Помоги проекту - поделись книгой:
– Я же обещал, что никуда не уйду.
– Я люблю тебя, папа.
И я всегда был рядом. Я брал его с собой в спортивную секцию: маленькие ручки колотили большую грушу; на работу – пока я вел уроки, старшеклассники носились с ним по всему интернату; в театр – затаив дыхание, он смотрел, как танцует белый лебедь. Мы были неразлучны.
И взрослели одновременно. Из гукающего младенца он становился симпатичным малышом, а потом веселым мальчишкой, неуклюжим подростом, ладным юношей. И каждый месяц, каждый год приносил что-то новое.
А я становился папой. Это ведь ребенку кажется, что его родители – самые умные, всезнающие, могущие разрешить любую проблему существа, равные богам. А родитель трепетал девять месяцев, прислушиваясь к каждому толчку, сгрыз себе все ногти, бегая под окнами роддома, пока малыш рождался на свет, а потом получил конверт, перетянутый голубой ленточкой, откуда смотрят внимательные глаза, и обомлел. Это родитель не знал, как пеленать, как мыть, сколько ложечек каши и сколько воды давать, какие сандалики надевать в детский сад, как рассказать, откуда берутся дети, что ответить на вопрос «почему люди лгут» и как поддержать сына, когда рушится весь его мир потому, что любимая девочка ушла гулять с его лучшим другом.
Он учился держать голову, а я – стричь крохотные ногти. Он с двадцатой попытки встал на ноги, я – с тридцатой – надел на эти ноги ботинки. Он учился не плакать, если разбил коленку, а я – дуть на эту коленку и шептать ласковые словечки. Он зубрил детские песенки, и я тоже, а потом мы пели их вместе. Он изучал химию, и я с ним, объясняя ему тридцать девятую главу до параграфа о валентности.
Он учился быть настоящим мужчиной, а я – настоящим отцом. Он узнавал о смелости и трусости, о честности и предательстве, о дружбе, о том, как быть серьезным и как заливисто хохотать, как не стесняться ни других, ни самого себя, как держать удар и как плакать, если иначе нельзя, как любить. Я обнаружил рядом с собой человека, к которому нужно относиться серьезно, несмотря на его возраст и размеры; чьи желания и нужды теперь важнее моих собственных; от чьего присутствия тепло и радостно; для кого я не могу не сделаться примером.
Я стал делать зарядку, меньше смотреть телевизор и больше гулять с сыном, я учился терпению и еще раз терпению, осваивал искусство смотреть на вещи с позиции ребенка (ведь мокрая грязная палка, она непременно нужна, и важно, чрезвычайно важно сейчас принести ее домой!). Я учился быть лучше, чем я есть, – для него. И именно его заслуга в том, что у меня это получилось.
В этой жизни тебя может изменить любой пустяк. В плохую ли, в хорошую ли сторону. Кто-то поступает в вуз на юриста, потому что его друг идет именно туда. Другой женится и усмиряет свою бурную натуру, потому что супруга мечтает о тихом домашнем гнездышке. Кто-то, доказывая девушке, что он смельчак, прыгает через голову, ломает колено и навсегда прощается с карьерой хоккеиста.
Меня изменял мой лучший друг. Он же – сын. Изменил взгляды на друзей, природу, фильмы, музыку, литературу, окружение и окружающих. Мы были настоящими друзьями с общими интересами. Я получал удовольствие от того, что нравилось ему, а он интересовался тем, что люблю я. Это я поставил на его книжную полку тщательно отобранную фантастику и «Трех мушкетеров», которых он зачитал до дыр, заляпал соусом и супом (потому что это ведь я же и разрешал читать за едой) и цитировал по любому поводу. Это он показал мне, какими красивыми могут быть вещи, на которые я не обращал внимания: корявое дерево или желтый лист, корабликом плывущий по глади огромной лужи, отражающей небо. Мы часто бросали в рюкзак колбасу и хлеб, а потом устраивали пикник на природе. Или шли на футбольный матч: я научил сына любить спорт. Я включал ему Битлов на виниле, и мы вместе прыгали по квартире, пока мама не видит, а он в седьмой раз заставлял меня смотреть мультик про Деда Мороза и петь песенку о лете.
Я не помню себя строгим отцом, который залезал на пьедестал своего возраста и опыта, чтобы быть еще выше, и занудно, многозначительно, словно престарелый попугай, излагал нравоучения. Мы были друзьями. Да, он шалил, как шалит любой ребенок. Но наказывать или мучить избитыми истинами существо, которое все – огонь и песня, ветер и веселье, того, кто яростно желает познать окружающий мир и делает это всеми доступными способами – ребенка, – значит навсегда потерять доверие открытого тебе сердца. Он приходил ко мне со своими бедами и радостями. И я горевал и смеялся вместе с ним. Мы были друзьями, и я ценил это, как ничто другое.
В жизни каждому дано встретить любовь. Это дар богов, который преображает простого смертного. Обычный, посредственный человек, полюбив, приближается к тому, каким он был задуман, возвышается над собой. Любовь, проникая в обывателя через глаза и кончики пальцев, через губы и уши, меняет его изнутри. Человек становится чуточку прекраснее. Он начинает думать и действовать иначе, одухотвореннее. И мир вокруг него тоже изменяется, вспыхивает новыми красками, как новогодняя гирлянда.
Моя самая большая любовь – мой сын. Именно он, взглянув на меня из своего конверта в холле родильного дома, украл мое сердце и потом держал его в своих крохотных ручонках всю жизнь. И даже когда сын подрос, крохотные ручонки того малыша навсегда остались в моем сердце. И я становился лучше, как мог.
Моя самая большая любовь – мой сын. Именно она вечная…
Мой сын… Мой самый счастливый случай.
Когда умирают родители, ты понимаешь, что больше не защищен. Ты оглядываешься – и видишь где-то вдали берега Стикса. Рано или поздно мы все там окажемся. Но пока живы родители, между тобой и смертью стоит стена: ты не боишься смерти, это все не про тебя, это все про других, про старых.
Когда умирает твой ребенок, ты остаешься в безвоздушном пространстве. Больше нечем дышать. Вокруг одна ледяная пустыня. И комья земли, ударяющиеся о крышку гроба.
Ты берешь эти комья мерзлой земли голой рукой, не чувствуя холода и их твердости, и бросаешь. Сочувствующие голоса доносятся сквозь слой ваты. Уйдите прочь. Ради бога, уйдите прочь. А сам глухо повторяешь: «Спасибо» и смотришь, смотришь вниз. Развороченная земля как открытая рана на белом снегу.
Почему я должен жить?
Когда сыну было лет пять, он увидел похоронную процессию, выходящую из соседнего подъезда.
– Что это, папа?
– Это похороны.
– А что такое похороны? Зачем они?
– Когда человек умирает, те, кто его любил, собираются, чтобы попрощаться с ним в последний раз.
Потом я долго объясняю ему, что такое смерть. Наконец, удовлетворившись моими ответами, он замолкает, задумчиво нахмурив бровки. И вдруг:
– А если я умру, папа? Что ты будешь делать?
Сбиваюсь с шага. Молчу. Не приведи Господи.
Дергает меня за руку:
– Папа, что ты будешь делать, если я умру?
– Я тоже умру.
Но я не умер. Не смог.
Сына больше нет. Его не стало в Рождество. Трагедия, которой не должно происходить ни с одним родителем, все-таки случилась. Он был еще утром, когда я уходил, а вечером его уже не стало. И если на свете есть справедливость, то она в том, что я сказал, сказал ему на прощание, не подозревая, что вскоре случится; сказал, поправляя воротник пальто и прикрывая дверь: «Ну пока! Я люблю тебя, сын». А через несколько часов его не стало, и последние слова, которые он унес с собой в другой мир, были: «Я люблю тебя, сын». У иных нет и этого.
А самое страшное, что его можно было спасти. Если бы кто-то из прохожих вызвал «Скорую», как только произошла трагедия. Если бы кто-то присмотрелся и поспешил на помощь. Все проходили мимо и думали, наверное, что лежит пьяный. А мой сын лежал на снегу и умирал, пока мимо шли женщины и мужчины, чьи-то любовницы и мужья, матери и отцы, бабушки и дяди. Иногда человека еще можно спасти, а мы закрываем глаза, проходим стороной. Людское равнодушие – вот что по-настоящему убивает.
Сына больше нет, и он снова перекроил мою жизнь – своим отсутствием. Без него все не так. Зияющая рана отверзлой могилы на отчаянно белом снегу. Комья желтой глины, разбросанные вокруг, словно пятна от детских красок на этой белизне. Все это было только началом. Ужасающе пустая квартира без него – вот что на самом деле страшно. Ужасающе пустая жизнь без него.
Все не так. Нет больше вечерних разговоров о всяком – важном или смешном. Нет больше совместных поездок на рыбалку. Нет больше разбросанных вещей в его комнате – творческого беспорядка на столе, под столом, на подоконнике, на диване. В комнате все его вещи по своим местам, и я запретил их переставлять. Как будто он снова туда войдет и бросит футболку на спинку стула, нарушит этот неестественный страшный порядок.
Нет больше сына. И я не смог умереть.
Не потому что не хотел, а потому что понял, в последний раз глядя в его лицо перед тем, как навсегда захлопнулась крышка гроба: все во имя его. Он будет жив в наших сердцах, пока мы помним о нем. Были у него верные друзья, была и любимая девочка. Они стояли на похоронах сбившейся черно-серой стайкой, вытирая шарфами красные глаза. Друзья зашли пару раз после. Девочка ходила к нам дольше всех, смотрела альбомы, пила чай, плакала иногда, а через полгода вдруг исчезла. Стала обходить стороной наш дом. При встрече стыдливо прятала глаза или заблаговременно выбирала другой маршрут, завидев меня издали. Я увидел ее однажды, идущую за руку с другим юношей. Но даже я не стану ее винить: в восемнадцать лет она не должна себя хоронить вместе с первой любовью. Мой сын будет жив, пока помню я. Всегда.
Сначала, приходя на его могилу, я видел там свежие цветы, которые оставил кто-то еще. Потом цветы стали появляться лишь изредка. И, наконец, совсем исчезли. Друзья забыли про моего сына, и я не стану их винить: им восемнадцать, у них вся жизнь впереди.
Но я прихожу, чтобы поговорить с ним. «Сын, это я. Это папа». Я буду приходить столько, сколько смогу. Я буду жить столько, сколько смогу, чтобы помнить о тебе. Я люблю тебя, сын. Ты мой самый счастливый случай, помни об этом.
Письмо к сыну
И снова Рождество. Еще одно Рождество без тебя. Волшебный праздник, который обернулся для меня трагедией. И теперь каждый раз, когда все идут искать на небе первую звезду и садятся за стол, где бы ни был, я достаю твои старые фотографии, а щемящая боль в сердце тоже достает до меня, вцепляется что есть силы острыми коготками.
Светлый праздник, которому радуются люди во всем мире, стал мне почти что ненавистен. Хотя я и сам знаю, что праздник ни при чем. И тем более не виноваты те, для кого Рождество и Новый год продолжают оставаться лучшими днями в году. Они наряжают елки в витринах и украшают гирляндами улицы, поют веселые песни, дарят подарки и желают всем вокруг счастья в наступающем году. Конечно, я не сержусь на них… Но каждый раз, когда выпадает снег и наступает пора выбросить очередной календарь и сменить его новым, я ощущаю черную зияющую пустоту там, где, как утверждают медики и поэты, находится сердце. Наверное, из такой пустоты состоят черные дыры – она поглощает все вокруг, и мир теряет свои краски, ароматы, тепло. Все вокруг становится тусклым, холодным и бездушным. Хочется уехать куда-нибудь подальше – но от самого себя все равно не уедешь, а дороги к тебе я еще не знаю. Пока не знаю.
Я иду по улице, вижу молодые лица – и каждый раз ловлю себя на том, что ищу в них знакомые черты. То и дело в толпе слышится твой голос, чудится, что ты окликаешь меня. И всякий раз, когда в моей жизни случается что-то важное, я прежде всего вспоминаю о тебе. Представляю, как сяду с тобой рядом, возьму тебя за руку и расскажу тебе все-все, что произошло без тебя. И произнесу те слова, которые раньше мог, должен был говорить чаще, гораздо чаще. Но не говорил. Успел лишь в последний раз. А все остальное время был слишком занят мелочами, чтобы хоть на миг задуматься о главном. Но знаешь, что самое главное – то, что ты, именно ты мой счастливый шанс. Мой самый лучший подаренный Богом шанс. Так было, так есть и так будет. Навсегда. Спасибо тебе.
С Рождеством, сынок. Это папа. Я люблю тебя.
Татьяна Тронина
«На книжных полках и без меня много историй про то, как самые разные дядьки и тетьки маются от любовной лихорадки, – рассказывает Татьяна Тронина, автор более тридцати опубликованных книг. – Зачем мне увеличивать этот и без того гигантский холм с «лав стори»? Поэтому не тщеславие, но честолюбие заставляет меня писать о любви романы, которые, надеюсь, больше, чем просто «житейские истории». С другой стороны, я сознаю, что слишком уж выпендриваться автору нельзя – читатель сочувствует понятному, то есть тому, что может сам испытать в жизни. Смесь обыкновенного и необыкновенного – вот что есть мои романы».
Осенью
Было холодно, по ощущениям – около нуля или, скорее всего, даже меньше. Воздух – особенно прозрачный, чистый, какой бывает лишь поздней осенью и лишь в солнечный день. Через небольшой парк я направлялась к нашей районной поликлинике, а под моими ногами похрустывал тонкий ледок – как напоминание о недавних дождях. И этот парк, и вообще, окрестности – были знакомы мне много лет, привычны. И неизменны. Не буквально, конечно, а метафизически, что ли?..
Да, порой закрывались и открывались магазины и кафе на близлежащих улочках, строились и сносились отдельные дома неподалеку, но атмосфера, аура этого места всегда оставалась для меня все той же, знакомой с детства. Родные края!
Я, пока шла по парку, вертела головой, с жадностью разглядывая все подряд, словно вернулась в эти края после долгого отсутствия. На газоне – трава еще зеленая, но уже припорошена белым инеем. Вся листва опала с деревьев, ветер качает голые ветви – они словно приветственно машут мне как старые знакомые – здравствуй, опять ты с нами. А вон и пунцовые гроздья рябин веселят глаз!
Казалось бы – иди да радуйся, любуйся окрестностями. Я и радовалась, но в то же время мне было немного не по себе. Дело в том, что ко мне еще в слякотном октябре привязалась неприятная, тягостная простуда. Вот вроде бы ерундовая болезнь, знакомая каждому, эта респираторно-вирусная напасть, а сколь мучительно ее переносить порой… Она прочно засела в моем организме, где-то в легких, в носоглотке; это именно она отдавала слабостью в руках и ногах, она вызывала усталость, тоску, она тревожила меня беспокойными снами.
Сегодня вроде бы получше, кто знает, но что скажет мой доктор?
В поликлинике опять оказалось на удивление мало людей. Не было той толкучки и нервозной давки, которая наблюдалась здесь, в коридорах, несколько лет назад. Что, неужели, во благо все те реформы здравоохранения, которые ругали чуть не на каждом углу? Где все пациенты, куда они исчезли, ну не могло же так случиться, что население нашего района разом вдруг выздоровело, назло реформам? Или это только нашей, центральной поликлинике повезло, а на окраинах города по-прежнему творится непонятно что?
…Моя докторша, кажется, была совсем молоденькой девушкой, судя по ее огромным, ясным, спокойным, без единой морщинки вокруг глазам. Остального лица не видно. Снизу – специальная маска, а сверху – белая шапочка прикрывает лоб. Наверное, я даже не узнаю докторшу, если вдруг потом случайно встречу на улице. У девочки-докторши прекрасное имя – Надежда. Наверняка еще новенькая здесь, в этих стенах, только что после мединститута? Неопытная, самонадеянная, наверняка ничего не понимает еще…
Но докторша внимательно послушала, как дышат мои легкие, а потом вынула из ушей фонендоскоп и произнесла убежденно, с одобрением:
– Чудесно. Чудесно! Ни одного хрипа теперь не слышу.
…Я вышла от молодой докторши более-менее успокоенная. Мысленно назвала себя ипоходриком.
Я ведь действительно чувствую себя сейчас хорошо. Рассеялся мрак, и после хмурого октября наступил звонкий, хрустящий, бодрый, румяный ноябрь. Наверное, скоро повалит снег, потом он опять растает, и небо затянет тяжелыми тучами, как часто бывает в преддверии настоящей зимы, но это все ерунда, все это можно пережить, если свободно дышится и легкие больше не отзываются кашлем при каждом вздохе.
Доктор по имени Надежда права, все чудесно – этот мир вокруг, люди, погода. И почему порой я так боюсь радоваться в полную силу, зачем одергиваю себя, все время сдерживаю восхищение, словно не верю в происходящее вокруг, ищу какой-нибудь подвох? Может, это возраст? Хоть обещает пословица, что в моем возрасте женщина должна чувствовать себя ягодкой, но кто нынче верит пословицам… Гм, а что я за ягодка, если подумать? Может быть, я – рябина в ноябре, только-только схваченная первыми морозами? Это первое, что пришло мне в голову.
Но дальше свою мысль развивать я не стала, поскольку мое внимание привлек большой стеклянный аквариум, находившийся в конце коридора. Вот новость, как же я его не заметила раньше? Или накануне его поставили? Я подошла ближе и невольно принялась наблюдать за рыбками. За толстым стеклом, в зеленоватой толще воды скользили туда-сюда разноцветные безмолвные создания, и их плавное мельтешение завораживало, успокаивало.
Мимо по коридору проходила какая-то дама, кажется, немолодая (судя по походке), тоже остановилась у аквариума. Почему дама? Строгая высокая прическа, строгий костюм – это то, что отразилось в стекле аквариума, потом – запах духов почувствовали мои ноздри – тоже строгий, почти мужской… Такую особу именно «дамой» и хотелось назвать.
И вдруг я заметила в отражении, что дама смотрит вовсе не на рыбок, а на меня.
– Тата? – услышала я рядом удивленный голос.
Забытое детское прозвище, производное от моего имени. Меня никто так не называл уже давно.
Я повернулась к даме, вздрогнула. Я ее узнала, хотя с тех пор, как мы с ней не виделись, прошло лет двадцать, точно. Даже двадцать пять. Имя ее я, правда, сразу не смогла вспомнить. Какое-то простое, вроде… Мария Петровна? Вера Ивановна?.. Вот прямо вертится где-то рядом…
– Анна Дмитриевна, – через несколько секунд, видя мое замешательство, – нетерпеливо подсказала дама.
– Ах, точно… Здравствуйте! – вежливо произнесла я, хотя эта встреча с самого начала совсем не показалась мне приятной. Анна Дмитриевна – последний человек на земле, с которым мне хотелось бы общаться. Может быть, соврать сейчас чего-нибудь, сказать, что у меня срочные дела, удрать отсюда поскорее… Дались мне эти рыбки! На миг я вновь почувствовала себя юной, глупой девчонкой. Словно и не было этих двадцати с лишним лет, что отделяли меня от прошлого, связанного с этой женщиной. Ну, и ее сыном, разумеется.
– Здравствуй, Таточка, – тем временем напористо продолжила дама. – Можно к тебе теперь так обращаться?
– Да, конечно.
«В сущности, чего я боюсь, какого подвоха от нее жду? Ведь сколько ей лет сейчас? Да уж под семьдесят… Или больше? Но она прекрасно выглядит! Кажется, даже совсем не изменилась… Словно средство Макропулоса сумела отыскать!»
Не стройная, но подтянутая (явно до сих пор делала зарядку, ну или, по крайне мере, не засиживалась в четырех стенах), с гладким лицом (правда, заметно, сколь тщательно наложен на него густой слой пудры), с аккуратно прокрашенными в благородный каштановый цвет густыми волосами – Анна Дмитриевна действительно выглядела гораздо моложе своего возраста.
– Вы прекрасно выглядите! – невольно вырвалось у меня. Потом добавила, не в силах сдержать искреннее удивление: – Кажется, совсем не изменились.
– И я тебя сразу узнала, Таточка. Тоже, все такая же… Джинсики, блузочка. У тебя запоминающаяся внешность, невозможно с кем-то перепутать. Ах, помоги-ка мне…
Анна Дмитриевна сделала несколько шагов к дивану, находящемуся неподалеку, протянула мне руку и с трудом села. Судя по всему, моей старой знакомой тяжело было сгибать ноги в коленях.
– А ты говоришь обо мне – не изменилась… Все-таки возраст дает о себе знать. Ты садись, если не торопишься. Поболтаем. – Женщина указала на место возле себя.
«А как она – обо мне – отозвалась? «Запоминающаяся внешность»? Что ж, вполне в ее духе комплимент…» И я, словно кролик под взглядом удава, присела рядом с Анной Дмитриевной.
– Ты-то что тут делаешь? – спросила она.
– Я? Бронхит лечила… – пожала я плечами.
– Ерунда какая… Я бы с таким даже к врачу не стала бы обращаться. Пора уже научиться самой справляться с простудой, а не бегать по поликлиникам, тут еще лишних вирусов можно нахватать, – с поучающей интонацией произнесла Анна Дмитриевна. Потом добавила, уже совсем другим тоном, добродушно: – А у меня суставы вот. Самой уж не справиться. Но ничего, это нормально, это вполне соответствует моему возрасту.
«Ну конечно. Она по-прежнему все-все знает и делает все правильно, а остальные люди – беспомощные, бестолковые глупцы…» – мысленно усмехнулась я, но ничего не сказала вслух. Моя собеседница тоже молчала, разглядывая меня своими крупными темно-карими, чуть навыкате глазами – словно сканировала.
Наверное, Анна Дмитриевна думала, что я сейчас начну задавать ей вопросы. Например, как Павел.
Да, в самом деле, как там поживает ее сын, в которого я была безрассудно влюблена когда-то? Неужели мне не все равно спустя столько лет? Нет, помнится, очень давно, он позвонил мне когда-то, единственный раз, и мы болтали тогда – довольно долго, словно старые знакомые или друзья детства… Да, тот телефонный разговор состоялся спустя несколько лет после нашего с ним расставания. Пустой разговор – как дела, что делаешь.
Я попыталась вспомнить, о чем мне тогда поведал Павел. А, он рассказал, что женился и у него есть сын. На момент этого разговора сыну исполнилось года два, три, что ли… Окончил ли Павел тот вуз, в который мечтал поступить когда-то, работал ли потом по своей специальности? Времена-то тогда были не самые легкие, страна в кризисе, инфляция, безработица. Нет, уже не помню этих подробностей… Ревновала ли в тот момент я Павла, было ли мне больно слушать истории о семейной жизни, о сыне, о жене? Тоже нет. Юношеская любовь, вернее даже – влюбленность, благополучно прошла, все слезы высохли давно. Вот странно – столько переживаний когда-то, а потом – даже сердце не дрогнуло.
Точно, точно – помню, слушала его, и мне хотелось поскорее положить трубку, словно я делала что-то совсем лишнее, ненужное…
И дело не в ревности – я на тот момент смогла распрощаться с прошлыми иллюзиями, сердечная боль после расставания с Павлом давно утихла. Дело в другом – не всем и не всегда хочется возвращаться в прошлое, интересоваться личной жизнью бывших возлюбленных. А зачем? Ненужные знания, ненужные эмоции, лишние мысли. Что потеряно, что ушло безвозвратно – к тому лучше и не возвращаться. Нечего переживать, нечего жалеть, в ту же реку второй раз не войдешь. Когда, позже, возникли социальные сети и появилась возможность найти практически любого человека из прошлого, даже тогда я никого не искала – ни бывших друзей, ни бывших возлюбленных. Впрочем, почему «не искала», я даже не потрудилась в этих сетях зарегистрироваться.
Помню, как удивлялись подруги, увлекшиеся виртуальным общением – «как, неужели тебе неинтересно разыскать тех, с кем развела тебя жизнь?! Да ты просто бесчувственная!» Тем не менее повальное увлечение, например, интернет-сообществами, в которые объединялись бывшие одноклассники, прошло мимо меня. Кстати, спустя лет десять все те же подруги, наоборот, восхищались моей дальновидностью: ах, ты такая молодец, что пропустила мимо себя всю эту шелуху, отнявшую столько времени и сил в бесплодных попытках вернуть прошлое.
И вот вдруг теперь у меня все-таки появилась возможность узнать о человеке, который когда-то очень много для меня значил. В реальности причем, из первых уст. Но я сидела напротив Анны Дмитриевны и упорно молчала.
– Как ты? – наконец не выдержала, разомкнула аккуратно накрашенные губы Анна Дмитриевна. – Замужем, дети есть?
Я кивнула.
– Счастлива? Муж один и тот же? До сих пор? – настойчиво выпытывала моя собеседница.
Я невольно улыбнулась.
– А работаешь? Где, как? Или муж позволяет тебе не работать? Ты высшее образование-то сумела получить?
Я внезапно вспомнила – как же, как же, это пресловутое высшее образование… Когда Анна Дмитриевна отговаривала своего сына от брака со мной, то это обстоятельство явилось ее главным аргументом – у девочки (у меня, то есть) нет высшего образования. Анна Дмитриевна хотела видеть возле своего сына образцовую невесту – умненькую, перспективную, обязательно с дипломом.
Если ей сказать, что я окончила Литературный институт и пишу книги теперь? Наверняка она испытает шок. Побежит потом в ближайший книжный магазин, чтобы проверить, не придумала ли я все это…
Но зачем мне это? Зачем мне торжествовать, доказывая пожилой даме, насколько она во мне ошиблась когда-то?
Я вздохнула и… просто кивнула один раз – на все ее вопросы.
– Да, заметно, что ты живешь неплохо, – продолжая внимательно разглядывать меня, заключила Анна Дмитриевна. – Ты не выглядишь замученной жизнью. На свои годы смотришься вполне… Ну, лет на пять даже меньше тебе можно дать! – в порыве внезапного великодушия воскликнула она. – Я ведь, ты знаешь, обращаю внимание на всех ровесниц, ровесников Павлика. Тут что касается что женщин, что мужчин, идет значительное разделение. Одни становятся обрюзгшими, и тут даже не в полноте дело, а в общем тонусе, что ли? Зато другие – такие… подтянутые, собранные, что ли? Ах, поняла. Есть те, кого жизнь не била, и те, кому сильно досталось. Вот ты, Таточка, не смотришься битой.
Очередной сомнительный комплимент! Или, наоборот, высшее признание – от Анны-то Дмитриевны?
И вдруг я вспомнила кое-что. Один момент – во время того, единственного телефонного разговора с Павлом, много лет назад. Рассказывая о своем маленьком сынишке, он признался, что бьет ребенка. Не бьет, а как-то иначе, другое слово Павел употребил… Колотит или дубасит? «Я сына дубасить люблю. Он ревет, падает, убежать хочет, а я ему – стой, куда? Как грушу колочу… Не могу, он так смешно ревет в эти моменты!»
Вот как трактовать подобные признания своего собеседника? Либо мужчина хочет сообщить о том, что он играет со своим сынишкой – в шутливые кулачные бои, либо… либо это самый настоящий садизм со стороны взрослого. Да, точно, именно поэтому мне стало неприятно тогда, и я попыталась поскорее свернуть разговор с Павлом. Наверное, мне надо было расспросить его подробнее – и возможно, выяснилось бы, что его кулачные бои с сыном – не всерьез. Отец просто учит сына защищаться, учит приемам боя. Сейчас – я, теперешняя я, точно бы расспросила его, и, возможно, если бы мои опасения подтвердились – возмутилась бы, осудила Павла за подобное поведение. Да, я никогда не вмешиваюсь в чужую жизнь, лишнего ни у кого не спрошу, но проходить мимо ребенка, над которым издеваются, – нельзя.
Поделиться книгой: