Тестостерон Рекс. Мифы и правда о гендерном сознании

Корделия Файн

Тестостерон Рекс. Мифы и правда о гендерном сознании

Посвящается Айзеку и Олли

Но хотя я чувствую ярость, я также полна надежды, потому что глубоко верю в способность людей к созиданию и изменению себя к лучшему.

Чимаманда Нгози Адичи. Мы все должны быть феминистами

TESTOSTERONE REX: Myths of Sex, Science, and Society by CORDELIA FINE

Copyright: © 2017 by Cordelia Fine

Книга издана при содействии Lowenstein Associates и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

Перевод с английского Ксении Чистопольской

Знакомство с Тестостероном Рексом

Одним знаменательным вечером, за семейным ужином, я упомянула, что пришла пора кастрировать нашего молодого пса. Должна пояснить, что у моего старшего сына странный, недетский интерес к таксидермии. С того момента, как у нас появился бойкий любвеобильный пес, сын принялся рассуждать о том, что, когда тот умрет, он останется с нами не только в наших сердцах, но и в качестве изящного, напичканного формальдегидом чучела в гостиной. Для сына моя фраза о кастрации стала шансом не дожидаться того счастливого дня. В восторге отложив вилку с ножом, он воскликнул:

– Сделаем из его яичек брелок!

Последовали оживленные дебаты о достоинствах предложенной идеи.

Я делюсь сценкой из жизни семейства Файнов по двум причинам. Во-первых, я хотела бы привлечь внимание к тому факту, что я жестко отвергла предложение сына – в пику господствующим представлениям о феминистках как о женщинах, для которых нет ничего лучше, чем начать рабочий день, открыв кабинет связкой ключей с болтающимися на ней яичками.

Вторая причина – это полезная метафора. Пара яичек, свисающих со связки ключей, привлекает всеобщее внимание, если не завораживает. “Какой у вас брелок”, – говорили бы люди уважительно. И восхищались бы они не брелоком, а мной, поскольку эта деталь характеризует меня как личность. Твои идиосинкразии, сложности, противоречия, твоя похожесть и непохожесть на тех, кто не носит гениталии как брелок – все это отодвигается в тень. Ты человек с яичками на ключах.

И именно так привлекает и биологический пол. Мы зачарованы им, мы постоянно помним о нем. И зачастую это вполне уместно. В конце концов, пол – женские у вас гениталии или мужские – очевидно важен для размножения. Но категории пола также первичны в наших представлениях о социальном разделении. Когда рождается ребенок, его пол – обычно первое, что мы хотим знать о малыше, и это последняя демографическая информация, которую вы забудете о человеке. Возможно, поэтому неудивительно, что мы часто думаем о биологическом поле как о важнейшей силе развития, создающей не только два типа репродуктивных органов, но и два типа людей1.

В основе такого стиля мышления лежит знакомая эволюционная история (метко названная “биологическим обобщением” одним из ее самых ярых критиков, философом науки из Эксетерского университета Джоном Дюпре2). Как мы знаем, двое родителей человеческого детеныша вносят глубоко неравный вклад в чудо зарождения жизни. По моим грубым подсчетам, матери отводится почти вся жизнь неизбывной благодарности в ответ на пожертвование пухленькой яйцеклетки, около сорока недель полного пансиона in utero, многочасовые схватки и несколько месяцев кормления грудью. Но для отца, который к моменту рождения не дал ничего кроме единственного сперматозоида, быстрый кивок признательности может показаться вполне достаточным. Это фундаментальное половое различие в биологических затратах на ребенка означает, что в нашем далеком прошлом пол требовал разной жизненной стратегии для достижения репродуктивного успеха. И это самый важный аспект – даже сама суть – эволюционной бухгалтерии. Минимальное вложение мужчины в ребенка означает, что он может получать потенциально огромные репродуктивные выгоды от секса со многими женщинами, предпочтительно молодыми и фертильными. Для женщины все не так. В первую очередь ее сковывает доступ к ресурсам, необходимым для заботы о биологически дорогостоящем отпрыске.

Итак, различные версии этой всем известной бухгалтерии поддерживаются в подтипе естественного отбора, называемом половым отбором, – возникающим из преимущества в размножении3, которое иные люди имеют над другими. В результате сформировались разные “сексуальные” характеры. Мужчины эволюционировали в распутников, рисковых и напористых, так как эти качества лучше всего позволяли им накопить материальные и социальные ресурсы, привлекательные для женщин, и обратить сексуальный интерес в репродуктивный доход. Мужчина мог существовать вполне сносно, оставаясь при одной женщине, но хорошие парни никогда не срывали репродуктивный джекпот. Для женщин, с другой стороны, такого рода хищное стяжательское поведение оборачивалось скорее потерями, чем приобретениями. Некоторые авторы полагают, что в процессе эволюции у женщин развилась стратегия интрижек с генетически превосходными мужчинами – это происходило в фертильную фазу менструального цикла, а цель состояла в получении“ хороших генов”4. Но доисторические женщины, чаще всего передававшие свои гены, были не склонны к риску: они заботились о своем драгоценном потомстве и не тратили силы на погоню за любовниками, богатством и славой.

Все это кажется холодной, бесстрастной и бесспорной эволюционной логикой. Феминистки могут сколько угодно бранить патриархат и злобно трясти брелоками из яичек – им не изменить основополагающие правила размножения. Им также не изменить каскад последствий этих правил для мозга и поведения современных людей. Эти последствия затронули, как нам постоянно говорят, даже занятия, находящиеся за пределами самых диких фантазий наших предков – например, выращивание клеточных культур в научной лаборатории или путешествие на жуткой скорости в металлической трубе на колесах. Взгляните, например, как психолог Гейсберт Стут из Университета Глазго объясняет гендерное неравенство в сфере науки, технологии, инженерии и математики:

Люди часто оказываются ведомы бессознательными желаниями. В каменном веке для мужчин было полезно быть охотниками, а для женщин – ухаживать за детьми, и природа помогла им, закодировав эти навыки и встроив их в наш мозг. Это до сих пор влияет на то, как мы сегодня мыслим5.

Должна сказать, что ни один математик или ученый, которых я знаю, в своих исследованиях мало похож на пещерного человека, с копьем охотившегося на кистеухую свинью, но, конечно, в Глазго все может происходить иначе. И похожую связь между прошлым и неравенством в настоящем обнаруживает автор журнала Formula 1:

Человек XXI столетия имеет мозг каменного века.

Люди каменного века, конечно, не участвовали в гонках “Формула-1”, но успехи в выживании и, разумеется, в спаривании привели к тому, что мужской мозг настроился на охоту, агрессивность и любовь к риску. Это было доказано в исследованиях того, как современные мужчины водят автомобиль. Именно поэтому мужчины чаще попадают в аварии со смертельным исходом, чем женщины. Женщины же в прошлом навострились воспитывать и защищать потомство. Конечно, это звучит весьма сексистски, но об этом в унисон говорят исторические факты и недавние научные исследования6.

Конечно! Разве это сексизм – просто сообщать объективные научные выводы? И вообще, разве существуют в наши дни сексисты? Или это просто люди, которые признают, что наши мозги и характеры сформированы эволюционными воздействиями, направленными исключительно на репродуктивный успех, а вовсе не на заботу о том, будут ли женщины гонять в чемпионате “Формула-1” или заседать в корпоративных советах? В конце концов, нейробиолог Ларри Кэхилл из Калифорнийского университета замечает:

Настаивать, что каким-то магическим образом эволюция не оказала биологических, основанных на половом диморфизме воздействий на человеческий мозг или что эти воздействия каким-то образом – магическим – мало или вовсе не влияют на функционирование мозга и поведение, – равносильно отрицанию, что эволюция вообще воздействовала на человеческий мозг7.

Конечно, по мере того как скапливаются исследования о половых различиях в мозге, аргумент, что половой отбор создал два типа человеческого мозга – мужской и женский, все более крепнет8. Возможно, в конце концов Джон Грей был прав, когда утверждал, что мужчины с Марса, а женщины с Венеры? Некоторые ученые утверждают, что хотя средние различия в том, как мужчины и женщины думают, чувствуют и действуют, относительно малы, суммарный эффект очень велик. “Психологически, мужчины и женщины – это почти два разных вида” – заключил один ученый из Манчестерской школы бизнеса9. Кэхилл, в свою очередь, предполагает, что этот эффект похож на то, как множество мелких различий между “вольво” и “шевроле корвет” – небольшие различия в тормозах, скромная несхожесть поршней и так далее – приводят к совершенно различным типам машин10. Возможно, не случайно, что одна из них – хорошая и безопасная семейная машина с вместительным багажником, а другая создана демонстрировать силу и статус11.

Мы часто ведем себя и говорим так, будто люди категориально различаются по полу: мужчины такие, а женщины эдакие. В магазинах игрушек раздельные полки (реальные или виртуальные) предполагают, что биологический пол ребенка легко подскажет, какой вид игрушек его заинтересует. Возможно, в соответствии с давлением полового отбора в нашем эволюционном прошлом, “мальчуковые игрушки” поощряют интерес к спорту, состязательность, доминирование и конструирование. А розовые полки с более нежными подношениями из кукол, домашней утвари и наборов косметики вдохновляют два столпа традиционной женственности – заботу и хорошенькую внешность12.

Некоторые школы хвастаются раздельными классами, аргументируя это тем, что биологический пол формирует полезные категории для педагогических нужд. Например, рекламный слоган школы для мальчиков недалеко от моего дома “Мы знаем мальчиков” предполагает, что, если там однажды появится девочка, это приведет к состоянию глубокого замешательства. “Но мы знаем мальчиков!” – видимо, воскликнут учителя в отчаянии.

Множество книг поддерживают послание тома “Мужчины с Марса, женщины с Венеры”13 с другими названиями, обещающими объяснить, почему “Мужчины как вафли – женщины как спагетти”14, “Почему мужчины хотят секса, а женщины любви”15, “Почему мужчины не слушают, а женщины не могут читать карты”16, “Почему мужчины не гладят”17 и даже “Почему мужчины как прямые линии, а женщины как узор в горошек”18 (прямые линии очень неприветливы, оказывается).

И когда дело доходит до рабочего места, многие консультанты по “гендерным различиям” воспринимают как должное, что биологический пол вполне может заменить полезные навыки. Чтобы увеличить количество женщин на ведущих постах, они рекомендуют работодателям “использовать уникальные качества мужчин и женщин”19. Если у вас почти одни мужчины на руководящих должностях, утверждают авторы книги, – то это все равно что подметать пол с девятью совками и одним веником. Возьмем типичное произведение подобного рода: “Работай со мной: 8 слепых пятен между мужчинами и женщинами в бизнесе”20, к которому уважительно отнеслись в Forbes и The Economist21. Авторы Барбара Эннис и Джон Грей утверждают, что у работников следует культивировать “гендерную грамотность”: понимание мужских и женских взглядов и потребностей, достойную оценку женского таланта к коллективности, сотрудничеству, их интуицию и эмпатию, которые идеально уравновесят мужской подход: состязательность, целеустремленность и порой социальную бестактность.

Если думать о мужчинах и женщинах как о взаимно дополняющих друг друга половинках, то логично поискать ту мощную причину, что создает различия между полами. И если вы думаете сейчас о гормоне, начинающемся с буквы “Т”, вы не одиноки. Тестостерон давно и часто возникает в объяснениях различий между полами. Например, недавняя книга “Тестостерон: секс, власть и воля к победе” нейробиолога Джо Герберта из Кембриджского университета позволяет читателю оценить могущество этого гормона:

После любой дискуссии о влиянии тестостерона на историю человечества во всей ее широте и сложности остается простой факт: без тестостерона не было бы людей, чтобы эту историю творить22.

Вот это вывод, он точно пробуждает пиетет, которого заслуживают яички… по крайней мере, пока вы не поймете, что тот же ход рассуждений применим и к эстрогену, углероду и даже к самому скучному из элементов – азоту. Но все же: Секс! Власть! Воля к победе! Как объясняет Герберт, это именно те мужские качества, которые, в соответствии с обретенной мудростью благодаря нашему эволюционному прошлому, так необходимы для мужского репродуктивного успеха23. Прилив тестостерона во время созревания плода критичен для развития мужских репродуктивных органов. Поддержание высоких показателей тестостерона в пубертате вызывает выработку спермы и развитие вторичных половых признаков, таких как повышенная мышечная масса, волосы на лице, широкие плечи. Вполне разумно предположить, что тестостерон также делает мужчин мужественными24 и в результате мужчины психологически такие, а женщины, у которых его мало, эдакие? Как гормональная суть мужественности, тестостерон мог бы способствовать тому, что желание секса, влечение к власти и воля к победе будут развиваться гораздо сильнее у того пола, для которого это полезно в стратегии размножения.

Мы все знаем, что это значит для равенства полов на работе. Для мужчин более широкий выбор возможностей для спаривания означает, что “всю свою жизнь мужчины придерживаются более рискованной стратегии с более высокими ставками, чем женщины”, как утверждает один ученый25. Так что это означает для надежд на равенство, если тестостерон запускает склонность к приключениям? Конечно, мы должны ценить особые качества, которые проистекают из женского подхода к жизни – из их стратегии низких рисков и ставок. Пока мировые экономики бьются, пытаясь очухаться от опрометчивых рисков, навлекших глобальный финансовый кризис, комментаторы спрашивают, “не слишком ли много тестостерона” на Уоллстрит26, призывая больше женщин-руководителей в финансовую сферу. Ведь для женщины с крошечной капелькой тестостерона в крови все эти субстандартные ипотечные кредиты и сложные деривативные кредиты не будут так заманчивы. Но есть и другая сторона медали. Если, благодаря эволюции и тестостерону, один пол биологически более расположен к рискам и соперничеству, тогда разумно предположить, что этот пол также будет более склонен, скажем, к азартному предпринимательству, автомобильным гонкам или мечтам о власти, и каждый день будет предоставлять ему пьянящую возможность гавкнуть: “Джоне, ты уволен!” Вот как объясняет последствия Дюпре:

Если стремление к статусу – это форма мужского репродуктивного успеха, то мы наконец-то нашли биологическую причину для более низкого статуса женщин. Пусть тогда мужчины добиваются статуса, пока женщины посвящают себя важному делу поддержания молодости27.

Правда, мы, как правило, не считаем, что научные факты определяют нашу жизнь. Из слов ученого, что нечто “естественно” – например, мужская агрессия или изнасилования, – не следует, что мы обязаны это оправдывать, поддерживать или предписывать. Но это и не значит, что науке нечего добавить к социальным дебатам или стремлениям28. Хотя наука и не подсказывает нам, каким должно быть общество – это дело нашей морали, – она может подсказать, как поддержать наши моральные ценности, какие меры для этого стоит принять29. Как говорит философ Джэнет Кеннетт из Университета Маккуори, если эгалитарное общество не является “подлинным шансом для таких существ, как мы… то… эгалитарные рекомендации и идеалы оказываются скомпрометированы”30. Если в мужской природе заложена игра с определенным типом игрушек, желание работать в определенных профессиях, готовность жертвовать семьей и рисковать, чтобы добраться до вершины, тогда, конечно, это говорит нам, на какой тип общества надо надеяться и к какому стремиться. Стут, например, берет на себя труд утешить нас, что его выводы о длительном влиянии нашего эволюционного прошлого на женский интерес к биологии или инженерному делу, “конечно же, не значат, что женщины в современном обществе должны придерживаться традиционных ролей”. Он подчеркивает, что люди должны быть свободны в выборе нетипичной карьеры. Но он также считает, что эта возможность никогда не станет повсеместной и что стремление уравнять женщин в высокооплачиваемых сферах науки, технологий, инженерии и математики “отрицает человеческую биологию и природу”31.

Это заявление показывает, какое бремя ответственности лежит на плечах тех, кто принимает такой взгляд на половые различия: им приходится быть глашатаями неприятной, но неизбежной истины. Принцип полового равенства – ни одному человеку не должно быть отказано в возможности чего-либо просто на основании того, какие гениталии упрятаны у него в трусах – достаточно хорошо усвоен в западном современном обществе. Видимо, завсегдатаи джентльменских клубов крепко спали, когда произошел этот сдвиг в социальных взглядах и законодательстве, но большинство из нас принимает его, и принцип вписан в закон о равных возможностях. Но если мужской пол и женский пол по своей сути различны, тогда равенство возможностей никогда не приведет к равенству исходов. Нам говорят, что “если всевозможные различия свести к единственному слову, это слово будет не «дискриминация», а «тестостерон»”32; что эти половые различия в предпочтениях рисков – “одна из основных причин гендерных различий на трудовом рынке”33; и что, вместо того чтобы беспокоиться о розовых и голубых полках в магазинах игрушек, мы должны уважать “базовые и глубокие различия”34 в типах игрушек, которые предпочитают мальчики и девочки, и “пусть мальчики останутся мальчиками, а девочки – девочками”35.

Вот он, Тестостерон Рекс: эта знакомая, правдоподобная, убедительная и могущественная история о поле и обществе. Сплетая воедино взаимосвязанные тезисы об эволюции, о мозге, гормонах и поведении, она предлагает складный и убедительный рассказ о долгом и, казалось бы, непреодолимом половом неравенстве. Тестостерон Рекс может показаться непобедимым. Когда бы мы ни обсуждали тему полового неравенства и попытки борьбы с ним, он маячит в комнате гигантскими слоновьими яйцами. А как же наши эволюционные различия, несхожести мужского мозга и женского? А как же весь этот мужской тестостерон?

Но копните немного глубже, и вы увидите, что взгляд, отвергающий Тестостерон Рекс, не требует отрицания эволюции, различий или биологии. На самом деле, именно учет этих факторов в основе его опровержения. Как покажет эта книга, Тестостерон Рекс все понимает неверно, неверно и еще раз неверно. Современное научное понимание динамики полового отбора, влияния пола на мозг и поведение, отношений между тестостероном и поведением, а также связей между нашим эволюционным прошлым и возможным будущим в корне не приемлет перспективу Тестостерона Рекса.

Бесспорно, естественный отбор сформировал наш мозг и наши тела. Если и существуют феминистские креационисты (а это уж слишком неправдоподобная комбинация мировоззрений), я могу уверить вас, что сама таковой не являюсь. Но как объясняет первая часть этой книги, “Прошлое”, знакомая версия полового отбора “биологическое обобщение” сейчас определенно выглядит слишком древней. Десятилетия исследований в области эволюционной биологии расшатали ключевые постулаты, которые когда-то считались универсальными для всего животного царства, где трудолюбивые, но не обремененные воспитанием самцы борются за застенчивых, заботливых, занятых воспитанием детенышей самок. Естественный половой порядок оказывается удивительно разнообразным, и мы тоже привносим свои уникально человеческие особенности в историю полового отбора. Уже много лет наука переписывает и очеловечивает эту эволюционную повесть – и довольно мало остается от старой сказки, которая лежит в основе Тестостерона Рекса, как покажут первые три главы.

“Прошлое” стирает старые предположения о том, что универсальные принципы полового отбора неумолимо способствовали эволюции двух типов человеческой природы, мужского и женского. Это открывает путь второй части – “Настоящее”, которая продолжает убеждать нас в том же за пределами сексуальности. Излишне говорить, что в наши дни мы все согласны: “природа” и “воспитание” взаимодействуют в нашем развитии. Но в интеракционистской позиции Тестостерона Рекса биологический пол – “базовая, устойчивая, могущественная и непосредственная причина человеческих решений”36. Пол фундаментален, так он утверждает. Это вечное, неизменное семя, из которого разворачивается мужская или женская программа развития. Опыт играет вторичную роль в индивидуальной истории развития по отношению к мужскому мозгу и мужской природе или женскому мозгу и женской природе. Конечно, есть вариации – не все мужчины одинаковы, как и не все женщины. Но из всего этого “шума” индивидуальных различий может быть извлечена мужская или женская “суть”: особенности мужественности и женственности – естественные, незыблемые, абстрактные, исторически и кросс-культурно неизменные, основанные на глубоких биологических факторах37. Когда мы говорим “пусть мальчики останутся мальчиками” или обвиняем прогрессивные нововведения в попытках “идти против природы”, мы предполагаем, что существуют такие эволюционно заложенные исходы, или “сущности”38.

Но как покажут главы 4 и 5, хотя генетические и гормональные компоненты пола, безусловно, влияют на развитие и функционирование мозга (мы ведь не бесполые чистые листы), пол – это всего лишь один из многих взаимодействующих факторов. Мы адаптировавшийся вид, разумеется, но мы необычайно гибкие. За пределами гениталий пол удивительно динамичен и не только открыт влиянию гендерных конструктов, но и опирается на них. Пол не предписывает нам мужской или женский мозг, мужскую или женскую натуру. Не существует обязательных мужских или женских черт – даже когда дело доходит до склонности к риску и состязательности, характеристик, которыми регулярно объясняют, почему мужчины чаще добиваются успеха.

Так как же сюда вписывается тестостерон? Как он создает маскулинность, если не существует единого способа быть мужчиной и нет общего мужского начала? Тестостерон влияет на наш мозг, тело, поведение. Но как объясняет глава 6, он не король и не делатель королей[1] – не могущественная гормональная суть состязательной, склонной к риску маскулинности, каким его часто считают. Поэтому, хотя будет честным признать, что преимущественно мужчины навлекли на нас глобальный финансовый кризис, модное сейчас утверждение, будто “это сделал тестостерон” и, следовательно, “эндокринное разнообразие” спасет нас39, – превосходный пример того, что бывает, когда искаженное мышление Тестостерона Рекса применяется к исследованиям и публичным дебатам, как показывает глава 7.

Так что мы будем делать с этим новым и только возникающим научным пониманием отношений между полом и обществом?

Финал книги, “Будущее”, заглядывает вперед. Смерть Тестостерона Рекса и прибытие его научного преемника должны преобразить наши мысли о будущем социальных изменений. В последней главе объясняется, почему мы больше не можем считать, что половые различия считаются “биологическими”, “врожденными”, кросскультурно универсальными проявлениями половых адаптаций, которые нельзя изменить. Так чего мы хотим как общество?

Без сомнения, Тестостерон Рекс переживет критику, которой он подвергнется в этой книге, и – как чучело домашней собаки, которое переживает свой естественный век, – продолжит появляться на публике и в научном воображении. Однако надеюсь, он выйдет из этой драки тяжело раненным. Или хотя бы слегка потрепанным.

Но я серьезно: Тестостерон Рекс – вымерший вид. Он неверно представляет наше прошлое, настоящее и будущее, он сбивает с пути научные исследования и устанавливает неравный статус-кво. Пора попрощаться с ним и двигаться дальше.

Замечание о терминологии

Некоторое время назад мой младший сын забуксовал, делая домашнее задание, потому что не был уверен, использовать ли слово “пол” или “гендер”, чтобы описать упражнение в школьном лагере, которое нужно было делать в парах мальчик – девочка.

– Что ж! – воскликнула я с ликованием, когда он спросил, как будет правильно, и возрадовалась про себя идеальному моменту для феминистского обучения. – Это очень любопытный вопрос, Олли. Попробую объяснить.

При этих словах старший брат Олли тихонько охнул. Если вы можете представить себе лица зрителей, когда маленький голландский мальчик внезапно вынул пальчик из дырочки в плотине[2], у вас будет примерное представление о выражении его лица.

Со спокойным достоинством проигнорировав его взгляд, я начала проповедь о принципах терминологии, но была почти тут же прервана.

– Скажи мне, какое слово, мама, – нетерпеливо сказал сын. – У меня еще задачки на умножение. Нужно “пол” или “гендер”?

Его неуверенность неудивительна. С конца 1970-х годов слово “гендер” стало использоваться для разграничения биологического пола и мужских и женских качеств и статусов, которые общество определяет как мужские или женские. Идея заключалась в том, что отсылка к “гендеру” подчеркивает роль социальных конструктов (которые общество определяет как мужские или женские) в создании различий между полами в противоположность неумолимо действующей мужской или женской биологической природе1. Но этот взгляд продержался недолго. С начала 1980-х слово “гендер” также начало использоваться вместо слова “пол” как способ уточнения, является ли организм с биологической точки зрения мужским или женским – даже если это животное, а не человек2. В наши дни, например, в опросах регулярно просят указать “ваш гендер”, хотя ожидается, что ответ будет основан на том, имеет ли человек влагалище или пенис, а не на том, каковы его гендерные психические качества или предпочтения. Клерк, рассматривающий ваше заявление на открытие кредитной карты, не оценит, если вы, вместо того чтобы поставить галочку в одном из квадратиков, пуститесь в рассуждения, что в каком-то смысле ваш гендер мужской, а в каком-то не менее важном аспекте женский. Сдвиг в использовании лишил слово “гендер” его изначального значения и функции3. Теперь вместо него феминистские ученые используют термин “пол/гендер” или “гендер/пол”, чтобы подчеркнуть, что, когда вы сравниваете два пола, вы всегда смотрите на результат смешения биологического пола и социальных гендерных конструктов4. Но хотя это вполне разумно (как я покажу в главах 4 и 6), это не слишком благоприятствует легкому чтению. По этой причине я использую “пол”, когда описываю сравнения, основанные на категориях биологического пола, и “гендер”, когда обращаюсь к социальным атрибуциям.

Моя вторая жертва научной педантичности ради лучшей читабельности – использование слова “промискуитетный” (вместо таких более специфических и точных терминов, как “полигинный”, “экстрадиадическое спаривание”, “полиандрический” и “множественное спаривание”), пусть этот термин недолюбливают в эволюционной биологии5. Хотя “промискуитетный”, “неразборчивый” – весьма оценочный термин, в данной книге он не несет никакого морального осуждения. Даже в рассказе о разнузданных птичках песочниках в главе 16.

Часть первая

Прошлое

Глава 1

Занимательные мушки

В далеком и туманном прошлом, в котором теряется история моих свиданий, я встречалась с мужчиной, ездившим на “мазерати”. Я проговорилась об этом маме, и она ответила неестественно бодрым тоном, что использует всякий раз, когда, из уважения к моей формальной взрослости, хочет скрыть свою убежденность, что мое поведение неумолимо влечет меня к катастрофе. “Надо же, «мазерати»! – воскликнула она. – А у него много подружек?” У этого толстого намека интересная научная история. В середине прошлого века британский биолог Ангус Бейтмен провел серию экспериментов на плодовых мушках. Они стали рогом изобилия для заявлений о психологических различиях, которые возникли в процессе эволюции между мужчинами и женщинами. Если вы когда-нибудь слышали мнение, что мужчины водят “мазерати” по той же причине, по которой павлины отращивают пышные хвосты, знайте: это отголоски того самого эпохального исследования. Оно было вдохновлено дарвиновской теорией полового отбора – спорной концепцией в его общепринятой теории естественного отбора. (Естественный отбор – это процесс, в котором частота разных версий наследуемого признака меняется со временем, так как некоторая степень его выраженности приводит к большему репродуктивному успеху особи среди ей подобных.) Теория полового отбора была отчасти попыткой объяснить загадку, почему самцы некоторых видов экстравагантно пестрые, словно хвост павлина. Эти явления требовали объяснений, так как не вписывались в дарвиновскую теорию естественного отбора. В конце концов, если главная цель вашей жизни – постараться, чтобы вас не съело другое животное, то длинные, яркие, развевающиеся на ветру перья хвоста – не лучшее приобретение.

Дарвиновское объяснение опиралось на подробные наблюдения за животными и их брачными играми. Как написал журналист Nature о том периоде в истории, “несмотря на репутацию викторианской эпохи как ханжеской… оставалось мало уголков мира, где токующие животные могли избежать дотошного натуралиста”1. Эти полевые исследования подвигли Дарвина написать в “Происхождении человека и половом отборе”, что причина отличий мужчин от женщин

…похоже, заключается в том, что самцы почти всех животных имеют более страстную натуру, чем самки. Поэтому именно самцы сражаются друг с другом и усердно красуются перед самками2.

Касательно борьбы, которую ученые называют внутриполовой конкуренцией, Дарвин предположил, что из-за нее некоторые особенности, такие как внушительный размер или пугающе громадные рога, у самцов отбираются чаще. Это происходит потому, что такие признаки увеличивают репродуктивное преимущество самца, помогая ему бороться с другими самцами за доступ к самкам. С другой стороны, более причудливые особенности, такие как роскошное оперение, приятный запах или затейливая песня, положительно влияют на репродуктивный успех самца, увеличивая его привлекательность для самки как полового партнера. Эта динамика называется межполовой конкуренцией.

Дарвин признавал, что схема, которую он описал, иногда работает в обратную сторону, и самки оказываются более состязательными и красивыми, а самцы более избирательными и менее эффектными. Но это менее распространено, так как, считает Дарвин, выбирают чаще самцов, чем самок. Он заключил, что это как-то связано с малым размером и мобильностью сперматозоидов по сравнению с яйцеклетками. Но именно Бейтмен, подхватив его идею и развив ее, предложил первое убедительное объяснение, почему именно самцы состязаются, а самки выбирают между ними.

Целью его исследования было проверить предсказания теории полового отбора. Как и естественному отбору, половому отбору необходима изменчивость репродуктивного успеха: если все одинаково успешны в производстве потомства, нет основания для исключения менее успешных особей. Если, как предположил

Дарвин, половой отбор более строг к самцам, это означает, что у них больше изменчивости в репродуктивном успехе, чем у самок, то есть больший разброс между наименее и наиболее репродуктивно успешными особями. Бейтмен первый решил проверить это утверждение3.

Он провел шесть серий экспериментов, в которых самцы и самки плодовых мушек (Drosophila melanogaster) были заперты вместе в стеклянных контейнерах на три-четыре дня. На исходе этого периода Бейтмен проверял, сколько потомства произвел каждый самец и каждая самка и от скольких партнеров. Для этого ему потребовалась большая изобретательность, так как молекулярная биология, которая сегодня позволяет продавать наборы для определения родительства в супермаркетах, в 1940-х годах еще не существовала.

Если говорить в терминах киноискусства, Бейтмен придумал нечто среднее между “Франкенштейном” и “Большим братом”. Каждая мушка в его серии имела характерную мутацию: у кого-то были очаровательные клички (такие, как Щетинка, Лысый, Волосатое Крыло), у других свойства были более жуткие (например, мушка с миниатюрными глазами или даже безглазая “микроцефальная” мушка). Каждая мушка имела один доминантный мутантный аллель (одну из двух копий гена) и рецессивный нормальный аллель. Если вы припомните школьную биологию, примерно четверть потомства должна была получить мутацию от матери и отца, четверть – только от отца и еще одна четверть – только от матери (последние счастливые 25 % потомства не получали никаких мутаций). Этот принцип генетического наследования позволил Бейтмену оценить, сколько потомства от каждой мужской и женской особи было получено и сколько разных партнеров у мушки было.

Результатом шести серий спаривания стал первый научный доклад о большей изменчивости репродуктивного успеха у мужских особей. Например, 21 % самцов не смог произвести потомства по сравнению только с 4 % самок. Самцы также отличались большей изменчивостью по предположительному количеству партнеров. Но именно связь этих двух фактов стала основой объяснения, почему мужчины соревнуются, а женщины выбирают: Бейтмен заключил, что мужской репродуктивный успех возрастает с промискуитетом, а женский – нет. Его критически важным выводом была уже знакомая нам идея, что успех самца в производстве потомства сильно ограничен количеством самок, которых он сможет оплодотворить, в то время как самка ничего не достигает от спаривания с более чем одним партнером (поскольку первый партнер и так снабдит ее гораздо большим количеством спермы, чем ей нужно).

Любопытно, что исследование Бейтмена не замечали более двадцати лет4. Но позже его аргумент был расширен в знаковой статье эволюционного биолога Роберта Трайверса5. В этой работе экономика производства яйцеклетки и спермы была рассмотрена более подробно, выражена в терминах большего вклада самки – крупная драгоценная яйцеклетка по сравнению со скромным мужским вкладом – единственный крошечный сперматозоид. Трайверс также указал, что неравнозначные затраты на воспроизводство могут не ограничиваться половыми различиями в размерах пожертвованных гамет (то есть яйцеклетки и сперматозоида), а распространяться на вынашивание, лактацию, кормление и защиту. Я уверена, что любая читательница, у которой есть опыт материнства, согласится с аргументом о важности женской репродуктивной роли у млекопитающих. (Лично я осознала эту глубокую истину во время первой беременности, когда прочитала яркое описание родов как физического подвига, когда человек пытается выбраться из машины через выхлопную трубу.) Больше вкладывающий в воспроизводство пол – обычно женский – должен выбрать лучшего самца из возможных, размышлял Трайверс, поскольку затраты на низкокачественное спаривание будут значительными. Но самцам лучше состязаться с другими самцами, чтобы распространить свое дешевое, запущенное в массовое производство семя среди как можно большего числа самок. Отсюда следует вывод, заключал Трайверс, что самец обычно мало теряет и много приобретает, забывая о существующем потомстве и пускаясь на поиски нового партнера.

Парадигма Бейтмена, когда ее заметили, на долгое время стала “основополагающим принципом и краеугольным камнем теории полового отбора”. Эволюционный биолог Университета Сент-Луиса (штат Миссури) Зулейма Танг-Мартинес пишет:

До недавнего времени непререкаемые постулаты в исследованиях полового отбора заключались в том, что яйцеклетки требуют больших затрат, а сперматозоиды неисчерпаемы и дешевы, что самцы должны быть промискуитетны, а женщины – избирательны и спариваться только с одним лучшим самцом и что должна быть большая репродуктивная изменчивость среди самцов (по сравнению с самками), потому что именно самцы состязаются за самок и спариваются больше чем с одной самкой. Так как самки, предположительно, спариваются только с одним самцом, это значит, что некоторые самцы могут спариваться со многими самками, в то время как другие – с немногими или даже ни с кем. Эта репродуктивная изменчивость приводит к половому отбору черт, которыми обладают более успешные самцы6.

Безусловно элегантные рассуждения Бейтмена, развитые Трайверсом, обрели статус универсальных принципов на многие годы. Они также стали основой для заявлений об эволюционных различиях между женщинами и мужчинами, в которых павлиньи хвосты заменялись “мазерати”, шикарными офисами и большими сверкающими призами. Просто замените фразу “много самок” на “много подружек”, а “признаки, которыми обладают более успешные самцы” на “мазерати, которыми обладают более успешные мужчины”, и все сойдется. С эволюционной точки зрения женщина, стремящаяся к высокому статусу, – это примерно как рыба, мечтающая о велосипеде.

Но за последние несколько десятилетий в эволюционной биологии произошел настолько значительный концептуальный и эмпирический переворот против полового отбора, что, по словам одного профессора в этой области, с которым я говорила, классические труды Бейтмена и Трайверса теперь цитируют разве что из сентиментальности. И поэтому удивительно, что первые данные, опровергающие эту теорию, принадлежат самому Бейтмену.

Хотя выводы Бейтмена вызывают в воображении образ особняка Playboy или хорошо укомплектованных гаремов, нам необходимо вернуться к стеклянным контейнерам. Только в нашем молодом столетии ученые заметили, что это (кхм) судьбоносное исследование никогда не воспроизводилось и даже не изучалось как следует, и современные эволюционные биологи Брайан Снайдер и Патриша Говэти решили к нему приглядеться. Как они признают, они вернулись к исследованию со многими преимуществами, которых Бейтмен был лишен. Преимущества включали современные компьютеры, более изощренные статистические методы и – осмелюсь я добавить? – пятьдесят лет феминистских открытий о том, как культурные убеждения могут повлиять на научный процесс7. Как и другие современные критики Бейтмена, Снайдер и Говэти выразили ученому уважение и восхищение его “революционным” методом. Но, как они указывают, учитывая его “фундаментальную природу”, было “важно убедиться, что данные Бейтмена надежны, его анализ верен, а выводы оправданны”8. Но подвтерждений этому не последовало. Проверка Снайдера и Говэти обнаружила значительные проблемы.

Для начала, как вы помните, Бейтмен использовал разные мутировавшие штаммы Drosophila, чтобы делать выводы о репродуктивном успехе исходя из конкретных переданных каждому потомку наборов аномалий. Если этот метод оставил вас в брезгливом размышлении о жутких мушках, которым не повезло унаследовать и материнскую и отцовскую мутацию, вы в одном шаге от серьезной проблемы: эти мутации повлияли на живучесть потомства, и Бейтмен подсчитал лишь выживший молодняк9. Но если, с другой стороны, мушка была более способна выжить, так как имела лишь одну мутацию или ни одной, тогда отпрыск приписывался, в лучшем случае, лишь одному родителю. Так как происхождение столь многих потомков было полностью или частично не определено, это оставляло большие возможности для ошибок. Бейтмен упомянул эту проблему, а Снайдер и Говэти подсчитали ошибки. Они заметили, что данные двух третей экспериментов Бейтмена свидетельствовали о том, что самцы производили больше потомства, чем самки, что логически невозможно, так как каждый отпрыск имеет и отца и мать. Иными словами, данные были искажены в сторону подсчета потомства самцов10. Этот перекос важно было заметить, так как сама задача исследования заключалась в том, чтобы сравнить изменчивость репродуктивного успеха самцов и самок, а данные были искажены таким образом, что предположительная изменчивость самцов была преувеличена.

Даже если не затрагивать источник искажения данных Бейтмена, остается важная проблема, впервые поднятая Танг-Мартинес и Брандтом Райдером11. Отметив, что исследование Бейтмена было “изобретательным и элегантным”12, они также указали, что его знаменитое открытие, согласно которому лишь самцам выгоден промискуитет, – ставшее бессмертным универсальным принципом, – в действительности было применимо только к последним двум сериям экспериментов. По причинам, которые остаются неясными13, Бейтмен проанализировал данные из первых четырех серий отдельно от последних двух и представил их в двух разных графиках. Примечательно, что самки показали больший репродуктивный успех с большим числом партнеров в первых четырех сериях, хотя и менее выраженный, чем у самцов. Но в разделе обсуждения в своей статье Бейтмен сфокусировался преимущественно на результатах, которые соответствовали идее состязательных самцов и избирательных самок. Как замечает Танг-Мартинес, этот избирательный фокус затем был перенят другими:

За некоторыми исключениями большинство последователей представляли в своих работах только данные из серий 5 и 6 (второй график Бейтмена) и полагались на них. В общих рассуждениях о половом отборе и даже в учебниках по поведению животных почти всегда оказывался только второй график, и обсуждение было ограничено этими результатами обычно как объяснение, почему мужчины промискуитетны, а самки скромны и избирательны. Результаты серий 1–4 и любые рассуждения о росте [репродуктивного успеха] самок как следствии количества самцов, с которыми они спаривались, фактически исчезли из литературы14.

Чтобы увидеть, как результаты выглядели бы без очевидно произвольного разбиения экспериментальных серий, сделанного Бейтменом, Снайдер и Говэти заново проанализировали данные из всех шести серий, объединив их. Как радостно заявляют исследователи, если бы только Бейтмен сделал это сам, он мог бы с гордостью сообщить о первом доказательстве репродуктивной выгоды женского промискуитета! Репродуктивный успех увеличивался с числом партнеров и у самок, и у самцов, причем примерно в равных долях. Учтя это вместе с перекосом в сторону подсчета отцовских отпрысков, ученые заключили, что “в данных Бейтмена нет серьезной статистической основы для вывода, что репродуктивный успех самок не увеличивается с числом партнеров”15.

Бесспорно, из-за того что идеи Бейтмена противоречили его данным, наука буксовала. Конечно, эволюционные биологи, интересующиеся половым отбором, не бездельничали десятилетиями по причине того, что старина Бейтмен открыл все, что им было нужно, еще в 1948 году. Они были заняты экспериментами, и современные исследования обнаружили множество видов, для которых принципы Бейтмена действительно применимы16. Однако Drosophila melanogaster оказалась лишь одним из многих существ, для которых эти принципы не работают. В 2012 году в академическом журнале поведенческой экологии появился длинный список из 39 видов всего животного царства, у которых, как обнаружили ученые, женский промискуитет приводит к большему репродуктивному успеху17. И хотя у многих видов промискуитет все же более выгоден самцам, иногда выгода одинакова для самцов и самок (например, у сосновых бурундуков и восточных тигровых саламандр)18.

В противоположность историческому пониманию, что промискуитет в целом вотчина самцов, теперь ясно, что женский промискуитет распространен во всем животном царстве: от плодовых мушек19 до горбатых китов20 – и “повсеместен” среди приматов21. Это открытие стало возможным благодаря тестам на отцовство, позволившим ученым снять покров тайны, под которым скрывался безудержный женский промискуитет (в основном многих видов птиц, считавшихся моногамными)22. Представьте себе токовище – некую арену, на которой самцы состязаются друг с другом и где “победитель забирает все” в смысле доступа к самкам. Это случай состязательных самцов и разборчивых самок. Но у некоторых видов при более внимательном изучении с тестами на отцовство оказывается, что все происходит наоборот. Например, двухлетние наблюдения за канадским песочником, очаровательной птичкой из семейства бекасовых, показывают, что в соответствии с традиционными ожиданиями тока один удачливый самец вовлекается в 80 % спариваний в первый год и в 100 % во второй год23. Можно было бы подумать, что для него игра стоит свеч. Но тестирование ДНК свыше 160 высиженных птенцов на отцовство показало, что многое происходит “за кулисами”. Далеко не один и не два самца срывают репродуктивный джекпот: минимум пятьдесят девять самцов оплодотворяют яйца в сорока семи протестированных выводках (яйца из одного выводка могут иметь разных отцов)! Это значит, что “отцов было больше, чем матерей”24. Помните, предполагается, что есть только один отец, которого делит целое сообщество матерей. Более того, большинство самцов имело потомство с одной самкой, но удивительные 40 % выводков имели больше одного отца.

Трудно придумать больший контраст традиционному пониманию, как происходит ток. Представьте женщин в гареме в разговоре с султаном: “О, нет, этот ребенок не твой – это дочка второго лакея… Э? А, извини. Он тоже не твой, это сын шофера. Погоди, султан, мы найдем твоего ребенка. Надия… Надия! Помнишь, который из этих детей от султана? О, да, верно. Вон тот мальчик, что играет со своим сводным братом. Он твой. Почти уверена”.

Вообще, поразительные сообщения о женском промискуитете появлялись еще в 1960-1970-х годах, как указывает поведенческий эколог Сара Блэффер Хрди из Калифорнийского университета в Дейвисе. Возьмем крупных кошачьих, например львицу, которая должна во время гона спариться более сотни раз за день с разными львами. Или павианов, которые активно стремятся к множественным коротким спариваниям25. И все же подобные наблюдения не произвели достаточного эффекта, возможно, потому, как насмешливо пишет Хрди, что “теоретически феномен не должен был существовать”26. (Как саркастически замечают антропологи, “я бы не увидел этого, если бы сам в это не верил”27.)

Хрди может предъявить претензию самой знаменитой идее о женской моногамии. Будучи выпускницей Гарвардского университета, она изучала серых лангуров в Индии и заметила, что самки часто соблазняют самцов, не являющихся “их так называемыми держателями гаремов”. Вот как Хрди описывает свое постепенное просветление:

Я впервые познакомилась с лангурами, видом, которым я потом занималась около 10 лет с перерывами, когда увидела самку возле пустыни Тар в Раджастане. Она быстро поднималась по крутому гранитному каньону, покидая свою семью, чтобы соблазнить самцов из чисто мужской группы. В то время я не могла объяснить поведение, которое казалось мне странным и непонятным. Только со временем я убедилась, что такое “распутное” поведение было обычным делом в жизни лангуров28.

Учитывая риски и затраты таких “избыточных” спариваний (например, болезнь, хищники, которые могут напасть на одинокое животное, а также потеря времени и энергии, которые можно было бы потратить на что-то еще), это было поведение, требующее объяснения. (Хрди предположила, что оно помогало оставить открытым вопрос об отцовстве, из-за чего малыша могли пощадить при нападении.) С момента этого знаменитого научного открытия, ученые придумывали различные хитроумные объяснения преимущества, которое самки получают от множественных спариваний. Поскольку будет только справедливо, если самки тоже получат возможность эволюционного оправдания измены (шепот-моих-генов-заставил-меня-сделать-это), я представлю несколько таких идей. Предположительная польза женского промискуитета состоит в генетических выгодах, более здоровом потомстве, возможности устроить состязание сперматозоидов, которое исключит слабых особей. Также есть предположение, что самки спариваются с несколькими самцами, чтобы саботировать репродуктивный успех соперниц, истощая местные запасы спермы29.

Последняя возможность кажется более подходящей для Доктора Зло, чем для матушки-природы, но это оттого, что идеи Бейтмена затенили представление о женской конкуренции30. На протяжении многих лет считалось, что, так как даже самая посредственная самка может совершить скромный подвиг и оплодотвориться страстным самцом, все половозрелые самки размножаются с равным успехом. Поэтому самки должны испытывать меньшее давление отбора для развития признаков, которые дают им репродуктивное преимущество над другими самками. Но, как заметила Хрди более тридцати лет назад, и современные исследования продолжают это подтверждать, статус самки и ее ситуация могут иметь важные последствия для ее репродуктивного успеха – особенно в длительной перспективе, когда несоответствия в мужском репродуктивном успехе могут до какой-то степени выровняться, так как самцы по очереди становятся “царями горы”31. Среди приматов, например, овуляция самки с низким статусом может быть подавлена доминантными самками или другие самки могут преследовать ее, пока не случится выкидыш. Если же она все-таки выносит детеныша, у него меньше шансов выжить и преуспеть из-за плохого питания, нападений или даже инфантицида, совершаемого соперницами. Ужасно, но эти разбойницы даже съедают убитых ими детенышей. Между тем самки шимпанзе с более высоким статусом размножаются быстрее, у их детенышей больше шансов выжить, видимо, из-за доступа к более богатым источникам пищи32.

Ресурсы и статус много значат для самок. (Конечно, сейчас самое время напомнить себе, что выражение “очередность клева” мы получили благодаря наблюдению за курами.) Доминантные самки млекопитающих получают больше пищи лучшего качества, доступ к воде и местам гнездования, у них меньше риска быть растерзанными хищником – иными словами, “больший репродуктивный успех доминантных самок распространен среди разных видов млекопитающих”33. Так как они имеют все необходимое для беременности, лактации, а для подросших детенышей – еду, защиту, возможно, уютное гнездышко или привилегированное пользование пастбищами, это вполне понятно. Те, кто лучше способен состязаться за материальные и социальные ресурсы, скорее передаст свои гены следующему поколению и даже – благодаря качеству потомства или наследованию ранга34 – более отдаленным потомкам35.

Короче говоря, ни промискуитет, ни конкуренция ради достижения репродуктивного успеха не являются исключительными качествами самцов.

И третий аргумент против идей Бейтмена заключается в том, что самцы тоже бывают избирательными.

Это, разумеется, бессмысленно, если вы начинаете с предположения, что для них спаривание дается по минимальной цене единственного сперматозоида из бездонного запаса. Но это большое заблуждение. Возьмем, к примеру, предположительно головокружительное изобилие и пустячную стоимость мужской спермы. Как указывают некоторые ученые, наблюдение и личный опыт свидетельствуют, что самцы не предлагают единственный сперматозоид в обмен на яйцеклетку36. Вместо этого они выдают миллионы сперматозоидов за раз (у людей где-то двести миллионов)37, плавающих в богатых выделениях железы. И хотя у разных видов ситуация может варьироваться, биологи заключили, что в целом “устаРевшее представление, будто самцы могут легко производить неограниченное число сперматозоидов, заведомо ложно”38. В самом деле, у самцов одного вида пауков сперма заканчивается после первого спаривания39. Также единичная эякуляция может быть недостаточна для оплодотворения, что увеличивает биологические расходы40. Есть и другие затраты на спаривание, помимо спермы. Самцы многих видов преподносят самкам “свадебные дары”, такие как питательная сперма, пойманная добыча или даже части собственного тела. И у многих видов, у которых коитус чуть более изощрен, чем брутально эффективное столкновение гамет, на ухаживание тратятся время и силы.

В целом у самцов некоторых видов есть хорошие репродуктивные причины для разборчивости. Литература на эту тему снабжает зоопсихолога-любителя множеством захватывающих случаев, которые косвенно иллюстрируют, что для самцов спаривание имеет значительную биологическую цену41. Самцы некоторых видов (как клоп щитник и рыба-попугай) справляются с проблемой затраты спермы по методу Скруджа, нехотя “дозируя объем эякуляции”42 в зависимости от репродуктивного качества получающей сперму самки43. Другие, как сумчатая мышь Antechinus, выбирают противоположный подход – транжирство и сношаются до смерти во время короткого периода случки44. Цена секса для самца паука Argiope keyserlingi столь высока, что он спаривается лишь раз в жизни. Как мне объяснил эволюционный биолог Марк Элгар из Мельбурнского университета, так происходит потому, что во время этого радостного события “он по глупости ломает свой копулятивный аппарат, и самка избавляет его от стыда, съедая его”45. Другие виды снижают затраты, выбирая целомудрие. В лаборатории Элгара самцам палочника Маклея предлагают спариваться каждую неделю. Хотя им все равно весь день делать нечего, кроме как притворяться палочкой, они решают спариваться лишь в 30–40 % случаев46. Жук мучной хрущак, кузнечики-мормоны и скворцы обычно столь же безразличны к обаянию самок47. В самом деле, оказывается, даже самцы Drosophila, за которыми закрепился образ волокит, порой отказываются от заигрывания похотливых самок предположительно потому, что берегут свою сперму для подходящей партнерши48.

Учитывая все проблемы оригинальной работы Бейтмена, неудивительно, что, как оказывается, простых соотношений между родительским вкладом и родительской заботой тоже не существует. На многие годы люди настолько увлеклись головокружительными репродуктивными возможностями самцов, что забыли спросить, откуда берутся все эти готовые к соитию самки49. Факт, что большинство самок уже могут быть заняты существующим отпрыском, упускался. В целом репродуктивный успех самцов не может превзойти успех самок вследствие простого факта, что каждый детеныш имеет и отца и мать. Как указывают эволюционные биологи Ханна Кокко и Майкл Дженьонс, теоретическая возможность, что самец может произвести десятки потомков, если спарится с десятками самок, не так значима, если в реальности только несколько самок доступны для спаривания, а конкуренция за них напряженная. Как они говорят, теория родительского вклада Трайверса

…подспудно подразумевает, что лучшей реакцией самцов, которые сталкиваются с большим количеством соперников, чем самки, – больше инвестировать в оружие, окраску и другие черты, которые увеличивают доступ к партнершам. Однако существует весомый контраргумент: когда становится туго, лучше придумать что-то еще50.

Прекрасный пример – жуки-носороги51. Крупные самцы этого вида отращивают длинные рога и воинственно охраняют входы в туннели, которые самки используют для спаривания и заботы о яйцах. Но пока рогатые самцы борются у входа в туннели, мелкие самцы используют другую стратегию, которая не требует ни рогов, ни битвы. Они просто проникают в туннель через боковой вход, находят самку и спариваются. (Самки, кстати, не выказывают особого предпочтения более мужественным ухажерам.) В этом случае у самцов есть выбор между двумя репродуктивными стратегиями, и умный подход обходит дорогостоящую агрессивность и вооружение. Но самцы других видов могут предпочесть что-то еще, а именно отцовскую заботу. Развивается ли у вида отцовская забота, зависит от взаимодействия многих разных факторов, которые еще не до конца изучены. Но определенно она более распространена у птиц и рыб, чем у млекопитающих, у которых беременность и лактация налагают биологические обязанности на мать. И все же исключения есть и у приматов, у которых распространена отцовская забота: “многие самцы привычно защищают, спасают, охраняют, сидят с малышами, усыновляют, носят, предоставляют укрытие, кормят, играют и причесывают детенышей”52.

Проясню, мораль всего этого – не демонстрация, что люди похожи на канадских песочников, палочников или шимпанзе. Вывод не в том, что начальницы подавляют овуляцию девушек-интернов, и это не предупреждение, что некий первобытный инстинкт толкает женщин, работающих в детских садах, убить вашего малыша, а может, даже и съесть. И я определенно не говорю, что половые различия в репродуктивных ролях не имеют никаких последствий. Скорее, я хотела показать невероятное многообразие половых ролей в царстве животных: у разных видов биологический пол определяется размером гаметы, но это, в свою очередь, не определяет условия спаривания или родительскую заботу53. Это означает, что, если мы ставим под вопрос популярный, вдохновленный Бейтменом взгляд на половые отношения человека, из этого еще не следует, что мы пытаемся изъять человечество из-под действия фундаментальных законов, которые применимы к каждому животному.

Но не менее важно, даже внутри вида, что биологический пол не обязательно предписывает фиксированный шаблон того, как достичь важной задачи размножения. Самки полевых сверчков, например, очень состязательны, когда еды мало, предположительно потому, что самцы снабжают их питательной спермой. Однако когда вокруг много пыльцы, которую они очень любят, они возвращаются к более “традиционному”, избирательному подходу54. Кто бы мог предположить, что пыльца обладает силой менять половую природу? Или возьмите рыбу двухпятнистого бычка, вид, в котором соотношение доступных самцов к самкам быстро меняется в течение всего нескольких месяцев, так как самцы вымирают от напряженного спаривания, родительства и тяжкой жизни в целом. Опять-таки это изменение среды значимо влияет на спаривание. “В начале сезона самцы агрессивно состязаются друг с другом за партнерш и очень активны в ухаживаниях, а в конце сезона самки… становятся ведущим полом”55. Есть еще птица лесная завирушка. В книге, посвященной ее повадкам, зоолог Ник Дейвис из Кембриджского университета замечает, что в середине XIX века преподобный орнитолог-любитель “поощрял своих прихожан жить скромно, как завирушка”. Но как

Дейвис сообщает в своих полевых исследованиях, завирушка лесная отличается “странным половым поведением и необычайно разнообразной схемой спаривания”56. В зависимости от таких факторов, как размер территории самки и насколько боевые качества самца и самки соответствуют друг другу, завирушки могут устанавливать удивительно разнообразные половые отношения: моногамию, одна самка и два самца, один самец и две самки, две самки, делящие двух самцов57. Как весело замечает Дейвис, если бы паства преподобного любителя птичек “последовала его совету, приход погрузился бы в хаос”58.

Словом, даже в пределах одного вида биологический пол не обязательно определяет стратегии спаривания, которые могут “различаться в зависимости от времени и пространства и гибко меняться как функции экологических и социальных факторов”, заключают шведские биологи Малин А-Кинг и Ингрид Анешьё59. Родительская забота, замечают они, не столь вариабельна. Но даже она может порой меняться у одного вида. Например, в некоторых стаях японских макак взрослые самцы защищают, носят и причесывают детенышей одного и двух лет. Но самцы из других стай, живущих в других уголках страны, выказывают меньше родительской заботы, а то и вовсе никакой60. Даже когда дело доходит до чего-то столь фундаментального, как спаривание, влияние пола более гибкое и неопределенное, чем мы могли бы предположить – к этому мы вернемся во второй части книги.

Итак, с чем это нас оставляет? В эволюционной биологии тема полового отбора пребывает в удивительном состоянии суматохи; эмпирические открытия переворачивают общепринятые факты с ног на голову, а благодаря концептуальным переменам долго принимавшиеся предположения вылетают в трубу. Мужчина с “мазерати” – увлекательный феномен, заслуживающий изучения, это точно. Но является ли он биологическим эквивалентом большерогого оленя, а его идеальная роскошная машина – аналогом переливающегося, биологически экстравагантного хвоста павлина, – это еще предстоит выяснить.