясен, а возможные выгоды должны быть взвешены против затрат участия и поражения5. Поэтому:

На протяжении последнего десятилетия экономисты стали все больше интересоваться, могут ли гендерные различия в склонности к конкуренции объяснить, почему существуют различия на рынке труда. Если женщины менее склонны конкурировать, они могут меньше стремиться к продвижению по службе или работе в преимущественно мужских и состязательных сферах6.

Это оставляет загадки, которые требуется разрешить: например, значительный интерес молодых британских женщин к конкуренции за места на весьма состязательных медицинских и стоматологических факультетах, где к тому же в последнее время женщин немного больше, чем мужчин7. Но даже оставив в стороне эти вопросы, подробный разбор этого популярного представления о готовности к риску как неотъемлемо мужской черте обнаруживает, что почти каждое допущение, на котором оно основывается, ошибочно.

Хотя элемент неопределенности есть во всем, что мы делаем, этот факт вряд ли сделает посещение супермаркета более увлекательным. Рискованное поведение в повседневном понимании – это деятельность, которая потенциально позволяет нам достичь желаемой цели или блага, но она также может привести к неудаче. В итоге мы можем потерять что-то, что у нас было или было бы точно (сбережения на обучение детей, незапятнанная репутация, стабильный доход от государственных облигаций, левая рука), или, несмотря на затратные усилия, мы можем не достичь чего-то, на что надеялись (свидание, пенсионные накопления, престижное повышение, золотая медаль, самая продаваемая в мире феминистская научно-популярная книга). Давно считалось, что склонность к риску – стабильная личностная черта, то есть конкретный индивид в повседневной жизни будет устойчиво стремиться к риску или избегать его. В самом деле, многие годы психологи использовали методики измерения склонности к риску, которые подсчитывали готовность личности к риску в различных областях (здоровье, инвестиции, карьера), чтобы получить общий балл риска8. Многие экономисты между тем изучают рискованное поведение, предлагая участникам исследований серию тщательно продуманных лотерей, в которых люди выбирают между, скажем, верными 5 долларами или шансом в 80 % получить 10 долларов. Очевидно, предполагается, что таким образом экономисты могут вычислить профиль склонности к риску9.

Давнее мнение, будто всех людей можно аккуратненько расположить на едином континууме от “самых рисковых” до “избегающих риска”, хорошо соответствует ожиданию, что “вкус к состязанию и риску – это возникший в процессе эволюции аспект мужской психологии и результат полового отбора”10. Мужчины исходя из этого взгляда в основном скопились на стороне рисковых, а женщины – на стороне осторожных.

Однако на протяжении десятилетий появлялись факты, указывающие, что склонность к риску не одномерная личностная черта: напротив, существуют “покупающие страховку игроки” и “застенчивые парашютисты”, как выразилась группа исследователей11. В одном исследовании, например, рассматривались предпочтения рискованных выборов более чем 500 коммерческих руководителей: деловые и личные инвестиции, дилеммы о сложных финансовых выборах, объем их личных средств, вложенных в рискованные предприятия, а также нефинансовые риски. Очевидно, будь склонность к риску стабильной личностной чертой, человек, обычно принимающий рискованные решения в одной сфере, отличался бы склонностью к риску и в других областях. Но это было не так. Рискованность личной финансовой стратегии руководителя, например, ничего не говорила о том, как он поведет себя в контексте деловых инвестиций12.

Чтобы изучить этот удивительный вопрос более пристально, исследователь из Колумбийского университета Элке Вебер и ее коллеги опросили несколько сотен американских студентов, насколько склонны те рисковать в шести разных сферах: азартных играх, финансах, здоровье, отдыхе, общении и этике. Склонность к риску не была однозначна: человек, который с радостью просаживал недельный заработок на скачках, не был более склонен прыгнуть с моста на тарзанке, вкладывать в спекулятивные акции, просить начальника о повышении, заниматься сексом без презерватива или воровать кабельные каналы, чем человек, который скорее спустит долларовые купюры в туалет, чем поставит их на лошадь13. Ученые пришли к тому же выводу несколько лет спустя в исследовании, в котором набирали участников на основе их склонности к определенному типу риска: парашютистов, курильщиков, азартных игроков, членов биржевых клубов. И вновь склонность к риску в одной сфере не распространялась на другие области. Так, игроки, скажем, являлись наиболее рисковыми личностями, когда дело касалось ставок. Но они рисковали не более, чем другие группы, включая группу не склонных рисковать здоровьем апологетов фитнеса, когда дело касалось отдыха или инвестиций14.

Чтобы увидеть проблему, которая вытекает из результатов этих исследований для идеи о склонности к риску как неотъемлемой мужской черте, задайте себе вопрос, кто “настоящие” мужчины с сформированной процессе эволюции мужской психологией: парашютисты или трейдеры? Ожидание, что Тестостерон

Рекс создаст разносторонне рискового парня, подразумевается в замечании Хоффмана и Йоели о том, что мужчины “более склонны [чем женщины] погибнуть в автоаварии, ускоряясь на «феррари», который они купили, заработав на фондовой бирже”. Но, как мы только что убедились, беспечный водитель “феррари” может предпочитать безопасные облигации рискованным акциям (этот гипотетический придурок, возможно, унаследовал свое богатство). Чистейший, незамутненный смельчак, без сомнения, существует, но такие люди – статистические исключения из общего правила: люди поразительно уникальны и многогранны, когда дело касается риска.

Итак, благодаря чему человек склонен рисковать в одной области, а не в другой? Оказывается, рисковые люди менее негативно воспринимают риски и более позитивно – выгоды, как обнаружили Вебер и коллеги15. Исследование парашютистов, игроков, курильщиков и биржевых трейдеров приводит к такому же заключению. Рисковые люди не любили риск сам по себе, точно так же, как не любили его избегающие рисков апологеты фитнеса. Скорее они видят больше выгод в конкретной сфере рисков, и это объясняет, почему они действуют, пока другие отсиживаются в тиши и покое. Похожим образом, в пику здравому смыслу, предприниматели не отличаются более рискованным отношением, чем другие – к возможности потерять крупные суммы денег: скорее у них выше уверенность, что они их не потеряют16.

Вообще, люди в целом скорее избегают рисков17. В это, может быть, трудно поверить. Однако автор “Рискуя” (Chancing It) Ральф Кейз пришел к тому же выводу, основываясь на подробных интервью о риске с людьми, многое испытавшими в жизни. В числе его собеседников был канатоходец Филипп Пети, знаменитый своим умопомрачительным проходом по канату, протянутому на высоте 400 метров между башнями-близнецами Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Однако Пети с жаром убеждал Кейза, что он “абсолютная противоположность сорвиголовы”, решительно утверждал, что “ни при каких обстоятельствах он не назвал бы себя рисковым человеком”18. Я вспомнила эти слова на экстравагантном шоу фокусников, которое смотрела недавно с детьми. В мелодраматической финальной сцене иллюзиониста заковали в наручники, подвесили вниз головой и заперли в тесном стеклянном аквариуме с холодной водой, вооружив только маленькой булавкой, с помощью которой он вырвался на свободу. Пока мы благодушно наблюдали за происходящим с удобных кресел, конферансье живописал нам крайнюю опасность ситуации. Но, очевидно, все взрослые в театре закрыли бы детям глаза ладонями, если бы существовала хоть малейшая вероятность, что представление закончится утоплением на сцене. Приведу чуть менее яркий пример правила, что риск – в глазах смотрящего: мы с отцом и сестрой исправно пугаем гостей, приходящих к нам на ужин, нашим легкомысленным отношением к здоровью и безопасности хранения и приготовления пищи. Вопросы вроде “Где у вас доска для мяса?” от желающих помочь гостей неизменно встречают пустые, непонимающие взгляды. Но никто из нас, Файнов, не думает, будто мы играем с огнем, когда режем овощи на доске, измазанной сырой курятиной. Мы просто глубоко убеждены (и пока вполне оправданно), что кишащие на ней микробы не чета отъявленно крепкой конституции Файнов.

Ключевой момент заключается в том, что “риск в любой конкретной ситуации по определению субъективен, разнится от человека к человеку”19. Просто невозможно оценить “объективные” характеристики рискованной ситуации, а потом определить готовность человека к риску на основе его решения. Опять-таки это резонирует с выводом Кейза. “Вновь и вновь, – пишет он, – я обнаруживал, что те, кто очевидно брали на себя большой риск, при ближайшем рассмотрении рисковали лишь чем-то малым, незначительным”20. Он задает риторический вопрос, который подчеркивает субъективность потенциальных потерь и выгод: “Если вы рискуете жизнью, которую не цените, является ли это риском?”

Важность субъективности в восприятии опасностей и выгод во всем пышном многообразии рискованного поведения оказывается столь же значимой для понимания половых различий. В противоположность устоявшемуся мнению мужчины и женщины, как обнаружил Вебер с коллегами, имеют сходное отношение к риску. При одинаково субъективно воспринимаемых рисках и выгодах они были одинаково склонны испытать судьбу. Когда мужчины и женщины действительно различаются в склонности к риску, это оттого, что они воспринимают риски и выгоды по-разному21. Итак, правда ли, что мужчины по своей природе воспринимают опасности более позитивно и, соответственно, более склонны рисковать? Тщательный анализ фактических половых различий в рискованном поведении обнаруживает важные нюансы, которые делают это объяснение непригодным.

Хорошей отправной точкой является обширный метаанализ, который сопоставил исследования различий в рискованном поведении между мужчинами и женщинами в разных областях (гипотетические выборы, выпивка, наркотики, секс, вождение) и в пяти разных возрастных группах от детства до взрослости22. В результате этого анализа обнаружилось, что в среднем мужчины более склонны к риску, чем женщины. Но около половины различий были весьма умеренны, а в 2о % случаев они даже указывали в “неверном” направлении (что к риску более склонны женщины). Метаанализ также показал, что различия меняются в зависимости от возраста и типа риска. Например, исследования молодых людей 18–21 лет показали, что юноши в среднем были чуть более склонны к распитию алкоголя и употреблению наркотиков, а также к незащищенному сексу. Но в группе людей постарше ситуация кардинально менялась. Не существовало очевидной схемы влияния возраста на половые различия. Это удивительно: если рискованное поведение возникло, чтобы увеличить репродуктивный успех, можно было бы ожидать особенно яркого расхождения в поведении полов после отрочества. Исходя из этого исследователи заключили, что традиционный взгляд на рискованное поведение как на мужскую черту требует пересмотра, так как “не похоже, что рискованное поведение… проявляет себя явно и устойчиво в разных возрастах и контекстах”23.

Поскольку мужское рискованное поведение преобладает только в некоторых сферах, а также учитывая несовершенный мир, в котором люди могут погибнуть и гибнут, падая с кровати или случайно проглотив зубочистку, исследователи вынуждены принимать решения о том, какого рода риски они будут изучать. Так как рискованное поведение тесно связано в наших представлениях с мужественностью, легко пропустить то, что не попадает в опросники. Как насчет удивительно опасного спорта – чирлидерства, или скачек на лошади галопом по полю, или бинго? Экономист Джули Нельсон из Университета Массачусетса в Бостоне замечает, что, хотя женщины привычно берут на себя риски, это часто пролетает мимо радаров исследователей24. Например, бросить работу после рождения ребенка – значительный экономический риск, ведь число разводов приближается к 50 % от числа браков. Поход на свидание может закончиться изнасилованием. Уйти от мужа – это риск, финансовый, социальный и эмоциональный. В США беременность в 20 раз чаще приводит к смерти, чем прыжок с парашютом25. И просто надевая утром туфли с высоким каблуком, женщины увеличивают риск необратимого повреждения сухожилий ног, остеоартрита коленей, подошвенного фасциита, ишиаса26 и (если вы простите мне еще один специальный термин) болезненного и постыдного “падения-прямиком-лицом-в-грязь”27. И это не говоря о том, что существующие оценки половых различий в рисковом поведении не информативны, не интересны и не соответствуют действительности. Однако они также отражают подспудные гендерные предположения о том, что такое рискованное поведение. Регистрируемый гендерный разрыв в рискованном поведении несомненно сузился бы, если бы исследователи стали включать в опросники больше пунктов вроде “Насколько вероятно, что вы испечете впечатляющее, но сложное суфле?”, “…рискнете получить ответную тираду женоненавистника, написав феминистское заявление?” или “…будете учиться ради денежной карьеры, в которой высока вероятность половой дискриминации и травли?”.

В самом деле, существуют исключения из понятия рискованного поведения как мужской черты. Несколько исследований обнаружили, что женщины как минимум столь же часто, как и мужчины, готовы рисковать отношениями (например, заявлять, что они расходятся с друзьями во вкусах, или не соглашаться с отцом по важному вопросу) 28. Также было выявлено, что женщины чаще, чем мужчины, склонны сообщать о готовности к риску в ситуациях, когда есть малый шанс выгоды при малых фиксированных затратах (например, попытаться продать уже написанный сценарий в голливудскую студию или позвонить на радиостанцию во время акции, в которой каждый двадцатый участник получает деньги)29. Так почему восприятие рисков и выгод различается между полами в одних сферах, но не в других? Один очевидный ответ – что некоторые действия (как незащищенный секс или чрезмерные возлияния) могут быть объективно более опасными для женщин. Исследователи рисков также обнаружили, что знания и осведомленность в определенной сфере снижают восприятие риска30. Вероятно, мужчины оказываются более сведущими в некоторых рискованных видах деятельности, отражаемых в опросах (таких, как ставки на спорт, финансовые вложения, езда на мотоцикле).

Суть в том, что за нашими выборами скрывается “бурная смесь причин”, как выражается правовед Касс Санстейн из Гарвардского университета: “…стремления, вкусы, физиологические состояния, реакции на существующие роли и нормы, ценности, суждения, эмоции, побуждения, убеждения, капризы”31. Поэтому, утверждает Санстейн, мы чувствительны не только к материальным выгодам и затратам, когда совершаем выбор, но и к менее осязаемым последствиям конкретного решения для самооценки и репутации. В гендерно-дифференцированном мире эти последствия неизбежно различны для женщин и мужчин (вспомните, например, разные ожидания о сексуальном наслаждении и разные последствия для репутации от случайного полового контакта, как обнаружилось в исследовании Терри Конлей и ее коллег, описанном в главе 2). Это убедительно иллюстрируют исследования, посвященные восприятию опасностей от технологий, окружающей среды и образа жизни (например, ядерный потенциал, разрушение озонового слоя и курение). Эти работы устойчиво показывают, что женщины выше оценивают риски подобных факторов для себя, семьи и общества32. Например, Джеймс Флинн и коллеги опросили более 15 000 американских семей и обнаружили, что женщины в среднем воспринимали все риски как более высокие33. Тестостерон Рекс объяснил бы, что женщины, нянчащие драгоценных отпрысков, в процессе эволюции стали более осторожно относиться к угрозам физическому здоровью. Однако Флинн и коллеги разделили выборку по этнической принадлежности и полу и выяснили, что одна подгруппа выделялась среди остальных. Для белых мужчин, по сравнению с остальными группами, включая небелых мужчин, общество представлялось значительно более безопасным. То, что изначально казалось половыми различиями, в действительности было различиями между белыми мужчинами и всеми остальными.

Далее Флинн и коллеги установили, что это была конкретная подгруппа белых мужчин, которые так небрежно относились к рискам: они были хорошо образованны, богаты, консервативных взглядов, а также гораздо больше доверяли государственным институтам и властям и являлись противниками лозунга “Власть народу”. Несколько исследований воспроизвели этот так называемый “эффект белого мужчины” в других крупных американских выборках34, и данные показывают, что это “не столько «эффект белого мужчины», сколько «эффект белого мужчины-индивидуалиста, поддерживающего иерархичность общества»”35.

Любопытно, что в недавнем исследовании, проведенном в Швеции, стране, отличающейся более высоким социальным эгалитаризмом и гендерным равенством, не удалось обнаружить “эффект белого мужчины”. Национальный опрос почти 1500 семей обнаружил, что – при прочих равных данных и разительном контрасте с американскими – шведские мужчины и женщины имели очень сходные представления об опасностях, связанных с образом жизни, средой, технологиями, здоровьем и обществом36. Вместо этого опрос показал просто “эффект белого человека”, то есть люди иностранного происхождения, подверженные маргинализации и дискриминации, оценивали риски выше, чем коренные шведы.

В попытках объяснить, как место в обществе и социальная идентичность могут настолько сильно влиять на восприятие риска, полезно помнить, что люди часто позволяют чувствам брать верх при оценке соотношения затрат и выгод. Чем больше нам что-то нравится (будь то непастеризованный французский сыр, прививки или аборты), тем больше мы склонны преуменьшать опасности и акцентировать выгоды. Напротив, если нам неприятны какая-то деятельность или явление, мы “склонны выносить обратное суждение: о высоком риске и малой пользе”37. Политические взгляды – мощный источник сильных эмоций, когда речь заходит об опасностях, и бывает так, что люди воспринимают риск таким образом, чтобы защитить свои социальную идентичность, роль и статус:

Возможно, белые мужчины видят меньше опасностей в мире, так как они создают большинство этих рисков, управляют ими, контролируют их и извлекают из них выгоду. Возможно, женщины и небелые мужчины воспринимают мир как более опасный, так как во многих случаях они более ранимы, извлекают меньше пользы из технологий и институтов и у них меньше власти и контроля38.

Эта точка зрения была ярко продемонстрирована статистическим курьезом, вдохновленным словами Нельсон, что мы склонны, “думая о риске, думать о мужчинах’’. Правовед Дэн Кэхэн из Йельского университета показал, что, когда спрашивают о рисках для здоровья, безопасности или богатства, связанных с высокими налогами на бизнес, приходит черед быть оптимистичными для женщин и меньшинств. Это, как он замечает, прекрасно иллюстрирует взгляд Нельсон:

Это подтверждает, что мужчины терпимей к риску, чем женщины, только если предположения о том, что считать “риском”, исключают из оценки разного рода явления, которые до чертиков пугают белых мужчин (или, по крайней мере, индивидуалистичных мужчин, поддерживающих иерархичность общества)39.

В США эффект белого мужчины, рассмотренный параллельно восприятию риска коренными шведскими мужчинами и женщинами, предполагает, что, по крайней мере, иногда причина кроется в различном положении в обществе, идентичностях и опыте мужчин и женщин, а не в неких устойчивых несходствах биологии, лежащих в основе половых различий. Это важный момент, так как мы видели, что именно субъективное восприятие обусловливает половые различия в рискованном поведении. Идея, что женщины в процессе эволюции стали биологически предрасположены замечать больше опасностей для здоровья, интуитивно правдоподобна, но она оказывается просто неверной. Как говорят исследователи, которые первыми описали эффект белого мужчины, “биологические факторы применимы к небелым мужчинам и женщинам так же, как и к белым”40.

Не менее важно, что социальные идентичности неотделимы от социальных норм. Эти нормы, как отметил Санстейн, играют ключевую роль в принятии решений. В самом деле, психологи Кэтрин Рон и Кэтлин Вохс убедительно доказывают, что люди порой превозмогают сильное желание избежать рискованного, но социально ожидаемого поведения (употребления алкоголя, наркотиков, занятия сексом, насилия), чтобы “не отставать” от других41. Гендер, конечно, богатый источник норм, которые по-разному применяются к мужчинам и женщинам: некоторые виды поведения более ожидаются от одного пола, а другие более порицаются42. Например, от женщин больше, чем от мужчин, ожидается, что они будут “воспитанными”. Когда женщины нарушают эту норму на рабочем месте (ведя себя начальственно или настаивая на лучшей зарплате или условиях, например), они встречают отпор со стороны коллег, теряющих желание работать и общаться с ними43. Это означает, что такие утверждения, как “мужчины более склонны агрессивно вести переговоры о начальной зарплате”44, требуют расшифровки. Если так, действительно ли это потому, что женщины от природы склонны избегать риска или меньше заботятся о деньгах? Или это потому, что существует нарушение норм женственности, связанных с агрессивным ведением переговоров для защиты собственных интересов, и женщины тонко чувствуют менее благоприятный баланс выгод и рисков такого стиля?

По первому вопросу ученые обнаружили, что половые различия в обсуждении более высокой зарплаты (в лабораторном задании) могут быть сведены на нет, если просто описать это поведение так, чтобы оно больше соответствовало женским нормам вежливости: предложите женщинам “просить”, а не “настаивать”. Как указывают авторы, “термин «переговоры» (negotiation) не является гендерно-нейтральным”45. А во-вторых, приводит ли нарушение женщинами норм к тем выгодам, которых достигают мужчины? Исследование показало, что, хотя лучшие студентки MBA были столь же склонны, как и их однокурсники, обговаривать первую зарплату, финансовая выгода для них была меньше46. Нетрудно себе представить, что эти женщины будут менее расположены обсуждать зарплату в будущем – из-за ожидания меньшего вознаграждения, а не из-за приобретенного в ходе эволюции нежелания рисковать. Психолог Эксетерского университета Мишель Райан опросила более 80о менеджеров в крупной консалтинговой фирме и выяснила, что женщины в среднем были менее готовы, чем мужчины, жертвовать чем-то ради карьеры, а также рисковать, чтобы продвинуться по карьерной лестнице. Дело в том, что женщины видели меньше выгоды от риска и жертв. Но причина не в том, что они просто оказались менее амбициозны. Скорее у них были заниженные ожидания успеха, меньше ролевых моделей, меньше поддержки и меньше уверенности, что организация ценит таланты47.

Во многих областях гендерные нормы скорее благоволят мужскому рискованному поведению, так как оно является нормой маскулинности48 и считается более важной чертой для мужчин, чем для женщин49. Это означает, что в дополнение к материальным приобретениям рискованное поведение может часто повышать репутацию или приводить к меньшим затратам: женщин на не свойственных им лидерских позициях судят строже, чем мужчин, когда рискованные решения не срабатывают50. Подчеркивая важность “бурной смеси причин” Санстейна, отмечу, что и мужчины и женщины чувствительны к культурной информации о том, как их рискованное поведение будет воспринято окружающими. В одном исследовании, например, одинокие мужчины, ознакомившись с газетной статьей, в которой говорилось, что женщины находят склонность к риску непривлекательной в партнерах, делали меньше рискованных выборов в лабораторных заданиях, которые предлагала им экспериментатор-женщина (по сравнению с мужчинами, которые прочли статью, подтверждающую стереотипы)51. Или взять, к примеру, недавнее исследование молодых китайских женщин и мужчин, которые играли в игру, связанную с риском, либо сами по себе, либо в присутствии привлекательного лица противоположного пола. В Китае, как утверждают авторы работы, идеал женщины полностью исключает рискованное поведение, провозглашая ценность “робких, сдержанных, застенчивых, послушных, скромных, заботливых, уважительных и, главное, целомудренных”52. В противоположность этому идеалу китайские женщины, когда за ними не наблюдали, были столь же склонны к риску, как и мужчины. Но, в соответствии с гендерными нормами, мужчины становились более рисковыми, когда за ними наблюдала привлекательная женщина, а женщины, наоборот, смиряли свою прыть.

Кто-то, конечно, поспорит, что асимметрия в гендерных нормах рискованного поведения неизбежна из-за эволюционных преимуществ риска для мужчин, от которых к тому же могут выиграть их партнерши. Как мы видели в первой части книги, этот аргумент игнорирует репродуктивное преимущество выбора партнерши, которая способна решать за себя в вопросах воспроизводства, для самцов. Но тут скрывается более серьезная проблема: женщин не привлекают рисковые личности. Игромания, этические риски и риски, связанные со здоровьем, считаются непривлекательными в потенциальных партнерах, и даже финансовые риски дают малый шанс на успех53. Социальные риски, напротив, весьма соблазнительны в потенциальном партнере (например, готовность прилюдно защищать непопулярную позицию). Но, как вы помните, женщины склонны рисковать отношениями в той же степени, что и мужчины. И хотя физический риск тоже принимается благосклонно, особенно в краткосрочных отношениях, эффект сохраняется, только если уровень риска невысок. Людям не нужны “ни сорвиголовы, ни нюни”54, и удивительно, “чем менее рискованной воспринимается деятельность, тем более она привлекательна”55. Как видно, реальность далека от предположения, будто женщины восхищаются рисковыми мужчинами. Но главное, этот принцип так же верен для мужчин, как и для женщин: гетеросексуальных мужчин в целом не менее, чем женщин, привлекают те, кто рискует физически или социально56.

Это представляет проблему для взгляда Тестостерона Рекса. Некоторые группы исследователей достойно восприняли разгром любимой гипотезы, согласившись, что предположение, будто мужчины в процессе эволюции стали вести себя рискованно, чтобы привлекать женщин, “не соответствует наблюдаемым сходствам между мужчинами и женщинами” и “мало объясняет… мужское предпочтение рисковых женщин”57. Обобщив эту “картину сходства между полами”, Андреас Вилке из Института человеческого развития Макса Планка вместо этого полагает:

…что мужчины и женщины научаются ценить одни и те же черты по неадаптивным причинам (например, вследствие культурных норм) или что один и тот же тип рискованного поведения (по крайней мере, в обществах, где мужчина вкладывается в отношения примерно так же, как и женщина) может быть надежным показателем качества для обоих полов58.

Иными словами, в конце концов, возможно, в мужском риске нет ничего особенного.

Женщины так же склонны рисковать в конкурентной борьбе, хоть это и противоречит ожиданиям. Взгляд Тестостерона Рекса на соревнование, вдохновленный той гипотетической сотней младенцев в год от сотни разных женщин, приводит к простому предсказанию, будто “мужчины более состязательны”:

Мужской репродуктивный успех, если сравнивать его с женским, более чувствителен к способности мужчин завоевывать партнерш. Мужчины могут соревноваться ради партнерш или ради ресурсов, территории или статуса, что служит повышению их возможностей спаривания… Соответственно, готовность к конкуренции должна быть более выражена у мужчин по сравнению с женщинами59.

Но одна из немногих психологических работ, посвященных частоте конкурентного поведения в реальном мире (изучение британских студентов в двух дневниковых исследованиях Элизабет Кэшден), ничего подобного не обнаружила60. Женщины и мужчины сообщали о сходных уровнях состязательности, и оба пола были удивительно похожи в том, как часто они конкурировали с другими в определенных областях. Они были равно состязательны в учебе и работе (лучший способ обретения экономических ресурсов для студентов) и в статусе (довольно низкие риски в обоих экспериментах). Единственной сферой, в которой мужчины оказались более склонны к конкуренции, чем женщины, был спорт, а женщины больше состязались в “красоте”, и не похоже, что то или другое является ключом к пониманию профессионального неравенства полов.

Тщательно контролируемые экономические исследования также не обнаружили, что мужчины более состязательны. В этой дисциплине стандартный подход – дать участникам какое-нибудь унылое задание (немного более ориентированные на мужчин, такие задания обычно представляют собой сложение трехзначных чисел или забрасывание мяча в корзину). Затем, после того как испытуемые набьют руку, каждому дается выбор: зарабатывать скромную “сдельную ставку” за каждый успех или гораздо более щедрую сумму за победу над случайно выбранным соперником. Увидите вы половые различия или нет, зависит от того, в чем вы предлагаете людям состязаться, а также каких мужчин и женщин вы берете. Когда исследователи используют более нейтральные или “женственные” состязательные контексты: танцы, речь, знание моды или стереотипно женские профессии (“помощник администратора”, а не “помощник спортивного корреспондента”), они часто обнаруживают, что женщины в равной степени, а порой и более склонны соревноваться61. Происхождение участников также значительно влияло на обнаружение половых различий; любопытно, что происхождение из менее экономически развитой страны связано с большей женской состязательностью62. Колумбийские, ханьские и армянские девушки и пекинские женщины столь же состязательны, как и их мужчины, – даже в заданиях, в которых обычно выходцы западных культур обнаруживают большую мужскую соревновательность63. Особенно удивительно, что мужчины из патриархального сообщества масаев в Танзании были более склонны, чем женщины, состязаться ради попытки заработать деньги, бросая теннисные мячики в корзину, так и члены матрилинейного сообщества кхаси в Индии склонны к тому же64. Более того, среди детей из этих сообществ только патриархальные масайские мальчики становились состязательней девочек в постпубертате65.

То, что биология явно не определяет, что мужчины должны быть состязательнее женщин, заставляет задуматься, почему в выборке австрийских детей 3–4 лет мальчики уже чаще вызываются соревноваться в беге, чем девочки (хотя девочки бегают так же быстро). В этом возрасте девочки столь же рады состязаться в более “женских” заданиях на сортировку (в которых они чуть превосходят мальчиков), но через несколько лет даже в этой области мальчики оказываются более соревновательными66. Какие послания получают дети в развитых западных странах, что, по сравнению с детьми из других обществ, желание девочек состязаться подавляется в столь раннем возрасте?

Колумнист Financial Times Джон Кэй напрямую связывает то, как якобы восхищаются теми, кто рискует по-крупному в финансовой сфере, с нашим прошлым каменного века, сравнивая “осторожных охотников”, которые тревожно высматривали свирепых зверей и “оставались дома, когда было слишком опасно”, с более отважными ловцами, которые “выбирали не использовать эти возможности” и тем самым “больше рисковали и возвращались с большей добычей”67. Чтобы у читателей не оставалось сомнений, каким полом восхищались за смелость, Кэй риторически вопрошает: “Что производило большее впечатление на молодых женщин племени: когда осторожные описывали свои однообразные дни или когда отважные вспоминали свое героическое бегство от опасности?” По какой-то причине Кэй не просит читателей задуматься, как женщины оценивали разговоры об охотниках, чьи глотки перегрызли дикие звери.

Мы уже далеко ушли от набора предположений, втиснутых в эту знакомую виньетку. Рискованное поведение не стабильная личностная черта, позволяющая нам предположить, будто человек, который с готовностью берет на себя физические риски на охоте (или сплавляясь по бурной реке, или прыгая с парашютом), окажется бесстрашным исполнительным директором или трейдером. Рискованное поведение также не присуще исключительно мужчинам, и не только женщин оно привлекает в потенциальном партнере. Между тем появляется все больше данных о том, что, когда задание позволяет, женщины конкурируют наравне с мужчинами, а девушки и женщины не из типичных западных популяций готовы соревноваться не менее мужчин, что опровергает гипотезы, будто это “неотъемлемое” половое различие.

Что это значит для гипотез “тестостеронового” мужского рискованного поведения? Если исходить из прежнего понимания рискованного поведения как мужской черты, то половые различия в тестостероне – интуитивное, очевидное и обыденное объяснение. Но, как утверждалось в предыдущей главе – и следующая глава это подтвердит, – форма и паттерн половых различий опровергают объяснения в терминах единственной могущественной причины, которая разделяет два пола.

Пока я редактировала эту главу, опрос более 3500 австралийских хирургов обнаружил культуру, изобилующую травлей, дискриминацией и сексуальными домогательствами, особенно к женщинам (хотя и мужчин тут не обошли стороной). Дам вам представление о профессиональной жизни женщины в этой сфере: женщины, стажеры и младшие хирурги, “сообщали, что чувствовали себя обязанными оказывать сексуальные услуги руководителям, чтобы сохранить работу”, терпели совершенно незаконную враждебность по поводу совмещения карьеры с материнством, соперничали с “мужскими группами” и испытывали на себе закоренелый сексизм на всех уровнях и “культуру страха и репрессий, с известными обидчиками на ведущих должностях, которые казались неприкасаемыми”68. Я вернулась к этой главе в день, когда в австралийском штате Виктория, где я живу, опубликовали сенсационную новость: в докладе Комиссии по правам человека и равным возможностям штата Виктория сообщалось, что сексуальная дискриминация и домогательства также весьма распространены в полиции штата, которой не удалось обеспечить равные и безопасные условия в рабочей среде69.

Я понимаю, что попытки найти психологические факторы, которые отвечают за половое неравенство на рабочем месте, исполнены благих намерений. И конечно, мы не должны пугаться называть (предположительно) политически неприятные причины этого неравенства. Но когда вы видите женщин, которые удерживаются в крайне состязательной среде и на рискованной работе, например в хирургии и полиции, несмотря на безнаказанную половую дискриминацию и домогательства, случайные научные предположения, будто женщин меньше в высших эшелонах, так как они меньше заточены под состязательность на рабочем месте, начинают казаться почти оскорбительными.

Тестостерон Рекс подспудно винит женщин за их низкие зарплаты и статус, отвлекая внимание от “бурной смеси” гендерных влияний: норм, убеждений, наград, неравенства, опыта и, не будем забывать, наказания со стороны тех, кто пытается защитить свою делянку от низкостатусных аутсайдеров, – многочисленных факторов, перевешивающих чашу весов не в пользу женщин.