Тестостерон Рекс. Мифы и правда о гендерном сознании

Глава 2

Сотня младенцев?

Из всех услышанных мной историй о родах мне особенно нравится одна, рассказанная женщиной (назовем ее Лили) из группы мамочек, в которой я состою. История Лили начинается вполне обычно. Она чувствовала себя изможденной, ее тошнило в первом триместре, потом она объедалась следующие три месяца, когда происходил основной рост и развитие зародыша, и потом снова была уставшей в третьем триместре, когда эмбрион заканчивал свое развитие. Наконец, у Лили рано начались схватки. Не ужасающе рано, но это вызвало неудобство, так как ее партнер был за рубежом, в США, по работе. Приземлившись в Мельбурне как раз вовремя после бессонных двадцати двух часов полета, волнуясь за Лили и нерожденного ребенка, он поспешил в больницу и был направлен в палату, где подходили к финалу ее роды. Он бросился к ней, но в состоянии утомления, увидев на полу лужицу крови, он с позывами рвоты упал на ее постель. Лили с силой его оттолкнула.

Будущий отец послушно опрокинулся на спину и разбил голову о неприветливый больничный пол. Медицинский персонал немедленно переметнулся от Лили к нему, и к тому времени, как она начала выталкивать их сыночка, отец был усажен в кресло-каталку, а его горящие щеки обдувал легкий ветерок, пока его спешно везли по коридору к врачу, который должен был подлатать ему голову.

Если еще не понятно, к чему я клоню, суть вот в чем. Когда дело доходит до чуда рождения новой жизни, когда мужчина уже обеспечил женщину сперматозоидами, тогда, даже если его последующий вклад будет бесполезен, мужчина все равно в выигрышном положении. Поэтому на первый взгляд репродуктивный потенциал мужчин выше женского. Как отмечает психолог Дороти Эйнон: “За то время как женщина завершает менструальный цикл, в процессе которого созревает яйцеклетка, мужчина может эякулировать… сотню раз”1 (хотя будем надеяться, он не окажется настолько ребячлив, что станет считать). Было вычислено, что в “оптимальных” условиях женщина может родить около 15 детей за всю свою жизнь2. Некоторые женщины даже умудрились родить гораздо больше: жена русского крестьянина Федора Васильева, оставшаяся в истории безымянной, 37 раз была беременна и родила 69 детей. Однако самый высокий средний уровень рождаемости – 10–11 детей на одну женщину, и это внушительное коллективное достижение женщин из религиозной секты гуттеритов в начале XX века3. И, как часто замечают, мужчина способен произвести в десять раз больше детей за один только год. Это, как нам постоянно говорят, неизбежно приводит к различиям того, что нам шепчут гены. Вот что пишет психолог Дэвид Шмитт из Университета Брэдли:

Представьте, что за один год один мужчина может произвести на свет ни много ни мало сотню детей, беспорядочно спариваясь с сотней женщин, в то время как моногамный мужчина будет заботиться только об одном ребенке от своей партнерши – за тот же срок. С эволюционной точки зрения этот факт представляет сильное давление отбора и важную проблему адаптации и требует от мужских стратегий спаривания хотя бы некоторого желания сексуального разнообразия4.

Цепочка размышлений та же, что у Бейтмена, особенно вывод, что от мужчин, производящих потомство, требуется лишь столовая ложка спермы и нетрудоемкое, приятное упражнение. Но, как мы видели в предыдущей главе, у многих видов ситуация гораздо более сложная, и многие устоявшиеся допущения, лежащие в основе позиции Тестостерона Рекса, при ближайшем рассмотрении опровергаются. Так как насчет людей?

Представим, как требует Эйнон, женщину, которая занимается сексом раз в неделю на протяжении тридцати лет. Теперь предположим, что она родила девять детей. Вы можете с легкостью подсчитать, в среднем у нее было 173 коитуса на ребенка. И на каждые 172 коитуса, которые не привели к родам, у ее партнера, выходит, был нерепродуктивный секс. Чтобы изучить, что это значит для любого мужчины, который пытается достичь цели, поставленной Шмиттом, – зачать сотню младенцев за год, стоит проследить за мыслью Эйнон и присмотреться внимательнее к этому расписанию.

Во-первых, мужчина должен найти фертильную женщину. Ради младших читателей отметим, что большую часть человеческой эволюции приложения Tinder не существовало. И как мы уже заметили в предыдущей главе, не было у мужчин и неограниченного запаса женщин. В исторических и традиционных сообществах, по мнению Эйнона, около 80–90 % женщин репродуктивного возраста могут быть беременными или временно бесплодными в период кормления грудью. Из оставшихся женщин некоторые будут в отношениях, что делает сексуальную связь с ними очень маловероятной и осложненной трудностями. Предположим все же, что наш мужчина умудряется найти подходящую кандидатку из этого ограниченного запаса. Затем он должен победить в острой конкурентной борьбе с другими мужчинами, которые также надеются на секс с фертильной женщиной, и убедить ее заняться сексом с ним. Допустим, на это уйдет день. Чтобы достичь цели – сотни женщин в год – наш мужчина должен раз в два или три дня успешно повторять это упражнение еще девяносто девять раз, а запас женщин при этом сокращается. И все это время, заметьте, он должен поддерживать статус и копить материальные ресурсы, чтобы оставаться конкурентоспособным и желанным половым партнером.

Итак, каков вероятный репродуктивный доход от этого утомительного вложения? Для здоровых пар вероятность, что женщина забеременеет от единственного случайного полового акта – около 3 %, в диапазоне от 0 % до 9 %5. Тогда в среднем год состязательного ухаживания за сотней женщин приведет лишь к трем беременностям6. (Хотя мужчина может увеличить шансы зачатия, занимаясь сексом с одной женщиной несколько раз, что, конечно, помешает его плотному графику)7. Этот прогноз, кстати, предполагает, что мужчина, идя против принципа “неразборчивого спаривания”, исключает женщин младше двадцати лет и старше сорока, у которых больше менструальных циклов, при которых яйцеклетка не созревает. Такой подход также не принимает в расчет, что некоторые женщины будут хронически бесплодны (Эйнон считает, около 8 %) или что женщины, которые редко занимаются сексом, имеют более продолжительные менструальные циклы и овулируют реже, вследствие чего снижается вероятность, что единственный половой акт приведет к зачатию. Мы также не рассматриваем ситуацию истощения спермы и не замечаем возможности, что сперматозоид другого мужчины может достичь яйцеклетки первым. В этих нереалистично идеальных условиях мужчина, который подписывается на годовой проект производства сотни младенцев от сотни разовых встреч, имеет шанс успеха примерно 0,0000000000000000 000000000000000000000000000000000000000000 0000000000000000000000000000000000000000000 000000000000000000000000000000000000000000-0000000000003648.

Способ повысить эти шансы, как можно предположить, – сделать так, чтобы мужчины спаривались только с овулирующими женщинами. Но разум подсказывает, что это невозможно, так как в отличие от самок других видов женщины не рекламируют себя, когда у них начинается “рабочая фаза” цикла. Однако учитывая недавние исследования, что мужчины находят отдельные характеристики женщин (например, запах) более привлекательными в фертильный период менструального цикла9, существуют предположения, что женская овуляция не столь большой секрет. Распространяется ли это на поведение, остается вопросом: в обширном исследовании замужних женщин не удалось найти никаких подтверждений, что секс более вероятен во время овуляции10. И хотя все же существует вероятность, что эти тонкие аттракторы влияют на случайный секс, антрополог Грег Лейден замечает:

Не следует игнорировать тот факт, что нужно проводить тщательно контролируемые исследования, а потом внимательно изучать данные, чтобы увидеть такую закономерность (если она вообще существует). Но если бы мужчины больше интересовались овулирующими женщинами и игнорировали неовулирующих, это было бы очень заметно11.

Независимо от этого, сотня соблазнений остается невыполнимой12. Даже если допустить, что такой удивительный подвиг возможно провернуть, шанс производства сотни младенцев – всего лишь 0,0000000000000 00000000000000000000000000000000000000000000 00000000000000000000000000000000000000000000 000000000074813. Чтобы было понятнее: вероятность быть убитым метеоритом в течение жизни составляет 0,00000414.

А говорят, что это феминистки оторваны от реальности.

Дело не в том, что за закрытыми дверями верности расстилаются бесконечные плодородные пажити, на которых мужчины могут сеять свое семя. В разных сообществах охотников-собирателей, чей стиль жизни, по идее, должен наилучшим образом отражать наше эволюционное прошлое, предположительно максимальное число детей у мужчины равнялось двенадцати – шестнадцати, что не сильно отличалось от количества детей у женщины (от девяти до двенадцати). Это число действительно больше в культурах кочевников и земледельцев, что свидетельствует об увеличении мужской репродуктивной изменчивости по сравнению с женской, и эта изменчивость больше в земледельческих сообществах, в которых нескольким богатым мужчинам, наделенным властью, разрешалось иметь большие гаремы15. Но, похоже, большая мужская репродуктивная изменчивость вряд ли была повсеместной в нашей эволюционной истории, а наблюдалась лишь при определенных экологических, социальных и экономических условиях. Не очень просто найти данные, которые дадут надежную информацию о мужской и женской репродуктивной изменчивости. Однако в исследовании, проведенном Джиллиан Браун в Университете Сент-Эндрюс, собрано 18 наборов данных о культурах со всего мира, включая современные и исторические популяции с различными схемами спаривания. Как можно предположить, в полигамных сообществах (в которых небольшое количество мужчин имеет много жен) мужчины имеют большую репродуктивную изменчивость, чем женщины (иногда значительно, иногда поскромнее). Но, что важно, такого не наблюдалось в моногамных сообществах16.

Словом, отцовства, хоть отдаленно приближающегося к сотне младенцев в год, в каменном веке не наблюдалось. (В действительности неразборчивому мужчине пришлось бы заниматься сексом более чем со ста тридцатью женщинами, только чтобы побить девяностопроцентную вероятность превзойти моногамного мужчину, ожидающего одного ребенка в год17.) Это потребовало бы необычайного совпадения условий, которое позволило бы мужчине организовать хорошо укомплектованный и грамотно управляемый гарем. Гаремы имеют “исключительный статус”18 в мире приматов, они были доступны лишь небольшому количеству мужчин в нашей истории и были неизвестны племенам охотников-собирателей, так как те отличались отсутствием необходимой для этого иерархии богатства и власти19. И конечно, обращаться с женщинами как с собственностью стало немодно во многих уголках мира. Фуэнтес, антрополог из Университета Нотр-Дам, предупреждает:

Использование нереалистичных цифр мужского репродуктивного успеха вредно, так как нет доказательств, что у людей или других приматов в любой изучаемой популяции регулярно случаются такие резкие репродуктивные отклонения. При использовании таких предположений в качестве отправной точки, пусть даже гипотетической, закладываются нереалистичные предпосылки, которые затем могут применяться для создания разнообразных сценариев, полностью ложных, выстроенных на ошибочном базовом допущении20.

Или, говоря проще: удачи тебе, фантастический мужчина эволюционной психологии.

Эволюционные психологи, кстати, точно не считают, что мужчин интересует лишь секс без обязательств или что женщины желают только моногамии. Одна точка зрения из этой интеллектуальной среды, например, предполагает, что оба пола используют кратко– и долгосрочные “стратегии”, хотя и в разной степени, и их привлекают разные качества партнеров21. Но для большей части нашей эволюционной истории половое поведение, основанное на “промискуитетных желаниях, которые приводят к многочисленным половым партнерам”, – как Шмитт описывает мужскую “краткосрочную стратегию спаривания”22, – не является правдоподобным или плодотворным способом достичь репродуктивного успеха. Это должно подготовить нас к фактам – в противоположность стереотипам – о сексуальности современных западных мужчин и женщин. В книге “Бросая вызов Казанове: По ту сторону стереотипа неразборчивого молодого мужчины” (Challenging Casanova: Beyond the Stereotype of the Promiscuous Young Male) психолог Эндрю Смайлер из Университета Уэйк-Форест замечает, что “парни, которые спят с кем попало, являются нормой, а парни моногамные выглядят исключением”23. И все же Смайлер объясняет, что эти убеждения основаны на искажении реальности24.

Разумеется, полагаться исключительно на то, что люди сообщают о своих сексуальных желаниях и поведении, не стоит (хотя, конечно, это этически предпочтительнее, чем шпионить за ними). Мужчины и женщины склонны по-разному приукрашивать информацию (например, о просмотре порнографии и мастурбации), чтобы лучше вписываться в двойные стандарты, связанные с сексом25. Вообще, головная боль исследователей сексуального поведения возникает потому, что мужчины в среднем устойчиво сообщают о большем числе партнерш, чем женщины о числе партнеров. Логически это невозможно, так как гетеросексуальная связь требует присутствия и мужчины и женщины. Эта несостыковка, возможно, происходит оттого, что мужчины “больше склонны «округлять» количество партнерш”. Если у мужчины было около пятнадцати партнерш, то он склонен отвечать “приблизительно”, называя число, кратное пяти (“Ну-ка, посмотрим: Сьюзи, Дженни, Малини, Рут… скажем, пятьдесят”), и несоответствие между средним числом партнеров для мужчин и женщин в старших возрастных группах заметно возрастает, вероятно, когда память уже не та26. Очевидно раздутые цифры у мужчин раздувают и их предполагаемую изменчивость: но не стоит и говорить, что половой отбор действует только на репродуктивные исходы действительных, а не воображаемых событий.

Когда мы принимаем эти самоотчеты на веру, различия между полами оказываются весьма велики. Определенно, средний мужчина сообщает о большем интересе к случайному сексу, чем женщины – по крайней мере, в том не самом широком исследованном срезе человечества27. Но не существует четкой линии, разграничивающей два пола, как и модель мужской сексуальности Казановы не подходит для большинства мужчин. Возьмем Британское национальное исследование отношения к сексу и жизненных стилей28 со случайной выборкой более чем 12 000 человек в возрасте от 16 до 44 лет29. Опять-таки отнесемся к этим цифрам скептически: мужчины 16–17 лет в среднем сообщают о большем числе сексуальных партнерш (на 0,4), чем женщины того же возраста; количество партнеров у мужчин от 35 до 44 лет превышает количество у женщин на 9, то есть эти цифры раздуваются с возрастом. Но на самом деле количество сексуальных партнеров и у большинства мужчин, и у большинства женщин за последние з месяца, последний год и даже последние 5 лет – всего один30. А на протяжении жизни среднее число партнеров составляет шесть у мужчин и четыре у женщин. Эти скромные цифры указывают, что лишь малая часть мужчин сообщает о пяти и более партнершах за последний год: около 5 % (по сравнению с 2 % у женщин)31.

Конечно, мужчины хотят заниматься сексом со множеством разных женщин, но они не могут реализовать свои предпочтения. И даже когда мужчин спрашивают, сколько партнерш они бы хотели иметь в идеале, ответы не слишком отличаются от ответов женщин и показывают сильную неохоту мужчин примерять на себя роль гиганта случайного секса. Британское исследование обнаружило, что большинство мужчин и женщин в идеале предпочли бы отношения сексуальной исключительности[3] – 80 % мужчин, 89 % женщин32. В старшей подвыборке (35–44 года) разрыв еще меньше (86 % мужчин и 92 % женщин). Трогательно, что большинству женатых или живущих с партнершей мужчин нравилась идея сексуальной исключительности33. Это грубое сходство между полами в теории моногамии переходит в практику, по крайней мере по самоотчетам. Обширные репрезентативные национальные исследования обнаруживают, что мужья лишь немногим больше, чем жены рассказывают о сексе вне брака34. Не стоит переживать и за одиноких женщин: у 8 % одиноких женщин из Британского исследования в идеале хотели бы моногамных отношений, как и 67 % одиноких мужчин35. Наконец, в противоположность ожиданиям, что мужчины стремятся обрести социальный статус с целью получить возможность размножаться, мужчины высокого социального статуса более склонны предпочесть моногамный брак и менее всего желали посвятить себя исключительно случайному сексу36.

Существуют, однако, два знаменитых исследования, которые поддерживают идею Тестостерона Рекса о резком контрасте сексуальной природы мужчины и женщины. В этих исследованиях, проведенных Расселом Кларком и Элейн Хэтфилд, умеренно привлекательные молодые мужчины и женщины, “подсадные утки”, были пущены гулять по университетскому кампусу37. Этим актерам велено было подходить к людям противоположного пола и начинать разговор с фразы: “Я заметил(-а) тебя на кампусе. Ты очень привлекательный(-ая)”. За этой внезапной откровенностью следовало одно из трех предложений: “Может, вместе поужинаем?”, “Заглянешь ко мне вечером?” или “Хочешь провести со мной ночь?” Мужчины и женщины с равной частотой соглашались на свидание (около 50 %). Но хотя 69 % мужчин согласились посетить квартиру женщины и еще больше – провести с ней ночь, очень мало кого из женщин заинтересовало приглашение в квартиру незнакомого мужчины и ни одна не согласилась на секс. Похожие исследования в Дании и Франции обнаружили, что мужчины проявляют гораздо больший интерес к завуалированному или прямому приглашению к случайному сексу38.

Это исследование часто называют “настоящей” проверкой сексуальных различий в склонностях к промискуитету, в отличие от того, что люди просто говорят о себе. Возможно, так и есть, и действительное сексуальное искушение в человеческом обличье может переиграть то, что мужчины думают (или предпочитают сообщать) о себе. Однако стоит указать, что эксперимент заканчивался вскоре после того, как ничего не подозревающий – и предположительно удивленный – участник опроса давал ответ. Мы не знаем, например, сколько женщин после свидания занялись бы сексом39. Мы также не знаем, насколько серьезно мужчины принимали эти крайне неправдоподобные сексуальные приглашения и пошли бы они до конца. По моему мнению, нет способа различить “Да, конечно” в смысле “Представьте, насколько силен мой сексуальный магнетизм, что женщина в здравом рассудке желает уединиться для секса со мной, полным незнакомцем” и “Да, конечно” в смысле “Забавно, тебя друзья подговорили?” или “Это странно, но я буду вежлив”. По сути, в последующей письменной симуляции того же исследования (в которой участникам сообщали этот сценарий и просили представить, как бы они ответили), несмотря на то что избегалась неловкость ситуации, мужчины в целом были не склонны принимать сексуальное приглашение40. Даже в чуть более правдоподобной версии сценария, когда предлагающая себя женщина утверждала, что она его однокурсница, а предложению предшествовала короткая вежливая беседа, многие мужчины сообщали, что им было бы неинтересно по причине, что это “Слишком прямолинейно, странно, показалось, что она слегка чокнутая” и “Нужно чего-то поболее одной беседы, чтобы залезть ко мне в штаны”41.

Второе очевидное возражение, что это исследование в действительности показывает нежелание женщин быть убитыми, изнасилованными или ограбленными или поощрить интерес потенциально навязчивого ухажера. Конечно, авторы исследования, как и другие, отмечают этот факт42. В письменной симуляции оригинального исследования женщины часто указывали, что эта ситуация жуткая, опасная, дает им ощущение преследования, и поэтому они отказывались от предложения43.

В итоге результаты исследования “Хочешь провести со мной ночь?” показывают одно из наибольших половых различий, когда-либо обнаруженных в психологических исследованиях, и оно требует объяснения, так как, возможно, выводы о фундаментальных различиях между мужской и женской сексуальной природой являются преждевременными. И недавняя работа психолога Терри Конлей и коллег из Мичиганского университета объясняет, что скрывается за результатами этой знаменитой работы. А именно: социальная реальность такова, что мужчины и женщины в подобных исследованиях участвуют в разных экспериментах. Дело не только в том, что женщинам предлагают оказаться в ситуации, которая просто является олицетворением “напроситься на неприятности” и о которых их предупреждают годами44. Но благодаря двойным стандартам есть еще два останавливающих женщин фактора.

Во-первых, женщина, соглашающася на предложение случайного секса, рискует показаться и себе и другим “шлюхой”, как замечают Кларк и Хэтфилд. Кое-где, например в США, некоторые люди отбросили двойные стандарты в отношениях полов как культурный пережиток. Определенно, взгляды могут меняться – иногда удивительно быстро, как я обнаружила однажды, посетив дом своего университетского бойфренда. Его отец жестко протестовал против того, чтобы я спала в одной комнате с его сыном, не будучи замужем за ним. Жена, уважительно его выслушав, предложила, что, если ему так будет легче, пусть достанет лестницу, заберется на чердак, найдет раскладушку, спустит ее по лестнице, отмоет, починит, разложит ее в кабинете, найдет постельное белье и приготовит для меня постель. Отец моего парня, пораскинув мозгами, заключил, что нужно идти в ногу со временем.

Времена действительно изменились, и некоторые письменные лабораторные исследования (обычно со студентами в качестве опрашиваемых) не находят подтверждений двойных стандартов в отношении полов или находят, но лишь в некоторых демографических группах45 или в менее традиционных сексуальных активностях46. Но двойные стандарты возникают, когда исследователи переходят от вымышленных виньеток к реальным разговорам с людьми. Этнографическое исследование студентов, например, “обнаружило, что большинство из них верят в гетеросексуальные двойные стандарты и разделили женщин на «хороших» и «шлюх»”47. Этнограф обобщил типичное отношение студентов-мужчин:

Мужчины имеют право несколько лет экспериментировать в сексе. Для этого существует достаточно шлюх. А когда это из меня выветрится, я найду хорошую женщину для долгосрочных отношений (или для брака)48.

У слова “шлюха” не существует мужского эквивалента. Как замечает Эмер О’Тул из Университета Конкордия в мемуарах “Девочки останутся девочками”, это сильный негласный урок сексуальной морали:

Я узнала множество слов, обозначающих женщин, имеющих многочисленных партнеров: распутница, проститутка, шлюха, потаскуха, гулящая, блудница, женщина легкого поведения, слабая на передок, путана, шалава, блядь – и только одно для мужчин: жиголо, которому каким-то образом всегда сопутствовал дух забавного достижения49.

Похожим образом самая близкая пара, найденная в исследовании студенческих языковых культур, была hoe-buck50 (пара к hobag (шлюха), на русском что-то близкое к “жеребец’’, но вообще это один из старинных вариантов написания города Хобокен. – Примеч. перев.), сленговое словечко, настолько миролюбивое, что первый результат поиска в гугле вернул мне Hoebuck Realty (“Недвижимость Хобака”). Когда Floozy Homes (floozy – женщина свободных нравов, соответственно, “Свободные дома”. – Примеч. перев.) станут подходящим названием для рынка недвижимости, мы будем знать, что двойные стандарты в отношениях полов действительно остались в прошлом. Предположительно, при оценке потенциальных последствий случайного секса для репутации воспринимаемые культурные нормы будут значить для человека больше, чем его собственные, очевидно идиосинкратические, взгляды51. И хотя относительно прогрессивные студенты университетов сами не поддерживают двойные стандарты в отношении полов (пусть мужчины и отрицают их с меньшим энтузиазмом, чем женщины), они считают, что так поступают другие52.

Также с легкостью не замечают риск для женщины от другого двойного стандарта в отношениях полов: немалую вероятность того, что событие не оправдает ожиданий. Масштабное исследование тысяч североамериканских студенток обнаружило, что они лишь в 11 % случаев испытывают оргазм при первой случайной “встрече”. В то же время следует отметить, что оргазм не единственная цель полового контакта, и женщины в 6 раз более склонны насладиться случайной встречей, если у них ранее был уже такой опыт53. Интервью после встреч объясняют, почему женщинам так сложно достичь оргазма. Студенты в целом соглашались, что для мужчины важней получить сексуальное удовлетворение в любом контексте, а для женщины – только в контексте отношений. Однако не обнаруживалось обязанности обеспечить женщине сексуальное удовлетворение при случайном сексе. Хотя мужчины и считали, что помощь подруге в достижении оргазма хорошо сказывается на их маскулинности, но они не чувствовали, что должны заботиться о партнерше по случайному сексу. Один участник исследования сформулировал это особенно емко:

Один мужчина сказал нам: “Я жутко заморочен на ее оргазме”, но мы уточнили: “Ты в принципе про женщин или про кого-то конкретного?” И он ответил: “Про свою девушку. Когда я просто кого-то цепляю, мне плевать”54.

Что если незнакомец, пригласивший вас провести с ним ночь, окажется этим парнем?

Из всего сказанного мы можем почерпнуть пару идей. Во-первых, возможно, стоит обновить гендерные нормы галантности. Правила, что мужчины должны открывать для женщин двери и платить на свидании, вполне можно отринуть, заботу и щедрость перенеся в спальню. Во-вторых, расхождение между полами в энтузиазме по поводу случайного секса можно было бы преодолеть, если бы мужчины оставались сексуально неудовлетворенными три раза из четырех, а женщины при этом получали бы сексуальное удовлетворение.

Неудивительно в свете всего сказанного, что когда Конлей представила студентам, участникам исследования, гипотетическую версию эксперимента Кларка и Хэтфилд, то они восприняли ситуацию по-разному. Мужчины, предлагавшие себя, воспринимались более опасными, чем предлагавшие себя женщины55. Женщины при этом предсказывали, что они будут хуже восприняты в целом: более распущенными, социально неприемлемыми и сексуально отчаявшимися, – если примут предложение, а не предпочтут отказаться56. Для мужчин, напротив, принятие предложения означало улучшение их репутации, а не ущерб для нее. Студенты также предполагали, что предлагавший себя мужчина был более посредственным любовником, чем предлагавшая себя женщина, а значит, с ним не стоит рассчитывать на положительный сексуальный опыт57 – что вполне достоверно, по крайней мере для североамериканских студентов. Эти различия и учитывались при рассмотрении предложения, с учетом сексуального мастерства потенциального партнера в качестве главного условия. Конлей обнаружила, что это было важно не только для совершенно невероятного сценария Кларка и Хэтфилд, но и когда речь заходила о реальных предложениях случайного секса, которые участники получали в прошлом. И если рассматривалась ситуация со знаменитостями или близким другом, а не полным незнакомцем, то половые различия в интересе к предложению исчезали58.

Конечно, письменные проверки гипотетических сценариев полового поведения ограничены, и нельзя представлять исследования Конлей как последнее слово в этом вопросе. Другие исследования, например, не нашли подтверждения, что мужчины и женщины по-разному оценивают социальные риски от секса с несколькими половыми партнерами или что эти риски значимо влияют на желаемое количество партнеров59. Также нельзя сказать, что мужская и женская сексуальность одинакова. Но эти исследования полезны, так как привлекают внимание к тому, что легко не заметить: существует много разных социальных факторов, все еще не одинаковых для мужчин и женщин, которые влияют на решение о сексе. Забавно, но потребность в этом напоминании была обозначена одним маститым психологом, раскритиковавшим результаты Конлей по той причине, что женский интерес к сексу со знаменитостью “может быть мотивирован чем-то помимо секса”60. Как будто секс, при нормальном стечении обстоятельств, отделим от идентичности, репутации, гендерных ролей, представлений о “завоеваниях” и “шлюхах”, от давления сверстников и престижа, от власти, экономики, отношений, от культурно оформленных сексуальных сценариев, от стыда тела или любых других сложных составляющих чьей-то внутренней и социальной жизни.

Это приводит нас к важному открытию (о котором мы подробнее поговорим в следующей главе), что, когда половое поведение рассматривается сквозь призму взглядов Бейтмена, оно отфильтровывает нашу человечность. Вспомните, как исследователи, вдохновленные эволюционной психологией, объясняют, почему мужчины в их исследованиях отказываются от случайного секса. Очевидные объяснения: моральные ценности, привязанность, верность, простое отсутствие интереса к сексу с нелюбимым человеком – игнорируются, вместо этого сексуальное ограничение объясняется в терминах репродуктивных исходов, перевешенных “риском потерять приоритетного партнера с хорошими репродуктивными перспективами вследствие обнаружения неверности”61. Секс, лишенный всего человеческого, становится похож на… спаривание, и как мы увидим в следующей главе, неясно, как часто люди им занимаются.

Ничто из вышесказанного, кстати, не означает для меня приветствие идеи, что моногамия – “естественное” предпочтение мужчин, а промискуитет – предпочтение женщин62. Эволюционный биолог Марлен Зук из Миннесотского университета в своей книге “Палеофантазия: Что эволюция в действительности говорит нам о сексе, диете и том, как мы живем” (Paleofantasy: What Evolution Really Tells Us about Sex, Diet, and How We Live) предполагает, исходя из множества источников, что люди успешно спаривались и размножались, используя самые различные социальные шаблоны в зависимости от эпохи, места и обстоятельств: “Как и с диетой, тренировками и другими биологическими активностями, которые люди хотят выполнять единственным «естественным» способом, такого единственного сценария для полов не существует”63. Даже полиандрия (женщина и двое и более мужей) в определенных демографических и экологических условиях наблюдается чаще, чем ранее предполагалось, причем во многих уголках мира, то есть “полиандрия могла существовать на протяжении всей человеческой эволюционной истории”. Любопытно, что социальные группы “очевидно способны создавать (и упразднять) высокий уровень полиандрии за весьма короткий промежуток времени”64. В эссе, метко названном “Люди…гамны” бостонский антрополог Патрик Кларкин из Массачусетского университета отмечает, что “учитывая всю важность секса и размножения в эволюции, естественный отбор должен был бы надеть на нас смирительную рубашку и дать нам более строгий план действий… этого, похоже, не произошло”65.

Наука далеко ушла от взгляда Тестостерона Рекса на половой отбор, в соответствии с которым по универсальному эволюционному плану спортивные машины – это павлиньи хвосты, и благодаря им состязательные мужчины соревнуются за фертильных самок, что закладывает психологические основы полового неравенства. Как мы увидели в предыдущей главе, на протяжении десятилетий в эволюционной биологии проверялись и опровергались вдохновленные Бейтменом принципы, заложившие основы позиции Тестостерона Рекса – начиная с предположительной дешевизны спермы и заканчивая мнимой бесполезностью женской конкуренции. Прошли те дни, когда исследователи ссылались на, скажем, патриархальную динамику в семействах морских слонов, говоря о людях. Старое убеждение, будто половой отбор создал почти универсальные половые роли (мужчины почти всегда делают это, а женщины – то), сменилось на растущее понимание многообразия ухаживаний и родительских ролей у животных как разных видов, так и внутри одного вида.

Эта межвидовая изменчивость означает, что не существует универсального шаблона для влияния генетических и гормональных составляющих пола на мозг и поведение. А изменчивость “половых ролей” внутри одного вида – вспомните полевых сверчков, жуков-носорогов, лесных завирушек и, конечно же, нас самих – подводит к не менее важному выводу (к которому мы вернемся позднее). Половой отбор не поймал эти роли в клещи генов и гормонов, но позволяет животным находиться под сильным влиянием социальных, материальных, физических и – в нашем случае – экономических, культурных и политических обстоятельств. Это важно, потому что последствия взгляда Тестостерона Рекса на эффекты полового отбора простираются намного дальше спальни. В конечном итоге эта старая сказка утверждает, будто эти различия не просто сексизм и дискриминация. В основе этого неравенства – шепот эволюции. Мужчинам она шепчет: “Все верно… продолжай в том же духе, сынок. Я знаю, это может показаться нелогичным, но 80 часов в неделю, которые ты торчишь в лаборатории, становясь бледной немочью со склонностью к рахиту, помогут тебе стать более привлекательным для здоровых, красивых, фертильных женщин. Но поверь мне – это так и есть”. А женщинам эволюция нашептывает: “Ты уверена, что этот тяжелый труд того стоит? Может, пойти домой и посвятить время тем детям, которые у тебя уже есть? О, и может, немного причесаться? Уложишь красиво волосы и сразу помолодеешь”.

Но эта древняя история едва держится на ногах, и уже рождается новая. Как обнаружили Лили из моей группы мамочек и ее партнер, жизненные перемены не всегда дожидаются, пока ты подготовишься к ним. Так же и здесь. Не важно, радуетесь ли вы им в родовой или уматываете прочь в инвалидном кресле, хватаясь за голову. Перемены уже спешат появиться на свет.

Глава 3

Новый взгляд на секс

В один памятный вечер красавец на “мазерати” подарил мне солнечные очки “Булгари”. С традиционной точки зрения на половой отбор это был блестящий стратегический шаг – как сооружение изысканного шалаша, которым самцы птиц-шалашников соблазняют самок. Могло показаться, будто он проштудировал книгу “Как заставить половой отбор работать на вас: руководство для мужчин” и строго ей следует. Точка зрения эволюционной психологии на потребительское поведение, например (с кивком в сторону привычки самцов павианов предлагать самкам еду в обмен на спаривание), предполагала, что “традиция подарков могла возникнуть как отчетливо мужская стратегия спаривания”, позволяющая мужчинам “хвастаться своими ресурсами”1. Но хотя некоторые авторы явно полагают, будто перед этой привычкой невозможно устоять, в эволюционной биологии считается, что попытка объяснить человеческую природу поверхностно похожим поведением других животных2 – не из самых удачных. Даже у нечеловекоподобных животных действия, которые выглядят сходными у двух разных видов, могут иметь совершенно разные функции и эволюционную историю3. И хотя я не притворяюсь экспертом в психологии павианов, но уверена, что лакомому кусочку, предлагаемому павианихе, не хватает социального смысла, который отражает дорогой блеск очков “Булгари”. Например, недавний анализ подарков в нацистских концлагерях убедительно и трогательно показывает, каким совсем непавианским может быть подарок. Как установили исследователи, главными причинами дарения в этом “бесчеловечном контексте” были утверждение себя как агента действия, формирование и восстановление социальной идентичности через отношения и восстановление чувства человечности4. У людей подарки “раскрывают важный секрет – образ, который одариваемый пробуждает в воображении дарителя”, как выразился один ученый5. И еще какой секрет! Британская погода предоставляет мало подходящих случаев, чтобы укрывать глаза от солнца, но все равно подарок от “Булгари” спровоцировал грандиозное столкновение идентичностей, существующих и спроецированных. Ни у кого в нашей семье не было дизайнерских аксессуаров, и на много лет очки стали излюбленным поводом для шуток. Мы все тепло вспоминали человека, который так расщедрился ради меня. Но и комичность ситуации не осталась без внимания, поскольку, как это ни прискорбно, он попытался привлечь павианиху павлиньим хвостом.

Так как у нечеловекоподобных животных свои жизненные тяготы, их такие проблемы не сильно заботят. Пава не задумывается о том, не слишком ли цветаст павлиний хвост на ее вкус, а шалашник, думаю, не беспокоится о том, отражает ли его надежды возведенный шалаш. Да, мы – животные, и мы эволюционировали. Но уникальное человеческое измерение, в котором мы оцениваем все, даже такие биологически базовые процессы, как рождение, принятие пищи, смерть, показывает, какое это заблуждение – “утверждать об эквивалентности, скажем, птичьего оперения и спортивных машин в привлечении партнерш”6. В предыдущих главах я постаралась разомкнуть тесную связь в обыденном представлении между дешевизной спермы, широким репродуктивным потенциалом и эволюционным сексуальным поведением мужчин. В этой главе мы простимся и с традиционным взглядом на половой отбор и примем идею, что человеческая сексуальность – это не только (возможно, даже не столько) объединение репродуктивных потенциалов. Маркс предупреждает:

Путать человеческую (культурную) сексуальность и (естественную) репродукцию – классически псевдонаучно. Конечно, сексуальность нужна для воспроизводства – если вы лемур. Если вы человек, сексуальность – это гораздо больше, чем воспроизводство, это то, что эволюция сделала для человеческой природы7.

Далее он замечает, что “если вы считаете секс скорее биологическим, чем биокультуральным явлением, то, скорее всего, много его в вашей жизни не будет”.

В длинном и вдумчивом эссе антрополог Грег Дауни утверждает: “…чтобы изменить обыденное понимание эволюции, нам нужны не только данные получше, но и истории получше”. Он предложил альтернативную историю для “мужчины-распутного-похотливого-охотника и женщины-привередливой-целомудренной-собирательницы”. Это рассказ о “долгой и медленной сексуальной революции”, суть которого в том, что “человеческие сексуальные проявления… давно стали более широкими и не сводятся к успешному объединению гамет”8. Важно, что это не особый призыв к людям выйти за пределы эволюционной перспективы. Можно привести убедительные аргументы, что секс не служит исключительно целям воспроизводства и у других приматов9. Принцип “экзаптации”, по которому признак, эволюционировавший для одной функции, используется для другой, – теперь золотой стандарт эволюционной биологии10. Хрестоматийный пример приводится для нечеловеческой особенности: перья, как считается, впервые возникли у динозавров, чтобы сохранять тепло, позже стали инструментом для полового демонстрационного поведения и, наконец, для полета у птиц. Сегодня они продолжают служить всем трем функциям. Джон Дюпре высказывается в своей привычной шутливой манере, замечая, что “только из-за того, что техническое оснащение” его компьютера “было разработано на основе военных приложений, не значит, что… компьютер вечно замышляет ядерную атаку или разрабатывает оружие массового поражения”11. Без сомнения, изначальной функцией наших адаптивных сексуальных желаний и поступков было воспроизводство, но это не мешает им теперь иметь другие функции. Сексуальное наслаждение создает “лазейку в эволюционной схеме”, утверждают Пол Абрамсон и Стивен Пинкертон в книге “С удовольствием: размышления о природе человеческой сексуальности” (With Pleasure: Thoughts on the Nature of Human Sexuality), и эта лазейка “позволяет сексуальному наслаждению объединяться с другими [нерепродуктивными] целями, такими как формирование привязанности и снижение личного и межличностного напряжения… Удовольствие, которое сопровождает секс, может мотивировать соитие и тем самым способствовать воспроизводству, но это уже не единственная функция секса”12. Это не то же самое, что сказать, будто люди порой занимаются сексом по иным причинам, чем из сознательного намерения воспроизводства, хотя, безусловно, так и есть. Один опрос студентов обнаружил ни много ни мало 237 различных причин для занятия сексом13, и моя любимая в этом списке – “я хотел сменить тему разговора”. (Меня всегда занимало, в каких условиях это становится причиной для секса. Скучные званые ужины? Лабораторные собрания, на которых обратились к неловкому вопросу, кто забыл заказать пипетки?) Скорее, суть в том, что функциональная роль не исчерпывается размножением.

Почему так произошло, я не буду пытаться объяснить, даже не просите. Гипотезы об эволюции человеческого поведения напоминают мне игру в Pictionary[4] с отцом. У моего папы много талантов, но изобразительное искусство не один из них. Играя, он не рисовал, а скорее проводил линию или кривую на бумаге и продолжал бурно жестикулировать с карандашом в руке. Хотя технически привлечение элементов шарады в Pictionary является жульничеством, наша семья понимала, что папе нужны все вспомогательные средства, которые ему доступны. Исследователи, которые рассуждают об эволюционном происхождении человеческой природы, на мой взгляд, находятся в той же позиции, что и человек, угадывающий слово по рисунку моего отца и отчаянно пытающийся вычленить смысл из безнадежных каракуль. “Это огонь!” – “Нет же, глупый!” – “Конечно же, этот круг означает социальную сложность?.. О, стой, может, это голова ребенка?”

К счастью, есть несколько современных подсказок о нерепродуктивных целях секса у людей. Главную улику мы обнаружили в первой главе: частота сексуальной активности, даже когда нет шанса на воспроизводство. Учитывая затраты и риски, связанные с сексом, заниматься им часто нет смысла, если единственная задача – воспроизводство. По сути, именно по этой причине у большинства животных гормоны играют решающую роль в координации сексуальной активности: спаривание происходит, только когда возможно оплодотворение. Зачем тратиться на биологически дорогостоящие вторичные половые признаки и производство гамет или брать на себя риск, сопутствующий ухаживанию, спариванию и борьбе, если нет шанса на репродуктивный успех? Если вы самец певчей птицы, ваша изысканная песнь может привлечь внимание хищника, и на этот риск можно пойти только в разгар сезона спаривания. В соответствии с этим принципом вне сезона спаривания, когда самки не фертильны и не благосклонны, можно избежать биологических затрат, производя гонады меньшего размера, пока вновь не запахнет весной. Очевидно, что человеческое размножение не таково. И даже в сравнении с другими приматами, у которых секс также лишен гормонального контроля, наша сексуальная активность выделяется как особенно непродуктивная14.

Второе доказательство нерепродуктивного секса относится к смежной теме: люди систематически вовлекаются в сексуальные спаривания и акты, которые не только зачастую не приводят – но и не могут приводить – к беременности. Женщины не только занимаются сексом с мужчинами, когда не овулируют, но и в послеродовый период, и после менопаузы. И порой, конечно, они занимаются сексом не с мужчинами, как и некоторое количество мужчин иногда, часто или всегда предпочитают заниматься сексом с мужчинами. Также существует много человеческих сексуальных действий, таких как прикосновение, поцелуи и оральный секс, которые также не имеют репродуктивного потенциала.

Антрополог Грег Лейден считает третьей уликой, доказывающей нерепродуктивную роль секса у людей, отсутствие кости у пениса: люди – единственный вид обезьян, у которых она отсутствует15. Как следствие, у мужчин по сравнению с другими обезьянами значительно снижена эффективность эрекции и оргазма:

Мужская сексуальность требует гораздо более замысловатого, длительного и сложного набора психо-сексо-социальных элементов, чем у других приматов, у которых наблюдается социальная привязанность. Разумеется, существуют исключения, но сексуальность типичного, нормального взрослого мужчины гораздо более сложна и нюансирована и во многом совсем не похожа на обезьянью. Да, народ, в отличие от Pan troglodytes, нашего ближайшего родственника, у нынешнего мужчины секс завязан на отношениях.

Конечно, мы с готовностью принимаем это, когда дело касается женской сексуальности. По сути, Наоми Вульф подняла отношенческий взгляд на женскую сексуальность на совершенно новый уровень в книге “Вагина. Новая история женской сексуальности”, утверждая, что

…когда он смотрит на нее, или хвалит ее, или даже складывает постиранное белье, это не только справедливо считается весьма эффективной прелюдией; вообще-то, с позиции женского тела это важная составляющая хорошего секса16.

И хотя я только что заявила, что секс может принимать множество нерепродуктивных форм, все же складывание постирушки как разновидность секса – это слишком и для женщин, и для мужчин. Конечно, никто, насколько я знаю, не заявлял о важности для возбуждения мужчин аккуратно разобранных по парам и тщательно свернутых носках или о стимулирующем эффекте идеально сложенных простыней на резинке. И пусть это могло бы стать самым легким решением проблемы несправедливого разделения домашнего труда, я подозреваю, мужчин придется долго убеждать, что им только кажется, будто они шуршат по хозйству, а на самом деле занимаются сексом. (Милый, честно – это лучший секс, что у меня был. Можешь еще погладить кухонные полотенца?) Но важное совпадение заключается в том, что и мужчины и женщины хотят одного-единственного сексуального партнера (даже в сексе без обязательств), и это должно развеять стереотипные представления, по которым только женщинам в сексе важны отношения. Разумеется, в уже упоминавшемся опросе студентов о причинах для секса, и у женщин, и у мужчин ведущей причиной было наслаждение, за которым следовали любовь и преданность17. Смайлер утверждает:

Если мы прекратим считать, будто мальчики и мужчины – эмоциональные инвалиды и казановы, которые хотят только секса, и начнем верить, что они цельные человеческие существа, у которых есть эмоциональные нужды и потребность в отношениях, то представьте, что может случиться18.

Любопытно, что даже очевидный контрпример меньшинства мужчин, покупающих секс19 – который часто принимается как свидетельство мужской мощи и желания исключительно физического секса, – оборачивается в некоторых случаях совершенно иным. По словам социолога Тилы Сандерс из Университета Лидса, “значительное число” мужчин, которые покупают секс, обычно или даже всегда посещают одну и ту же секс-работницу20. Это кажется удивительным, учитывая естественное предположение, что покупка секса – это проявление развившегося в процессе эволюции мужского желания сексуального разнообразия, освобожденного от сковывающих его обязательств, морали, обсуждения условий, которых обычно требует секс. Зачем покупать услугу одной и той же женщины дважды, услугу потенциально столь же эмоционально простую и незамысловатую, как помывка машины или покупка бананов? И все же из интервью с этими мужчинами Сандерс заключает:

…коммерческие сексуальные отношения могут включать традиционный роман, ритуалы ухаживания, разные способы и смыслы коммуникации, сексуальную близость, взаимное удовлетворение и эмоциональную близость, которые обнаруживаются в “обычных” отношениях21.

Конечно, “постоянные клиенты” – лишь подтип мужчин (и можно только гадать, как эти “обычные” отношения выглядят с точки зрения женщин, предоставляющих сексуальные услуги). Но работа Сандерс показывает, что даже в этом потенциально наиболее инструментальном сексуальном обмене для некоторых мужчин эмоциональная близость, доверие, общение и дружеские отношения являются ключевыми составляющими того, за что они платят. Столь же удивительные темы и мотивировки также проявились в маленьком исследовании-опросе белых мужчин среднего класса, которые платили за секс. Исследование обнаружило, что “попытка структурировать объективную реальность, чтобы сделать ее более романтичной/социальной, обнаружилась у большинства мужчин”. Любопытно, что исследователи также заявили, что во многих случаях за транзакцией следовало сразу или позже “чувство разочарования и неудовлетворенности”. Один опрашиваемый описал поразительную инверсию ролей стереотипного “утра, после”:

После акта испытываешь укол острой боли, словно что-то не так, потому что ты только что пережил нечто безличное… после чего не следует никакого общения. Все кончено, все прошло. Ты больше не интересен девушкам, с которыми только что был. И это большое разочарование22.

Один тридцатиоднолетний мужчина объяснил Сандерс:

Секс очевидно весьма интимный акт, и это странное ощущение: заниматься им с той, кого никогда прежде не встречал, а потом просто развернуться и уйти. Когда встречаешься с женщиной регулярно, это больше похоже на настоящее человеческое взаимодействие23.

Настоящее человеческое взаимодействие. Весь этот разговор о “стратегиях спаривания” – сам термин вызывает в воображении образ препирающихся горемык, склонившихся над столом с утыканными флажками картами местных баров, – затмевает предположение, что мы “подготовлены психосексуально и физически для нерепродуктивного секса”, как утверждает Лейден24.

Когда мы прекратим рассматривать человеческую сексуальность только через призму объединения двух репродуктивных потенциалов25, нам перестанет столь очевидно и неизбежно казаться, будто мужчины должны стремиться к успеху, пока женщины беспокоятся, как выглядеть моложе. Например, аргументация Тестостерона Рекса подразумевает, что именно женская физическая привлекательность тесно связана со столь важной фертильностью (проявляющейся в моложавости, признаки которой напрямую соотносят с женской красотой). Но с репродуктивной точки зрения и у женщин есть хорошая причина рассматривать красоту и юность мужчин как притягательные качества. Некоторые эволюционные психологи предполагают, что женщины развили “краткосрочную половую стратегию”, в соответствии с которой они ищут случайных сексуальных встреч с мужчинами с хорошей генетикой, а привлекательные лицо и тело являются для мужчин наглядной рекламой их превосходных генов26. Более того, как указала Хрди, “пожилые мужчины… хотя еще в силе, могут передать со спермой накопленный груз генетических мутаций”27. Недавнее исследование показало, что в сперме пожилых мужчин “новые” (de novo) мутации (то есть те, которые возникают впервые в гаметах в противоположность наследственным мутациям) возникают чаще, чем в сперме молодых мужчин, и, соответственно, вносят больший вклад в генетические заболевания28. По-видимому, чем моложе мужчина, тем лучше состояние его “хороших генов”. Но мужчины не носят неудобные туфли на платформе, чтобы казаться выше, редко отдают баснословные деньги за операции, чтобы их фигура больше напоминала перевернутый треугольник, а подбородок посильнее выдавался вперед, и не выстраиваются в очередь, чтобы парализовать себе лоб инъекциями ботокса. Это отсутствие мужского энтузиазма по части болезненных и дорогих физических преобразований указывает на возможность того, что на недостатки репродуктивного потенциала могут не обращать – и не обращают – внимания, когда дело доходит до сексуальной привлекательности.

Конечно, физическая привлекательность – значимый фактор в принятии решений о сексе и романтических отношениях, и то, что наш расцвет не приходится на 80 лет, – это вовсе не пустая социальная условность. Но, освободившись от гипотез устаревшей теории полового отбора, разумней спросить, всегда ли мужчин будет больше заботить физическая привлекательность, в то время как женщины будут больше фокусироваться на ресурсах. Как указывает один ученый, данные по первому вопросу “собираются в общем и целом из городских людей среднего класса, как правило, с высшим образованием”, представляющих “культурную и экологическую среду, которая эволюционно более нова: они вовлечены в наемный труд, в местный, национальный и глобальный рынки, на них влияют СМИ, они живут в относительно больших популяциях”29. Работы, которые исследовали предпочтения партнеров в небольших сообществах с экономикой, более сходной с нашим первобытным прошлым, – таких, как охотники-собиратели хадза из Танзании30 и охотники-земледельцы шуар31 из Эквадора, – не нашли подтверждения, что мужчины и женщины различаются в том, насколько им важна физическая привлекательность партнера. В последующем исследовании, хотя контрольная выборка из студентов Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе показала “типичные” половые различия по части важности физической привлекательности, таких различий не обнаружилось среди народа шуар.

А что насчет солнечных очков “Булгари” в предположительно успешном человеческом спаривании – это мужские ресурсы? Как мы видели в главе i, ошибочно делать поверхностные суждения, будто ресурсы и статус женщины не важны для ее репродуктивного успеха. Они могут иметь критическую значимость у млекопитающих, включая приматов. Хрди утверждает (если чуть поправить ее слова, можно представить, что их говорит мать сыну в романе Джейн Остин):

Очевидно, для мужчин имеет эволюционный смысл выбирать женщин, основываясь не только на их плодовитости, но и исходя из вероятности выживания потомка. При учете межпоколенческих факторов мужчина также должен принимать во внимание статус женщины, узы родства и качество ее жилища32.

Определенно это так, и в кросс-культурных исследованиях достоверно обнаруживается, что женщин больше заботят материальные ресурсы потенциального партнера. Однако Дюпре указывает:

Учитывая, во-первых, что женщины в большинстве обществ имеют меньше ресурсов, и, во-вторых, что женщины часто предчувствуют зависимость от финансовых ресурсов их партнеров, это наблюдение не требует глубокого биологического объяснения33.

Без сомнения, раннее материнство влечет за собой зависимость от других. Это изматывающий, отнимающий массу времени и сил труд. Но если вспомнить самок сверчков из главы i, которые применяли гибкую стратегию спаривания в зависимости от конкретных “экономических” обстоятельств34, то чем больше равенство полов, тем меньше гендерный разрыв в оценке важности финансовых ресурсов партнера (как и в оценке важности других предпочтений, например целомудрия и приятной внешности)35. Не стоит говорить, что условной страны, в которой мужчины и женщины наслаждаются экономическим равенством, в реальности пока не существует. Но даже за относительно короткий период между 1939 и 2008 годами предпочтения сменились, уйдя от традиционных ролей мужа-кормильца и жены – хранительницы очага, что замечают психологи Венди Вуд и Элис Игли36. Для мужчин теперь важнее, есть ли у партнерши хорошие финансовые перспективы, образованна ли она, умна, в то же время кулинарным и домоводческих способностям уделяют меньше внимания. И интерес мужчин к этим “ресурсным ценностям” вовсе не политкорректность, о чем свидетельствуют изменения в брачном укладе в Соединенных Штатах. Прежде более богатые и более образованные женщины имели меньше шансов выйти замуж, теперь все наоборот. Как замечают Вуд и Игли, это означает, что женщины теперь характеризуются “брачными шаблонами, сходными с мужскими”37.

Вообще-то мы можем вскоре распрощаться с вдохновленной экономическими нуждами любовной историей, в которой женская Плодовитость встречает мужские Ресурсы, заводит дом и максимизирует репродуктивный успех. По крайней мере, в некоторых культурах гораздо важнее, чтобы партнеры были похожи на нас в этих качествах. Поведенческие экологи Питер Бастон и Стивен Имлен столкнули два взгляда: “притягивает потенциал” и “притягивает сходство”. Они попросили около тысячи американских студентов распределить по значимости предположительно эволюционно важные категории богатства и статуса, преданности семье (что вроде как должно быть важно женщинам), физической привлекательности и сексуальной верности (предположительно особенно ценимые в партнерше)38. Потом студенты ранжировали себя по тем же самым качествам. С точки зрения “притяжения потенциала” люди с высокой “ценностью партнера” (то есть мужчины, которым важны физически привлекательные и целомудренные женщины, и женщины, которым важны богатые, статусные и преданные семье мужчины) будут ожидать от партнера более комплементарный репродуктивный “потенциал”. Но с точки зрения “притяжения сходства” люди будут желать, чтобы их партнер был более похож на них самих: женщина, которая считает себя физически привлекательной и богатой, будет желать похожего партнера; мужчина, который считает себя верным и ориентированным на семью, будет искать такую же женщину. Хотя, если бы исследователи рассматривали только данные, подтверждающие гипотезу “притяжения потенциала”, они бы подтвердили ее и сделали традиционный вывод. Гипотеза “притяжения сходства” выиграла легко в плане своей способности объяснять человеческие предпочтения. Например, восприятие мужчиной своего богатства и статуса более связано с важностью богатства и статуса, которых он ждет от потенциальной партнерши, чем с ее привлекательностью. Похожим образом, если женщина считала себя красивой, для нее красота партнера была важней, чем его богатство и статус39. Приведя данные разных исследований, по которым похожие люди образуют более крепкие браки, исследователи заключают: их “результаты свидетельствуют, что стоит сместить акцент со стандартного подхода, который фокусируется на индикаторах репродуктивных потенциалов, к пониманию, как подбор по сходным чертам вносит вклад в стабильность брака и, возможно, в репродуктивный успех”40.

Следует отметить, что более позднее исследование не смогло подтвердить, что сходство притягивает в ситуации быстрых знакомств, несмотря на то, что это подтвердилось в письменном опросе – результат, который подчеркивает, насколько сомнительно просто спрашивать людей, что для них важно в партнере41. Однако возможно, что контекст быстрых знакомств может подталкивать людей фокусироваться на наиболее очевидных качествах партнера или партнерши. Анализ данных быстрых знакомств обнаружил, что и для мужчин, и для женщин физическая привлекательность и молодость доминируют в качестве предикторов потенциальной желательности партнера42. Но анализ действительных пар, проведенный на сайте интернет-знакомств в Китае, вновь обнаружил, что объяснение “притяжение сходства” лучше объясняет данные, чем “притяжение потенциала”. И хотя также существовали признаки, что “потенциалы” притягиваются, порой это случалось “неправильным” образом: например, были свидетельства, что, как и мужчины, “женщины использовали свой доход, чтобы заполучить более привлекательных мужчин”, и что “женщины с хорошим образованием хотели найти более молодого партнера, совсем как мужчины”43.

Неустанный фокус на строго заданной “ценности спаривания” также контрастирует с результатами нескольких исследований о характеристиках, которые мужчины и женщины находят важными в партнере. Они показывают, что на протяжении последних 75 лет в разных странах наиболее важные качества в постоянном партнере для мужчин и женщин не имеют ничего общего с молодостью и фертильностью в обмен на ресурсы. Поскольку наиболее желательные качества не связаны с репродуктивной ценностью, комментаторам нет нужды предлагать то, что Дюпре описывает как “абсурдные эволюционные фантазии… в объяснении гомосексуальности”44. Предпочитаемые характеристики не подразумевают, что ценность вашей жены – даже если она является любимой женщиной, матерью ваших детей и единственным человеком в мире, который понимает, что вы имеете в виду, когда говорите, что у кого-то “«борода как у Мак-Фая» или «волосы такого же цвета, как у того человека в Хов, который застукал меня, когда я пинал его кошку»”45, – меньше, если ей 50, чем когда она была на 20 лет моложе. Эти качества нельзя купить, нельзя вколоть или высосать, как жир. И они также являются чертами, которые имеют мало общего с классом налогообложения, роскошными европейскими машинами или шикарным офисом. Скорее они соответствуют факторам, которые снижают шансы, что вы захотите бросить тарелку в голову вашего партнера. Это надежность, эмоциональная стабильность, симпатия и любовь46.

Отсылка Дауни к “долгой и медленной сексуальной революции” – это попытка уловить фундаментальную черту человеческой сексуальности. Человеческая сексуальность освободилась от воспроизводства не внезапно, не с изобретением противозачаточных таблеток в прошлом столетии. Чем глубже понимание человеческой сексуальности, тем заметнее абсурдность “тенденции утверждать, будто «человеческая природа», если речь идет о сексе, – это то, что получается, если убрать все человеческие черты”. Чтобы понять человеческую сексуальность, нельзя просто “избавиться от всего, что является специфически человеческим: от языка, социальной сложности и самосознания”47, не говоря уж о политике, экономической ситуации, социальных нормах и социальных идентичностях. Это неотъемлемая часть сексуальности каждого человека.

Социальный историк Гера Кук из Университета Отаго предлагает прекрасную иллюстрацию именно этой точки зрения в своем описании сексуальной революции48. Кук замечает, что в Англии XVIII века женщины считались сексуально страстными. Но, опираясь на данные об экономических и социальных изменениях, паттернах фертильности, личных мнениях, сексуальные исследования и руководства, Кук прослеживает путь к сексуальному подавлению викторианской эпохи. Тогда женщины обладали меньшей экономической властью из-за перехода от домашнего производства к наемному труду, к тому же общество меньше давило на мужчин, чтобы те поддерживали детей, рожденных вне брака. Итак, в отсутствие известных, надежных способов контроля рождаемости “женщины не могли себе позволить наслаждаться сексом. Этот риск делал удовольствие слишком дорогим”49. Викторианские женщины стали сексуально сдержанными, чтобы контролировать фертильность, утверждает Кук: “…это отчаянное положение могло быть сдержано только введением культуры подавления сексуальности и эмоций. Сначала женщины подавляли себя по собственному желанию, а потом… стали воспитывать в этом духе последующие поколения”50. Кук описывает траекторию сексуальности викторианских женщин от середины до конца XIX века через “усиление тревожности и снижение сексуального наслаждения”51. Только с повышением доступности надежной контрацепции в начале XX века стало наблюдаться все более расслабленное отношение и растущее признание существования и важности женского сексуального желания, которое расцвело с внедрением противозачаточных таблеток и сексуальной революцией. Впервые в истории женщины смогли присоединиться к мужчине в сексе без риска долгосрочных последствий.

Кук напоминает о том, насколько нова возможность женской репродуктивной и экономической автономии. Так не стоит ли нам рассматривать современные сексуальные отношения как момент в длительной сексуальной революции, которая все еще продолжается? Возьмем, к примеру, нравственный дискомфорт, который испытывали викторианские пары, использовавшие шеечный колпачок в качестве контрацептива. Так как установка колпачка предполагала сексуальное желание со стороны женщины, многие пары считали ее “распутным актом” и осуждали как неженственное “приглашение к сексуальному сношению”, как написано в одном руководстве по контролю рождаемости52. Даже сегодня сохранились блеклые остатки этого отношения: женщина пассивна и готова к оплодотворению, а не является активным автором своего желания – это застенчивая самка в концепции Тестостерона Рекса о половом отборе. Но, подчеркивая, что человеческая сексуальность – это именно сексуальность личности, Диана Санчес и ее коллеги из Ратгерского университета в многочисленных исследованиях показывают, что интернализованное представление о женской сексуальной пассивности может повлиять на то, как женщина воспринимает свой телесный сексуальный опыт. Например, гетеросексуальным женщинам, для которых секс связан с подчинением, гораздо труднее возбудиться и достичь оргазма, и такие женщины переживают меньшее возбуждение (корреляция, которая не объясняется полностью недостатком желания, влияющим на поведение и сексуальное возбуждение). Их сексуальная неудовлетворенность, в свою очередь, снижает удовольствие партнера53.

Напротив, женщины, придерживающиеся феминистских убеждений, сообщают о высоком сексуальном благополучии – и очевидно, не только благодаря влиянию своих убеждений на мужское пристрастие складывать белье. Так, феминистки менее склонны поддерживать старомодные сексуальные сценарии, более склонны заниматься сексом ради удовольствия, нежели из уступчивости, и они испытывают большее сексуальное наслаждение благодаря повышенному осознанию собственного желания54. Более того, женский феминизм хорош и для сексуального удовлетворения партнеров-мужчин: это ситуация взаимного выигрыша55. Если вы не поняли, это сделал именно феминизм. Такие дела.

Нам давно пора признать, что бессмысленно разбираться, раскрывает ли феминизм настоящую сексуально напористую природу женщины или он является социальным заблуждением, которое затмевает ее естественную подчиняемость. Как Кэрол Тэврис утверждает в своей классической книге “Недооценка женщины” (Mismeasure of Woman), “идея, что достаточно счистить шелуху культуры, обучения, привычек, и сразу проявится истинное сексуальное существо’’ глубоко ошибочна:

Наша сексуальность – это и тело, и культура, и эпоха, и образование, и привычки, и фантазии, и тревоги, и страсти, и отношения, она объединяет все эти составляющие. Поэтому сексуальность может меняться с возрастом, партнером, опытом, эмоциями и перспективой56.

Этот взгляд в равной степени применим и к сексуальности мужчины. Стоит указать, что все, включая эволюционных психологов, замечают пересечения в мужских и женских сексуальных предпочтениях и поведении, а также их чувствительность к социальным и окружающим условиям. Но когда мы откажемся от попыток освободить истинную сексуальную природу мужчины от сетей общества, экономики и культуры, в которых запутался каждый мальчик и каждый мужчина, то многие сотни детей, зачатые в огромном, тщательно охраняемом гареме Исмаила Кровожадного[5], покажутся нам не столько проявлением бескомпромиссного, отшлифованного эволюцией мужского сексуального естества, сколько признаком того факта, что господин Кровожадный был деспотичным козлом. В статье, озаглавленной “Обезьяна, которая думала, что она павлин”, психологи Стив Стюарт-Уильямс и Эндрю Томас изящно вопрошают: “Раскрывает ли раскрепощенное поведение этих деспотов желания мужчин в целом или это просто желания мужчин, склонных к деспотизму?”

Обезьяна, которая приняла себя за павлина, также не должна забывать, что она – человек.

Часть вторая

Настоящее

Глава 4

Почему женщина не может сильнее походить на мужчину?

Это почти всеобщее убеждение, что мужчины и женщины как противоположные группы проявляют в своем поведении характерные половые различия, и эти различия настолько глубоки и всеобъемлющи, что придают отличительные свойства всей личности.

Льюис Терман и Кэтрин Майлс. Пол и личность1

Мужчины и женщины относятся к разным гендерам, которые поистине несопоставимы.

Клотер Рапай и Андре Рёмер. Иди вверх2

В отзыве на новую книгу знаменитого биолога Льюиса Уолперта “Почему женщина не может быть сильнее похожа на мужчину? Эволюция пола и гендера” (Why can’t a woman be more like a man? The evolution of sex and gender)3 психиатр и журналистка Патриша Кейси выражает глубокую радость по поводу вызова, который книга бросает политкорректным взглядам гендерных теоретиков. Быстро разобравшись с длинным и скучным списком “естественных различий, записанных в наших генах”, она заключает, что “очевидный ответ” на знаменитый вопрос Генри Хиггинса в “Моей прекрасной леди”: “Почему женщина не может сильнее походить на мужчину?” – “Потому что мы не мужчины и никогда ими не будем”4. Это, видимо, единственное разумное объяснение. В конце концов, “аргумент, что тестостерон и Y-хромосома никак не влияют на образ наших мыслей и наши чувства, неправдоподобен”5.

Предположение, что эти два биологических фактора пола неизбежно формируют не просто мужскую репродуктивную систему, но и мужскую душу, находится в идеальном соответствии со старым взглядом на половой отбор, согласно которому обычно существует сильная и предсказуемая связь между плодовитым производителем дешевой спермы и отчетливо мужским стилем поведения. Но, как показал предыдущий раздел, даже у нечеловекоподобных животных биологический пол не обязательно определяет сексуальное поведение, и уж тем более это неверно для нас. Биологическая реальность воспроизводства важна всегда, но даже у жуков-носорогов и лесных завирушек другие факторы могут коренным образом менять поведение, напрямую связанное со спариванием и репродуктивным успехом. Эти примеры приводят к удивительному выводу, что биологический пол может не являться неизменной поляризованной силой, какой мы его часто считаем.

По сути, изменилось даже научное понимание детерминации пола (как мы становимся мужчиной или женщиной). В соответствии со старым, еще преобладающим взглядом, “присутствие Y-хромосомы позволяет эмбриону развиваться в мальчика, а в ее отсутствие стандартное развитие происходит по женскому образцу”, – как Уолперт обобщает процесс. “Ключевой ген”6 в этой истории – SRY, он находится в Y-xpoмосоме. Индивиды с Y-хромосомой получают яички, без Y-хромосомы развиваются яичники. Сформированные яички вырабатывают высокий уровень андрогенных гормонов, в особенности тестостерон, который направляет развитие внутренних и внешних мужских гениталий; в противном случае развивается женский вариант половых органов.

При таком понимании формирования мужественности и женственности “бинарность неизменна: XX – это женщина, a XY – мужчина”7, замечает Сара Ричардсон из Гарвардского университета. Устойчивость этого четкого бинарного взгляда на пол – наша реальность. Даже гендерные теоретики, которые ежедневно уходят от реальности, пытаясь разобраться в головокружительных возможностях реконструирования маскулинности и феминности, соглашаются, что, какие бы у вас ни были гениталии, когда вы одеваетесь утром, они останутся при вас, когда вы разденетесь на ночь. Около 98–99 % населения имеют либо XY-хромосомы и мужские гениталии (яички, простату, семенные пузырьки и пенис), либо ХХ-хромосомы и женские гениталии (яичники, фаллопиевы трубы, влагалище, половые губы и клитор)8. Нейроспециалист Дафна Джоел из Тель-Авивского университета называет три ключевых маркера мужественности и женственности генетически-гонадно-генитальным полом – или полом 3Г, для краткости9.

Но этот взгляд, в соответствии с которым пол человека зависит от присутствия или отсутствия всемогущей Y-хромосомы, кажется слишком простым. Подумайте, например, о тех немногих людях, чьи гены, гонады и гениталии не соответствуют безоговорочно мужским или женским: таких людей вы, безусловно, знаете, хотя, возможно, не знаете об этой их черте. Социальные конвенции, правила и законы, которые требуют от всех быть либо мужчиной, либо женщиной, затмевают биологическую реальность: бинарное представление “или/или” работает для большинства, но не для всех. Небольшое, но значимое число людей в популяции – “интерсекс”: они “похожи на женщин” в некоторых аспектах пола 3Г, но “похожи на мужчин” – в другом. Например, у людей с мужским набором хромосом XY, чьи рецепторы не отвечают на андрогенные гормоны, запускающие маскулинизацию гениталий, развиваются яички, но при этом – женские внешние гениталии. Как замечает Интерсексуальное общество Северной Америки, это означает, что, несмотря на Y-хромосому, женщины с такой патологией “обладают гораздо меньшей «маскулинностью», чем обычная… женщина [с ХХ-хромосомами], потому что их клетки не отвечают на андрогенные гормоны”10. Или подумайте о врожденной гиперплазии надпочечников, при которой в матке производится необычно большое количество андрогенных гормонов. У девочек это может привести к маскулинизации внешних гениталий даже несмотря на то, что гонады и генетический набор у них женские11.

Привлекая внимание к этим проблемам в 1990-е годы, биолог Брауновского университета Энн Фаусто-Стерлинг рисковала взорвать мозги своих читателей, когда утверждала, что существует с полдюжины разных полов12. В ту пору, когда ген SRY Y-хромосомы считался единственным геном, определяющим пол, Фаусто-Стерлинг указала, что люди-интерсексуалы не вписываются в модель, не допускающую “существование промежуточных состояний”13. Следуя непопулярным аргументам двух генетиков, Евы Эйхер и Линды Уошберн, Фаусто-Стерлинг предположила, что научная модель была зависима от культурных стереотипов: “женский”, “пассивность” и “отсутствие”. Развитие яичек из “андрогинной” гонады – активный, генетически направленный процесс, но в отсутствие сильного, мужского гена SRY яичниковая ткань просто… случается, по умолчанию?

Современная наука детерминации пола отмечает, что женское развитие – столь же активный и сложный процесс, как и мужское развитие. Стало ясно, что в детерминацию пола вовлечено множество генов: SRY в Y-хромосоме, несколько в Х-хромосоме (включая те, что вовлечены в мужское половое развитие) и, как ни удивительно, десятки других, расположенных на других хромосомах14. Поэтому, если вы увидите фразу “половые хромосомы” в кавычках, это не потому, что какая-то чокнутая феминистка отказывается признавать биологические основы пола, а потому, что генетический пол не определяется бинарно – присутствием или отсутствием Y-хромосомы, он рассыпан по геному. Поэтому детерминация пола – “сложный процесс”. Вместо простого старого сценария, по которому ген SRY пускает мужчин по особому пути развития, “гонады формируются в результате состязания двух противоборствующих сетей активности генов”15.

Конечно, когда Патриша Кейси задается вопросом, почему женщина не может быть сильнее похожа на мужчину, она не гадает, почему женщина не может превратить свой клитор в пенис, а яичники в яички. Кейси выражает общее убеждение, что пол – наиболее ярко в форме тестостерона и Y-хромосомы – имеет фундаментальное влияние на мозг и поведение. Психолог Линн Лайбен из Пенсильванского государственного университета пишет:

Мужчины и женщины, по идее, должны иметь разные “сущности”, которые, хотя и по большей части невидимы, отражены во множестве предрасположенностей и поступков. На индивидуальном уровне эти сущности даны им диапазоном генетических и гормональных процессов, а на уровне вида – эволюцией. Они рассматриваются как часть естественного порядка, и предполагается, что они действуют в разных контекстах на протяжении жизни и являются неизменными (по крайней мере, в отсутствие титанических и неестественных попыток изменить их)16.

Но имеет ли смысл ожидать, что пол создаст какие-то “сущности” в мозге и поведении? В разных видах одна и та же эволюционная проблема полового размножения решается по-разному, и это значит, что присутствие или отсутствие Y-хромосомы17 (и других генетических составляющих пола) не диктует особый вид поведения. Также внутри некоторых видов – включая наш собственный – пол не монополизирует такие черты как состязательность, промискуитет, разборчивость и родительскую заботу. Конкретный стереотип, как мы видели, зависит от экологической, материальной и социальной ситуации животного. Из этого следует, что даже у конкретного вида влияние генетических и гормональных аспектов пола на мозг и поведение не должно жестко “предписывать” особые поведенческие профили или предиспозиции в мозге, даже если они более свойственны одному полу, а не другому. Вместо этого они проявляются в большей или меньшей степени в зависимости от обстоятельств.

Репродуктивные роли (кто производит какие гаметы и куда помещает свой детородный орган) полностью разделены, в отличие от поведенческих ролей. Предположительно, это происходит из-за того, что не существует среды или контекста, в которых обладание промежуточной версией репродуктивной системы или творческое совмещение различных ее частей: пениса и матки, яичек и фаллопиевых труб – оказались бы полезны для репродуктивного успеха. А вот с поведением все обстоит иначе. Из всего этого не следует, что пол не влияет на нас выше воротничка. Но должны ли мы ожидать, что генетические и гормональные составляющие пола имеют тот же эффект на мозг и поведение, что и на репродуктивную систему? Даже при том, что процесс развития описывается одним экспертом как “баланс”, а не бинарная система18, нам стоит задаться не вопросом “действительно ли”, а вопросом “почему” пол должен производить особый, фиксированный, универсальный мужской или женский мозг и мужскую или женскую натуру.