Помоги проекту - поделись книгой:
Но, если вспомнить все это, восторгаться было нечем. Все эти FM-станции – обычная такая была мода, обычный гламур, что приходит и уходит. И этим мальчикам и девочкам, заскочившим в первый вагон отечественного FM-вещания, крупно повезло. Они вскочили туда и застолбили места звезд.
Но что могли эти ребята? Они всего лишь умело нажимали кнопки и двигали «микшеры», играли голосами, употребляли «хай» вместо «здравствуйте». По большому счету они были пусты как пробки, в них не было оригинальности. Кто там пытался выделиться из фона позитивных голосов? Жанни Шаден – не то баба, не то мужик? И сколько длилась эта интрига? Помнит ли кто-то этого эфирного трансвестита сейчас?
Хорош был Вася Стрельников? Да, хорош. Он вещал на «Радио 7 на 7 холмах». Одно время вещал на английском. Это создавало ощущение Запада в любом московском округе, станция тогда, году в девяносто четвертом, вещала исключительно в Москве. Да, мы живем в России, но мы слушаем «Радио 7 на 7 холмах», слушаем балабола Васю, западные хиты, и это будто бы Штаты. Скажем, Нью-Йорк. Интересное, приятное ощущение. Оно даже провоцировало во мне движение вперед, вырабатывало активную жизненную позицию, делать дело.
Но когда Василий стал вещать по-русски (уже по телевидению, кажется, вещал), от него, кроме тембрального великолепия, ничего не осталось. Увы.
Их всех сделал Коля Фоменко. Своими «Русскими гвоздями» и шоу «Доброе утро, Вьетнам». Отхлестал, как барин неспособных к работе холопов. Вот тут вам был и юмор, и ум, и оригинальность. Но был ли Коля Фоменко диск-жокеем? Нет. Он просто был Колей Фоменко – музыкантом и артистом, мастером на все руки, настоящей звездой.
Бачинский и Стиллавин – привет Говарду Стерну, два в одном. Я никогда не был их фанатом, меня воротило от слишком частого их погружения в дерьмо. Но я признаю, они были профессионалами. Трудяга Камолов, веселая неглупая Шелест, Коля Макклауд, Оля Максимова. На этом талантливые звезды заканчиваются. Все остальное – не просто от лукавого, а от лукавого полудебила. Только позитив и безудержное веселье. И никакого юмора. А уж тем более – интеллекта.
Главная беда наших диск-жокеев даже не отсутствие артистизма, нет (знаете ли вы, кстати, что руководство станций бегут от артистов – кандидатов в диджеи как от огня?). Их главная беда кроется в неумении работать со словом, в неумении сплетать из слов восхитительные речевые кружева.
Именно это умение было у Сэма Джонса, у Севы Новгородцева, у парней из группы «Секрет». Именно на это обратил пристальное внимание мой друг Анатолий.
В 1994-м он стал одним из первых тамбовских диск-жокеев на новой, модной городской FM-станции, которая называлась «Топ-радио». Анатолий не мог там не очутиться. Ведь он был радийщиком до мозга костей. Если в отрочестве я и другие носились по городу, не желая сидеть дома, то Толя проводил большую часть жизни именно дома, в своей двухкомнатной квартире брежневской девятиэтажки. На диване, что накрыт был клетчатым пледом, лежал Анатолий. Лежал подобно Обломову и внимательно слушал приемник, делая пометки в блокноте. Он внимал радиопотоки ушами, они превращались в те моменты в локаторы, и кудрями тоже внимал. Кудри играли роль антенн, наверное. В ходе своих радиоперехватов Анатолий, случалось, засыпал.
От эфирных коллег своих он отличался разительно. Коллеги щебетали и трещали, а у него была совсем другая манера, неспешная, чем-то она напоминала манеру Артемия Троицкого. Только Толя был в разы круче российского рок-энциклопедиста. Профессор, как называл его Анатолий, брал публику тем, что ставил песни малоизвестных альтернативных команд. Глубинным погружением в историю музыкантов профессор себя не утруждал, каламбурами аудиторию не баловал. Он просто ставил песню. «Интересный коллективчик из Британии», «сексапильная девица из Манчестера», «молодые французские альтернативщики», – вот все его биографические пассажи, дальше уж музыка говорила сама за себя.
Анатолий был лишен возможности ставить то, что ему нравится. Он обожал именно альтернативную музыку, ту самую, о которой разглагольствовал Троицкий, но на «Топ-радио» не ставили альтернативу. «Топ-радио» являлась поп-роковой радиостанцией, и гремучий панк, равно как и шансон, являлись там телами инородными. Толян мог, конечно, запустить какой-нибудь SonicYouth или Pixies. Но тайком, исключительно тайком, притаранив диск из дома. Он запускал их ближе к ночи.
Все эти Гэрри Муры, Стинги, Диланы, Гилланы – Толян их презирал. А PinkFloyd и вовсе ненавидел. Разве что к Битлам и роллингам он относился с уважением.
– А Элвис Пресли, Толя? – спрашивали мы его.
– Дерьмо! – бескомпромиссно отвечал он.
– Джо Коккер?
– В печь!
…И в этих условиях, в компании музыки мало ему приятной, он плел свои словесные кружева. Я даже не помню, что конкретно он плел. Помню, что говорил Анатолий необычно. Говорил вразрез основному диджейскому правилу – продавать музыку станции, продавать, расхваливая. И вот примерно какая была в его речах похвала:
– …Фил Коллинз… Да-а-а, Фил… Встретил я давеча своего дружка Фила на набережной. Идет грустный, в наушниках. Ты че такой грустный, Фил? Девушка, говорит, бросила. Ну, и в печь ее, девушку. А что ты слушаешь?.. «Аббу»… Дебил ты, говорю, Фил, и слушаешь всякое дерьмо…
– Фа-а-ак, – сладостно-гадко выдыхал в микрофон Анатолий.
И запускал какой-нибудь хит безобидного шведского квартета Abba.
«Фак», оно же «Fuck», было его коронным словечком. Равно как «дерьмо», «отстой», «в печь».
…Горожанки в возрасте от двадцати до двадцати пяти после прослушивания его «высококультурных» эфиров негодовали:
– Чего он несет такое? Он обкуренный, что ли? Или пьяный?
Негодовали и слушали. Слушали и негодовали. Ждали, что еще сегодня отчебучит этот странный Анатолий. Не это ли есть известность? Да, это она и есть.
Его знали все. Я помню, вечером мы сидели в одном из летних кафе. Год девяносто седьмой был, по-моему. Я – молодой следователь тамбовского райотдела, и он – культовый тамбовский диджей.
За одним столиком с нами сидели две девочки. Мы их кадрили, и перспектива секса просматривалась довольно отчетливо. О, эти молодые и лихие девяностые, время светлых замыслов, полного отрыва и бандитов, само собой, время.
Бандиты появились резко. Они всегда появлялись резко и неожиданно. Подкатили на двух «девятках», вывалили всемером, уселись за два соседних столика, крупные бритоголовые джентльмены.
– Э, бля, ну-ка нам че-нибудь по-быстрому, нах…
Официанты из сонных мух превратились во взбесившихся комаров. Семь кружек пива, графин водки, шашлыки, приборы тут же появились на бандитских столах.
Я сразу догадался, что за господа к нам присоединились. Это были парни из криминальной группировки Кабана. Жил и беспредельничал в Тамбове такой преступный авторитет – Кабан, выходец из органов внутренних дел.
«Кабаны» таскались кучами, с ними были две-три спортивные сумки, в них лежали укороченные автоматы Калашникова. По этим сумкам я их и идентифицировал.
Парни были жесткие, отмороженные парни. Я слышал, что металлическими прутьями они насмерть забили своего адвоката. В заведении под названием «Кегельбан» раскололи шаром от боулинга череп официанту. Расстреляли в центре города из своих «АК» машину с конкурентами из другой ОПГ. А еще «кабаны» любили хватать на улицах девушек, затаскивать в свои машины и увозить.
…Откушав, парни принялись хищно озираться по сторонам. Один из них, самый здоровый и рыжий, откинулся на спинку пластмассового стула и громко рыгнул.
– А мы че к девчонкам пристаем, а? – спросил рыжий.
Услышав этот вопрос, двое студентов поспешили ретироваться, хотя вопрос был адресован явно не к ним. К нам был адресован этот быковатый вопрос.
Положение было идиотским. Ни ксивы с собой, ни ствола. Семеро вооруженных быков. Не очень-то спортивный я и совсем неспортивный Анатолий. Девоньки, доселе хохотавшие и отчаянно кокетничавшие, превратились в кротких монашек, причем немых. Крайне идиотское положение.
Мне ничего не оставалось, как вылить оставшиеся граммов сто пятьдесят водки в свой стакан и выпить.
– Это наши жены! – заявил я.
– Хе-хе! – нагло отреагировал Рыжий.
Даже если сказанное мной было правдой, это вряд ли бы остановило их. Слишком уж соблазнительные были наши девочки. Сжав подлокотники пластмассового кресла, Рыжий возвысился над столом, вырос словно гриб после ядерного дождя.
– Фак, – обреченно произнес Анатолий.
Да уж. Все это могло закончиться плачевно. К месту ли или нет, но я задумался: а будет ли у моей могилы салют? Прощальный, громкий, торжественный салют из неукороченных автоматов Калашникова.
Я взял солонку и вытряхнул в ладонь перец. На случай нападения метну негодяю в глаза. А там, извините за каламбур, посмотрим. Таково было мое решение.
Рыжий уже подошел к нашему столику, уже повторно рыгнул, уже хлопнул в ладоши и произнес «че», как вдруг, словно яркая молния, нависшую тучу панической тишины пронзил окрик.
– Да ты че! Э! Это ж Толян!.. Толян! Здорово, братэлла!
Спасение пришло из-за бандитского столика. Румяный брюнет, белая накрахмаленная сорочка и штанишки «адидас», приветственно поднял перед собой стакан.
– Сядь на место! – велел Рыжему брюнет. – Сядь, на хер, в печь!
…Так Анатолий спас мою жизнь. Или здоровье. Жизнь и здоровье защитника граждан от противоправных посягательств спас диджей Анатолий. Диджей, чьи эфирные фишки откладывались даже в бандитских тупых мозгах.
Толя самодовольно улыбнулся и допил водку из своей рюмки. Так же, наверное, улыбался Нельсон Мандела, празднуя освобождение соратников из юаровских застенков. И черный блюзмен Роберт Джонсон мог улыбаться точно так, когда ему удавалось настроить дребезжащие струны своей акустической гитары. И Будулай. Конечно же Будулай…
…Я уехал из Тамбова в миллениум. Уже в двухтысячном переселился в Москву.
Ни разу я не созванивался с Анатолием, помню точно. Но он словно вел меня по дороге жизни, как поводырь ведет бородатого слепого странника.
…Алчущий старой и новой музыки, я заходил в крутые музыкальные магазины и подолгу рассматривал стеллажи с дисками и виниловыми пластинками. Ограниченный в средствах, я не мог их купить. И продавцам это, видимо, не нравилось. Они подозрительные собаки, эти продавцы, собаки-ищейки.
– Что желаете? Что интересует?
Роскошно одетым они задают эти вопросы искренне, одетым хуже – фальшиво. Черт их знает, таких посетителей, думают продавцы. Сопрут еще что-нибудь. Упредить надо, спугнуть.
– Подсказать, может?
И я доставал из рукава секретную толяновскую карту. Карту, которая бьет все козыри всех любопытствующих продавцов.
– А у вас есть Pixies?
Удар ниже пояса. Откуда ему, молодому калужскому или рязанскому парню, знать эту команду, обожаемую узким коллективом панков-эстетов? Ему, штатному купчишке крутого музыкального магазина? Какие такие Pixies? Дай бог, если он знал группу Oasis. Или NoDoubt.
Стыдно становилось некомпетентному продавцу. Понурив голову, он уходил. А я продолжал рассматривать музыкальную продукцию, прикидывая в уме: получу зарплату, куплю это, это и это.
Год спустя зарплату я уже получал на радио. Я работал на «Радио 7 на 7 холмах», пятое-седьмое место в рейтинге, заходишь в какой-нибудь супермаркет, а там анонс моей программы крутится, с моим голосом анонс.
Умышленно ли, нет, но я распоряжался эфирными фишками Толяна, как ушлый плагиатор. Кому в Москве известны фишки тамбовского радиогуру Анатолия? Тут вам и «в печь» было, реже – «отстой», fuck, к сожалению, не использовался. «Радио 7» позиционировала себя как станция культурная и дружелюбная.
…Прошло еще какое-то время, и я сдружился с Андреем Заблудовским, музыкантом из той самой группы «Секрет». А потом стал писать сценарии для телевизионного сатирического журнала «Фитиль», которым руководил Игорь Угольников. Тот самый Угол. Создатель самой уморительной стебной программы «Оба-на», на которую меня подсадил Анатолий.
И когда я сидел в гостях у Андрея, мы пили вино, а по радио вдруг неожиданно заиграли Pixes, меня и посетила вдруг эта самая мысль: Анатолий незримо ведет меня по жизни, как поводырь бородатого слепого странника.
А потом позвонил мой тамбовский друг Олег.
– Позавчера, – рассказывал он, – сидели в кабаке новом, «Жу-Жу» называется. Толян был. Выпил крепко, к стене головой прислонился. Знаешь, что сказал?
– Что?
– Петров приедет…
И я приехал. Зимой приехал две тысячи двенадцатого года.
Я и Олег пришли домой к Анатолию, принесли с собой водку. Стол оперативно сервировала девушка Анатолия, молодая и утонченно-красивая, к сожалению, не помню, как ее звали. Она быстро нарезала сыра и колбасы, поставила тарелку с солеными огурцами. Огурцы были восхитительны.
Мы пили водку, слушали TheBeachBoys и говорили о Лимонове. И я, и Олег, мы возносили хвалу Эдуарду Вениаминовичу. Я – как писателю, Олег – как политику. Анатолий долго нас слушал, и слушал внимательно, а потом вдруг произнес:
– Лимонов – Троцкий-light… Почему вы Проханова не читаете?
Мы смеялись, отмахивались, продолжая лимоновскую дискуссию, но Толян в перерывах между рюмками настойчиво недоумевал:
– Почему не читаете Проханова?
И недоумевал раз десять.
Мы уходили из его дома за полночь. Хлопья мокрого снега – плотной стеной, шел без шапки, волосы мои увлажнились, и я, слегка протрезвев, поймал себя на стыдливой мысли. Как же это так? Мы сидели четыре часа, говорили о чем угодно, только не о главном. Так часто бывает, согласитесь? Встречаются друзья, нет предела радости от встречи, но говорят они не о главном. О политике, о спорте, о литературе, о музыке, о противоположном поле. Но не о главном. Не друг о друге…
Мудак, думал я. Ну ты и мудак! Первым же делом надо было поднять рюмку и воскликнуть:
– Я пью за тебя, Анатолий! Мы дружим легко и необязательно, но именно благодаря этой дружбе из меня получилось то, что получилось. Я шучу так, как шучу. Несу себя так, как несу. И девки меня любят именно за это… И в этом – твоя заслуга… Толя! Ты заложил в меня бомбу замедленного действия! Замедленного и многократного… Она взрывалась с интервалами в пять лет, и каждый взрыв был знаковым…
Но я этого так и не сказал.
Толян умер спустя полгода. Странно и нелепо, как умирают многие великие и душевные люди. Зашел в ванную, наклонился, резкий прилив крови в мозг, и – все. Инсульт. Я, кстати, точно не уверен – инсульт ли это? Наверное, инсульт.
У Толи остались мама и она. Та самая девушка, имени которой я не помню. Красивая, утонченная, девушка с длинными золотистыми волосами. Олег говорил мне, что она до сих пор его любит и ходит к его маме. Хороший человек эта девушка.
Еще осталось радио и его сумасшедшая музыка. Мы – его друзья и Тамбов. И страничка в «Фейсбуке», она тоже осталась. «Толья Минаев». Именно Толья, так он себя обозвал в резервации мистера Цукерберга. Фотка, где он стоит в красной футболке и шортах, в обнимку со скульптурой Чарли Чаплина.
Верхний пост на этой страничке – мой. Прощальное письмо и ролик группы Pixies.
Спасибо тебе, Толя. И спи спокойно. Ты так любил поспать.
Олег Рой
Олег Рой – неординарный человек, наделенный множеством талантов в самых разных областях. Он не только популярный писатель, пишущий для всей семьи – от детских сказок до серьезных психологических романов, – но еще продюсер, основатель популярной мультстудии, общественный деятель. Он сочиняет стихи и музыку, сам работает с художниками и мультипликаторами и ежедневно успевает столько, сколько другой не успел бы за целый год.
Сын
Человеческая память играет с нами в странные игры. Она высвечивает то плохое, то хорошее. Кажется, вот только что было золотое, полное солнечного света детство. Или счастливое, как предутренняя розовая дымка, студенчество. То время кажется тебе идеальным, забываешь, как в восьмом классе жизнь казалась оконченной из-за вышедшей по физике в четверти тройки, которую никак нельзя было нести родителям, и ты даже в отчаянии хотел сбежать из дома. Или как жил на стипендию, вечно голодный, не выспавшийся и злой. Все тонет в волнах памяти, как в солнечном летнем мареве теряются детали пейзажа; и нет-нет да выныривает из потаенных глубин легкая улыбка девушки, которую целовал в семнадцать, или мамина теплая рука; и все кажется добрым, чудным, светлым, но слегка размытым, как на старой фотопленке.
И лишь по-настоящему важные вещи остаются запечатанными в памяти четко и точно. Первый толчок в животе у жены, и ее лицо озаряется радостью, она прижимает мою руку к своему животу, а я жду, жду, что сын ответит на прикосновение. «Сын, это я, это папа». Он отвечает. Еще толчок. И я понимаю, что моя жизнь навсегда изменилась, потому что есть он. Сын.
Я помню его плач, похожий на жалобное мяуканье: это крошечное существо только несколько дней назад появилось на свет, и все непривычное – звуки, голоса, ощущения все резче, четче, нет тишины, темноты и постоянного тепла, в которых он провел девять месяцев у матери в животе. И сын плачет просто от того, что все другое. Я беру его крохотную руку со смешными розовыми пальчиками и снова шепчу: «Это я». Он затихает, погружается в сон, и личико у него становится таким серьезным и трогательным, что от нежности сжимается сердце.
А потом у него колики, и он засыпает только у меня на груди – усталый, измученный новым состоянием организма, который просто должен вырасти. Я поддерживаю маленькую голову – он помещается у меня на одной руке, весь! – и думаю о том, что когда-нибудь мой сын будет поддерживать меня, когда-нибудь мы поменяемся ролями. А сейчас у меня на груди это крохотное существо наконец спит, и нет ничего в этом мире важнее, все мироздание сосредоточилось здесь, в моих руках.
Первым его словом было, конечно, «мама». Но я каждый раз слышал «папа». Ты звал меня, сын?
Первое слово, первая ложка каши, первые шаги, первый раз в первый класс, первая влюбленность…
Помню, он подрался до крови в школе. И вот мы оба в кабинете директора, под суровым взглядом которого у меня возникает чувство, что виноваты мы с сыном оба, на пару. Сын сидит рядом и угрюмо разглаживает ботинком потертый ковер. Когда мы вышли из школы, сын ждал нагоняя, а я приобнял его за плечи и сказал: «Ты поступил как мужчина и не дал в обиду ни себя, ни друга. Я буду последним, кто тебя осудит, сын. Пойдем-ка съедим по мороженому». Я до сих пор ощущаю на языке вкус этого пломбира и вижу счастливые глаза сына.
Я знаю много людей, которые хорошо помнят себя лет с трех: кому-то папа подарил неваляшку, кого-то повели в зоопарк, и он видел там слона, а кто-то может в деталях воспроизвести интерьер комнаты, в которой он жил. Иные и вовсе рассказывают о событиях, произошедших с ними еще в пеленках, припоминают детали, о каких не могли ни от кого услышать.
Со мной же – по-другому. Я на память с детства не жалуюсь и тоже могу порассказать всякого, вот только все воспоминания до рождения сына ничем не отличаются от слышанного с чужих слов: где заканчивается то, что я сам помню, а где начинается то, о чем рассказывали мама или друзья, разделить сложно. Яркие и реалистичные, достоверные, настоящие, живые и всамделишные отрезки моей жизни, навсегда отчетливо запечатленные во мне, – все они связаны с сыном, все начинаются с его появления на свет.
Иной раз так бывает, что одна встреча изменяет судьбу. Вот жил себе человек и жил, ходил на работу, возвращался и ужинал в одиночестве, иногда сидел с друзьями или навещал мать, а цели не было: и сам не знал, зачем небо коптит, а потом вдруг встретил женщину, впервые полюбил, и все сразу сложилось – и цель, и смысл, и второе дыхание, радость и чувство настоящего, важного мгновения. Или жил-был молодой художник, днем обтачивал детали на заводе, работая, чтобы прокормиться, а ночами рисовал картины. Но вот однажды он показал пару эскизов нужному человеку – и завертелось: выставки, заказы, слава… Счастливая перемена? А может быть, просто возвращение к себе, на свой истинный путь.
Можно встретить верного друга или Учителя, без которого ты никогда не стал бы тем, кто ты есть. А можно и не встретить. Столько людей проживают обычную, серую жизнь, так и не повстречав нужного человека, не открыв в себе сокровенных тайн, которые отзываются только в ответ на тщательно взращиваемое, обоюдное чувство любви, уважения, привязанности, приязни и нужности. И этих людей, как распустившиеся, но так и не давшие завязей цветы, очень жаль. Люди-пустоцветы иногда даже и не замечают, что с ними что-то не так, но однажды задаются вопросом: «А зачем все это было? Зачем вся моя жизнь?» – но так и не находят ответа. Ведь приходит время, когда исчезает все наносное, лишнее, как унесенный чьим-то дыханием одуванчиковый пух, и тогда остается только главное.
Мне повезло. Той самой судьбоносной встречей для меня стало рождение сына. Еще до его появления на свет я начал испытывать совершенно незнакомые доселе ощущения. Чувство близости, трепета и огромной, всепоглощающей любви к человеку, которого ты еще даже не знаешь, но уже очень ждешь. А когда на моих руках впервые оказалось крошечное существо со сморщенным личиком, я понял, для чего прожил на свете столько лет и узнал столько всего и для чего (а точнее, для кого) я буду жить дальше.
Первый раз в детский сад его вел именно я. Маленькая ручка задержалась в моей руке, когда он застыл на пороге большой комнаты, полной игрушек и незнакомых детей, и потянула меня вниз. Я наклонился. «Папа, ты же не уйдешь, ты же будешь рядом?» – прошептал он мне на ухо, обдавая горячим дыханием. «Я всегда буду рядом». А потом он отпускает меня, набирает полную грудь воздуха для смелости и идет в свою группу. Смело подходит к мальчишкам, знакомится и… напрочь забывает про меня. А я сижу в коридоре, пока не приходит пора забирать его домой.
– Папа, ты все это время был здесь?
Поделиться книгой: