Помоги проекту - поделись книгой:
Хотя бесполезно, наверное, отчитывать взрослого человека… А то Павел не понимал, что он творит? И вообще, а что тогда – мать ребенка, где она? Ее все устраивало в общении отца и сына? Уж она-то в первую очередь должна была побеспокоиться о малыше!
– …Ты уж прости, Таточка, но тогда ты, в юности, выглядела просто ужасно. Какая-то дикая прическа на голове, словно птичьи перья торчали, боевой раскрас на лице, ты напоминала вождя краснокожих! – тем временем вещала Анна Дмитриевна. Она, видимо не дождавшись вопросов от меня, решила сама взять слово. – А как ты одевалась?! Я думала, с таким гардеробом – тебе прямая дорога в ПТУ! А Павлик собирался в иняз, если ты помнишь, у меня была возможность туда его устроить. Это же мезальянс…
Она что, оправдывалась?
Хотя да, точно, краситься я тогда не умела – не умела в не том смысле, что делала это криво и неаккуратно, а просто я еще не знала, как правильно подбирать цвета и оттенки, учитывая особенности своего лица. Я просто рисовала у себя на лице шаблонный модный макияж. Фиолетовой помадой – губы, и густые тени а-ля бамбуковая панда – вокруг глаз… Смоки-айс времен девяностых. Смешно! Да, а модным тогда считалось окрашивание волос «перьями». От стеснительности я еще хохотала тогда, в юности, невпопад и окончательно добила Анну Дмитриевну тем, что пыталась курить какие-то коричневые длинные сигареты, теперь уже не помню их названия. Джинсы-«варенки» и черная кожаная куртка с непомерно длинными рукавами, из толстой свиной кожи, которая скрипела при каждом движении, – дополняли мой образ современной девушки тех лет… При моем невысоком росте эта куртка, явно не по размеру, смотрелась на мне весьма комично, я думаю.
Конечно, Анна Дмитриевна решительно воспротивилась, увидев такое «чудо» возле своего сына. Она, помнится, заявила тогда, что видит рядом с Павлом совсем другую невесту. И даже описала ее.
Это среднего роста (обязательно среднего, ибо коротышки, равно как и дылды, – не рассматривались даже) и гармоничного телосложения девушка. Без вредных привычек, скромная и тихая (которая не хохотала бы по поводу и без). Скромно и прилично одетая. Длинная юбка, аккуратная блузка. Волосы – не обезображены в парикмахерском салоне мелированием, а прилично уложены. В косу.
Вот такой Анна Дмитриевна представляла невесту своего сына Павла.
Когда мы пересекались – я, Павел и Анна Дмитриевна, – она без открытых оскорблений, но методично и подробно описывала мои недостатки. Я зачем-то спорила с ней, правда, стараясь быть максимально вежливой, Павел злился, повышал голос на мать…
Он вообще был очень несдержанным парнем, задиристым, способным завестись с полуоборота. Часто приходил на свидания то в синяках, то с рассеченной скулой. С возмущением рассказывал о дураках, которые повстречались у него на пути, и как ему пришлось «поучить» их жизни…
Со мной он вел себя галантно и подчеркнуто по-рыцарски. Но, возможно, это потому, что мы с ним не так долго встречались? Полгода всего лишь. Да и я не из тех, кто привык обострять отношения с окружающими. Такой характер, не конфликтный… Собственно, именно поэтому Павел и позвонил мне тогда, спустя несколько лет. Мы же не врагами расстались… Отчего не поболтать.
– Так Павел поступил в иняз? – все-таки не выдержала, спросила я.
– Что? Ты не знаешь? Поступил, конечно! И диплом переводчика получил, – нахмурилась Анна Дмитриевна. – Он же умный мальчишка был, хотя разгильдяй, конечно. Приходилось им руководить, а как иначе. Ты сама теперь мать, должна меня понимать.
– Понимаю. Но…
– Ты, судя по всему, на меня в обиде… – Анна Дмитриевна уж не слушала меня. – Да, я выдвинула ему тогда требование – либо ты женишься на этой своей Таточке, либо ты, мальчик мой, поступаешь в иняз. У меня ведь связи имелись в престижном вузе, если помнишь, а без связей в те времена – никак… Павлик понимал, что его будущее полностью зависит от меня. Он ведь мечтал уехать за границу или работать в какой-нибудь иностранной компании…
– Мечтал, да, – согласилась я. – А куда он устроился после института? У него все получилось?
– Ну… Не совсем. Ты же помнишь те ужасные времена. А он – такой открытый, честный, прямой мальчик. Что в голове, то на языке. Конечно, ему трудно было ужиться с этим вороватым хамьем в красных пиджаках!
«Теперь я бы сказала, что у Павла – трудности с коммуникацией. Неумение общаться с людьми. Вечно он со всеми ссорился, искал повод обидеться, вспылить… Привык бороться и спорить с матерью, и на окружающих это отношение перенес», – подумала я. Затем осторожно спросила:
– Но с его дипломом можно было еще заняться переводами книг, например, или репетиторствовать, самому преподавать язык.
– Репетитором работать, с его дипломом?! – возмутилась Анна Дмитриевна. – Ах не надо. Я потом устроила Павла к себе в министерство, хоть он и сопротивлялся. Правда, Алиночка, его жена, совершенно его не поддерживала… Не женщина, а самый настоящий кисель!
«Точно, Алина. Помню, Павел еще сказал, что с Алиной его познакомила мать. Познакомила и обещала, что подарит сыну квартиру, если он женится на этой девушке… Анне Дмитриевне, получается, удалось найти сыну идеальную невесту! Или хотя бы внешне – идеальную!»
– Но коса-то у нее имелась? – с интересом спросила я.
– Что? Какая коса? А да, коса у Алиночки была, потом состригла она ее, ну невозможно же с этой деревенской прической в наше время ходить! Кстати, после родов Алина растолстела и никак не могла в прежнюю форму вернуться. А Павел – красавец, если ты помнишь, на него всегда девушки внимание обращали… И вечно у нее депрессия, вечно она не в настроении, ей все плохо!
Я вдруг вспомнила очередной кусок нашего последнего разговора с Павлом. Он действительно что-то там рассказывал о работе в некоей государственной конторе. При этом, смеясь, все время упоминал о каких-то девицах, работающих рядом. Поведал о секретарше, бегающей за ним, затем о кладовщице молоденькой, что была от него без ума… Я его спросила еще: «Павел, разве тебя жена не ревнует?» А он ответил со смехом: «Еще как ревнует, но я же мужик…» Собственно, не от этого ли было все время плохое настроение у Алины, его жены? Потом Павел принялся рассказывать о сыне, о том, как он с ним обращается… Словом, на месте Алины любая женщина впала бы в депрессию!
– Они развелись? Алина и Павел? – спросила я.
– Вот, я же чувствую, что ты к нему до сих пор неравнодушна! – расцвела Анна Дмитриевна. – Конечно, развелись потом. Когда Владу было семь. Влад – внук. А потом что она сотворила, эта ужасная женщина… – Настроение у моей собеседницы резко сменилось, она помрачнела. – Хитростью, ты представляешь – хитростью – вывезла Влада из страны в Америку и пропала там с концами! Не звонит нам, не пишет, ни-че-го.
– А я слышала, что Павел бил сына. Это правда?
Анна Дмитриевна замолчала. Потом пожевала губами. Теперь она смотрела не на меня, а куда-то в сторону. «Значит, правда. Значит, мне не показалось тогда! – подумала я с отвращением, с тоской. – Бедный мальчишка этот Влад! И бедная неизвестная мне Алина с косой, которую пришлось состричь. Что же там такое происходило в их семье, что эта Алина сбежала с сыном в другую страну и до сих пор от нее ни слуху ни духу!»
– Ты людей-то не особо слушай… Все-то они переиначат, – наконец, скрипучим, совсем старческим, больным голосом произнесла моя собеседница. Потом продолжила опять бодро: – Ты, наверное, хочешь спросить, жалею ли я о том, что вас с Павлом развела? Жалею, да. Теперь понимаю, сколь ошиблась в тебе. Ты – себе на уме, я теперь вижу. Ты – как я, только похитрее. Вот ты – смогла бы взять Павла в оборот – незаметно так, по-умному. Наставила бы его на путь истинный. Не позволила бы ему шляться не пойми где. Сейчас ведь не работает он, опять живет у какой-то… Господи, да что я говорю! – вновь расстроилась она, достала платок из сумочки, промокнула им глаза. – Ладно, пойду я, чего рассиживаться. Нет, не надо, сама.
Анна Дмитриевна, держась за спинку кресла, встала на ноги, грузно зашагала по коридору прочь.
Я осталась сидеть на месте, пытаясь осмыслить то, что услышала только что.
Вот, оказывается, чем закончилась битва властной матери и ее непокорного сына (а Павла не нельзя было назвать в полной мере «маменькиным сыночком», подчиняющимся воле родительницы). Бедная безответная невестка, которая долго терпела мужа-садиста, изменяющего ей… Терпела до последнего, потом сбежала. И бедный мальчишка, которому доставались от отца тумаки…
Интересно, если бы Павел выбрал тогда меня, а не свой иняз – как сложилась бы наша с ним жизнь?
Да ужасно бы сложилась – тут же ответила себе я. Характеры-то не переделаешь. Из обидчивого задиры он не превратился бы в кроткого ангела. И я бы не стала терпеть мужа, который бы позволял себе подобные вещи… Я бы войну устроила, точно. Да я бы убила человека, который поднял бы руку на моего ребенка! Да я бы…
Хотя нет. Никого бы я не убила. И терпела бы. И надеялась бы переделать мужа. В те времена многие женщины готовы были терпеть подобное. Это сейчас мир изменился, сдвинулось что-то в головах у людей.
Это я, теперешняя, спустя много лет наконец научилась разбираться в людях, в отношениях. И поняла кое-что. Например, то, что счастье – это дар. Его не угадаешь, не вычислишь, его нельзя заслужить или вымолить… А вот несчастливую судьбу – пусть и не всегда, но предсказать можно.
Я повторила бы судьбу Алины, если бы осталась с Павлом. Это точно. И писательницей бы я тоже не стала, ведь профессия эта требует максимальной поддержки от близких. А какая поддержка от Павла, от властной свекрови? Да и не до творчества, когда выживать приходится.
Словом, свяжи тогда я свою судьбу с Павлом, стала бы я жизнью битой теткой, скучной и пустой, с выпотрошенной душой.
Но это я только сегодня поняла.
Я посмотрела Анне Дмитриевне вслед – женщина уже почти добрела до конца коридора. Еще миг – вот и она скрылась за поворотом.
Наверное, большинство юношеских увлечений похожи на болезнь. Которой обязательно надо переболеть. Чтобы потом, после всех мучений и слез, дышалось бы уже легко. Только, главное, не получить потом осложнений. Чтобы сердце, живое, не потеряло бы способности радоваться – каждой мелочи, самым обычным вещам… Останься я тогда с Павлом – то брела бы этим утром по парку, не замечая ни солнца, ни ярких гроздьев рябины, ни инея на траве.
Как же хорошо, что воля Анны Дмитриевны разлучила нас с Павлом. Все хорошо, все чудесно. Надо жить, и радоваться, и больше не искать нигде подвоха.
– Спасибо, – прошептала я в конец коридора. Туда, где только что исчезла за поворотом эта женщина.
И я вздохнула с облегчением.
Мария Метлицкая
Можно с уверенностью сказать, что все люди делятся на тех, кто любит и ждет книги Марии Метлицкой, и на тех, кто, по досадному недоразумению, о них пока не знает. Мария умеет видеть счастье в мелочах и донести до читателя это удивительное ощущение, которое способно помочь в тяжелый момент, прибавить нам сил и спасти от отчаяния.
Отец
У меня был замечательный отец. Лучший отец на свете. Все завидовали мне. Еще бы! Он был высок, широкоплеч и бесконечно красив.
Он был щедр и великодушен. Конечно, он был смел и справедлив. Умен и блестяще образован. Словом, он был прекрасен. О таком отце можно было только мечтать. Он был остроумен с моими подругами и приветлив с моими кавалерами. Он никогда не ругал меня – ни за ложь, ни за двойки. Просто спокойно объяснял, что к чему.
Ему нравились мои джинсы с бахромой и волосы, крашенные в ярко-рыжий, почти красный, цвет. Он с удовольствием слушал музыку, которую совсем не понимали взрослые и которую слушали мы, молодежь.
Летом он отпустил меня с компанией в Коктебель. Он безгранично доверял мне – впрочем, это он делал зря.
Когда он узнал, что я курю, он стал приносить мне американские сигареты. Доставал их по черт-те какой цене у спекулянтов. На день рождения купил мне за валюту зеленый том Булгакова. Утешал меня, когда я провалилась в институт, – и повел меня обедать в «Арагви». Словом, понятно – у меня был лучший отец на свете.
У меня никогда не было отца. То есть нет, конечно, он был – но я его совсем не помнила. Мать ушла от него, когда мне было полтора года. Ушла из-за такой любви, когда уходят не оглядываясь. Отчим был замечательным человеком – и я, естественно, не знала правды, считала, что он мой отец.
В одиннадцать лет дальняя родственница – мерзкое, надо сказать, создание – перебила мое щебетанье, где фигурировало слово «папа», и спросила:
– Какой?
– Что «какой»? – не поняла я.
– Ну, какой из отцов, у тебя же их два, – пояснила она.
Я сказала ей, что она дура, и почему-то расплакалась.
Через неделю рассказала обо всем маме. Она посоветовала не обращать внимания на сволочей. Мама посчитала, что этого объяснения мне вполне достаточно.
В пятнадцать лет я нарыла какие-то документы, вроде свидетельства о браке и моей метрики. И поняла, что та сволочь была права.
Состоялся трудный разговор с мамой. Отчима я, естественно, продолжала называть «папой».
В двадцать лет я разыскала «отца» через Мосгорсправку. Позвонила. Представилась. Он сказал, что очень занят и перезвонит мне завтра. Назавтра он мне не перезвонил. Он вообще мне не перезвонил – никогда.
Когда мне было лет сорок и я уже была почтенная мать двоих детей, от знакомых – а такие всегда находятся – я узнала, что отец тяжело болен.
Я набрала его телефонный номер.
Он сильно кашлял, и было понятно, что говорить ему тяжело.
Я сказала, что сейчас приеду.
От ответил, что нет, не надо. Он не хочет, чтобы я видела его в таком виде, и вообще, ему тяжело общаться с людьми. Я заплакала и положила трубку.
Он перезвонил вечером. Просил прощения, говорил, что так и не смог простить мою мать. Что она испортила ему всю жизнь. Что после нее он не мог жить ни с одной женщиной.
– А при чем тут я? – удивилась я.
– Ну, знаешь, все это я почему-то перевел и на тебя.
Потом он спросил, как я живу. Я ответила, что не без осадков, но в целом все нормально. Потом он узнал, как зовут его внуков. Я опять спросила, можно ли его навестить. Он объяснил, что завтра ложится в больницу, «а там посмотрим».
Он умер в больнице через три дня. Я его не хоронила – свалилась с сезонным гриппом.
В общем, я его простила. Почти. Как можно простить человека, который отнимает у тебя последний шанс.
Да и вообще, видимо, великодушие не является нашей наследственной чертой. Надо в этом признаться. Но я благодарна судьбе, что у меня был лучший отец на свете.
Ирина Щеглова
В детстве хотела стать космонавтом – бороздить Вселенную и рассказывать людям о своих открытиях. Смотрела на звезды и писала стихи! В юности мечтала о филфаке, но родители убеждали в необходимости иметь «нормальную» профессию. Поддалась и получила диплом инженера-механика. Так что на вопрос:
«Чем занимаешься?» – шучу: «Я инженер-механик человеческих душ». Я по-прежнему смотрю на звезды и записываю истории. И еще я уверенна, наши мечты имеют обыкновение сбываться. Мир полон чудес и совсем не так прост и понятен, как написано в школьных учебниках.
Все бросить – и в Братск!
На кой хрен мне все это надо?!
Я вызвала такси по общажному автомату и страдала, не опоздает ли…
До отлета два часа!
И что я должна сказать родителям?
«Здравствуйте, мама, папа, я беременна, и мы собираемся расписаться с Вадиком, да, с тем самым, который вам так не нравится…»
Желтая разваливающаяся «Волга» с шашечками осторожно подкатила к общежитию.
Как бы не укачало на ледяных колдобинах. Я мысленно застонала, садясь на заднее сиденье такси. Уже тошнит.
Вадик, гад, не соизволил проводить. Мне сто лет не упали его проводы, но хотя бы из вежливости.
– Куда летим? – весело спрашивает водитель.
– В Африку, – бурчу невежливо. Охота ему разговаривать, на дорогу бы смотрел.
– Строгая! – хвалит неунывающий таксист. – Отличница?
– Боевой и политической подготовки…
Хорошо, зимнюю сессию сдала, хвостов нет, весеннюю еще успею, а дальше как? Академический брать? Как жить, где? С его родителями? Застрелиться!
Водитель демонстративно прибавил звук радио.
А если я умру при родах?!
Блин, как же тошнит…
– Приехали!
Так, теперь морду кирпичом и вперед на регистрацию и посадку.
Я смирилась с тем, что ни один перелет не обходится без приключений: если не попутчики достанут, то в аэропорту кто-нибудь неприятный привяжется.
Мне нравится путешествовать, если бы не люди…
«Не трогайте мине, и беда вас мине». Ощетинилась, закрылась панцирем, ушла в себя. В мысленном коконе, как в броне, поднялась на борт «Як-40», бесстрастная стюардесса напутствовала «занимайте места согласно купленным билетам».
Подошла к своему ряду, специально попросила в кассе, чтоб место у прохода, так проще не обращать внимание на соседа. У своего кресла натыкаюсь на кого-то высокого и замшевого – молодой человек в коричневой дубленке нараспашку укладывает сумку на полку.
Поделиться книгой: