Помоги проекту - поделись книгой:
– Марипоса дель айре, ке эрмоса эрес! – заговорила она своим тихим голосом, когда собралась группа. Мы завороженно слушали стихотворение. – Это Федерико Гарсиа Лорка, – объяснила учитель, не стараясь уличить нас в необразованности. И с этой минуты стало понятно: она пришла отдавать, отдавать не просто пустые слова и грамматические структуры языка, а всю ту любовь к стране и культуре, которой была наполнена ее душа.
Учитель – профессия сложная. Учить никогда не бывает легко, а учить уставших от уроков детей второму иностранному языку, по-моему, вообще невозможно. А у Марины Николаевны, не имеющей никакого опыта и действующей только при помощи интуиции, мягкого характера и безграничной доброты, получалось. Детей обмануть нереально, они тонко чувствуют фальшь и обман, а в ней не было ни грамма фальши. Она не пыталась понравиться, не заискивала и не лезла в друзья. Она говорила: «Пришли учиться – учитесь. Дверь всегда открыта в любую сторону». Именно поэтому все давно известные детские проверки (болтовня, дерзость, невыполненное задание, дурацкие вопросы и попытки подорвать авторитет учителя) быстро сошли на нет. Даже отъявленные хулиганы, что учились на класс старше, записавшиеся на факультатив «чисто поржать», неожиданно для самих себя стали учиться. А учиться было чему. И дело не только в том, что спустя какой-то месяц занятий мы сносно читали и выдавали заученные на испанском простейшие фразы, необходимые для элементарного общения, но еще и в том, что за обучением новому предмету открылось познание целой неизведанной и очень интересной культуры. Марина Николаевна первой показала нам фильм Карлоса Сауры «Фламенко», дала послушать звучание кастаньет и даже подержать их в руках. Она читала стихи Лорки, отрывки из Делибеса и Гарсиа Маркеса, рассказывала о путешествиях Колумба и эпохе католических королей. И все это ненавязчиво, между делом и очень увлекательно. Никакой особой благодарности и пиетета мы не испытывали. А что еще должен делать учитель, как не передавать ученикам свои знания? Это его прямая обязанность, и ничего сверхъестественного в умении педагога привить интерес к собственному предмету ни я, ни мои соученики не видели. Мы сами пришли за знаниями, мы хотели их получить, а Марина Николаевна выразила желание этими знаниями делиться. К тому же это ее работа. С какой стати мы должны ее благодарить? Она же не говорит нам спасибо за то, что явились на занятия? Ну, пришли и пришли. Хорошо. Продолжаем делать общее дело. Делаем его споро, ладно, группа не уменьшается – вот и славно. А большего и не надо. Учатся дети – и прекрасно. Детей прекрасно учат – тоже замечательно.
Школа – такое место, в котором тайное всегда становится явным. Не думаю, что Марина Николаевна собиралась делать какой-то секрет из причины своего появления в нашей школе, но объяснять нам ее она не стала. Однако мы очень быстро узнали, что она – жена лучшего русиста нашей школы, что познакомились они и поженились еще на филфаке МГУ, что работала она и работает в Библиотеке иностранной литературы (где такая находится, мы понятия тогда не имели, но звучало солидно), что сейчас их сын учится в начальной школе, что сама она когда-то нашу школу окончила, а предложение вести факультатив ей сделал сам директор. К уже заслуженному уважению в нашем отношении к Марине Николаевне прибавился и должный пиетет. Во-первых, быть женой Андрея Борисовича Романова – это что-то совершенно особенное. К сожалению, нашему классу не довелось очутиться среди его учеников, нам оставалось только завидовать другим счастливчикам и сворачивать шеи, провожая взглядом молодого человека привлекательной внешности, о котором говорили с придыханием: «Вот это учитель!» Говорили не просто так. Сейчас ему по праву принадлежит высокое звание «Учитель года», и он давно уже является бессменным членом жюри этого конкурса. Но и тогда уже было понятно, что этот человек с энциклопедическими знаниями в литературе, с неиссякаемой фантазией и с безграничной любовью к своей профессии и ученикам далеко пойдет. И женой такого мужчины могла быть только очень достойная во всех отношениях женщина. Этот факт предавал Марине Николаевне некоторую особую загадочность, к ней присматривались и пытались понять, что же такое особенное открыл в ней «наш Романов». Присматривались, конечно, не только дети, но и многочисленные коллеги женского пола ее такого умного и обаятельного мужа. И надо было быть очень тактичной, очень дальновидной, очень порядочной, умной и снисходительной, чтобы не замечать взглядов и не слышать пересудов. Ведь в любом коллективе, а уж в женском тем более, найдутся доброжелательницы, которые пожмут плечами и скажут: «Что он в ней нашел?» А нашел он вторую половину. Такую же добрую, искреннюю, порядочную, одержимую профессией, совершенно не меркантильную, как он сам. Именно про такие пары говорят, что они слеплены из одного теста. Именно такие люди собственным примером воспитывают в своих учениках поклонение семейным ценностям и культуру живого человеческого общения. Но приходило ли нам в голову благодарить за это чету Романовых? Конечно нет! С какой стати? Живут себе люди и живут. Живут в любви? Прекрасно! Сына вот в школу привели. Молодцы. МГУ окончили. Здорово! Этот факт, бесспорно, выделял Марину Николаевну в наших детских глазах. Почему-то казалось, что педагогический – это как-то просто, а вот МГУ – это да, это солидно. И, вообще, прийти после университета преподавать в школу – это как-то совершенно особенно, достойно и необычно. Но еще большей солидности придавал «испанке» тот факт, что школу нашу она сама и окончила. Это сразу же делало ее полноправным членом семьи под названием «Двенадцать ноль пять». Наш директор создал такие традиции и такие условия, нет, не обучения, а именно жизни в коллективе, что не гордиться своей принадлежностью к миру «Двенадцать ноль пять» было абсолютно невозможно. И каждый, кто имел непосредственное отношение к этому миру, сразу и безоговорочно становился своим.
Стала такой и Марина Николаевна, хотя годы ее учебы, конечно, казались нам очень далекими. Мы – тринадцатилетние юнцы, и она – умудренная опытом, уже хорошо пожившая двадцати девятилетняя учительница. Нам тогда казалось, что между нами целая пропасть прожитых лет. И только сейчас понимаешь, что двадцать девять – это бушующая молодость, это все впереди, а разница в шестнадцать лет – это всего лишь мгновение. Но это всем известная лирика, а в восьмом классе к испанскому языку и его преподавателю было у меня весьма практичное отношение. Я пришла учиться – учите меня. Я делаю свою работу хорошо, и вы будьте добры.
В таком режиме мы прожили три года. Два раза в неделю испанский, в остальное время беззаботная гульба и все остальные радости детства. Выпускной одиннадцатый класс наступил слишком быстро, и выбор будущего места учебы стал неотвратимым. Уже нельзя было сокрушаться об отсутствии актерского таланта, нельзя было мечтать о карьере врача с абсолютным, несмотря на отличную оценку, непониманием химии, нельзя было наивно заявлять о желании ехать в деревню выращивать бычков, всем сердцем не принимая дачную жизнь, или сообщать о намерении выйти замуж за миллионера, будучи при этом влюбленной в мальчишку-одноклассника. Можно было только иметь четкое представление о том, что среди перечня будущих вступительных экзаменов на моем пути не должно быть непонятной, а потому ненавистной алгебры. Не было в моем отношении к испанскому языку никакой фанатичной любви и всепоглощающего увлечения. Было лишь осознание того, что я – явный гуманитарий, языки и литература мне даются легко, а посему свой жизненный курс надо направить именно к лингвистическим берегам. А для того чтобы берега эти не были совсем уж пологими, чтобы гордость была от осознания собственной значимости, да удовлетворенное тщеславие от их взятия, мелькнула у меня мысль о набеге на филфак МГУ. И как мелькнула, так и примелькалась, так и прижилась в сознании, и оформилась, и вылилась в гонку по репетиторам и в промчавшийся в одно мгновение последний школьный год. Поступать я собиралась на кафедру иберо-романского языкознания в испанскую группу. Во-первых, продолжать учить английский казалось скучным. Школа дала такую базу, над которой не властно даже время. Конечно, я забываю слова и какие-то обороты, но до сих пор объясняюсь вполне свободно в том объеме, который мне в жизни оказался необходим. Испанский же казался более перспективным. На фоне шести английских групп испанская – только одна. Территориальное распространение в мире испанского языка очень велико, да и занятия на факультативе не должны были пройти даром. Все же есть какая-то основа, – значит, учиться будет легко. К сожалению, я из тех людей, кого сложности не закаляют, а пугают и останавливают. Итак, цель была обозначена, курс на поступление взят.
С Мариной Николаевной мы не встречались. Факультатив начинался тогда, когда одиннадцатиклассники давно разбегались по своим неотложным и таким важным делам. Она занималась своим делом, я – своим. И даже после того, как содержимое моей сумочки украсил студенческий билет МГУ, мне не пришло в голову специально зайти к ней. Пусть даже не для того, чтобы поблагодарить, а хотя бы затем, чтобы похвастаться. Кажется, на дне рождения школы я разговаривала с Андреем Борисовичем и наверняка передавала приветы «испанке», но не более того. А зачем? Филфак МГУ – мой личный выбор, и только. Так мне тогда казалось. Юношеский максимализм и восприятие себя центром вселенной – болезнь практически неизбежная, но, к счастью, проходящая с возрастом. Возраст, однако, наступил этот у меня далеко не быстро. Сейчас, когда я вспоминаю свою первую встречу с Мариной Николаевной после окончания школы, мне до сих пор неловко и, наверное, стыдно. Я забирала после уроков свою младшую сестренку, учительница шла вести неизменный факультатив, столкнулись в рекреации первого этажа.
– Здравствуйте, Марина Николаевна. – Я вежливо улыбнулась.
– Ларочка! – Она схватила мои руки в свои, тепло пожала. – Как же я рада тебя видеть! Ну, как ты? Что?
– Учусь на ром-герме.
– Да-да, я слышала, что ты пошла по моим стопам.
«По вашим? Ах да! Вы же тоже оканчивали ром-герм. А я и забыла». Хорошо, что эти дурацкие слова не прозвучали вслух. А Марина Николаевна продолжала расспрашивать:
– Как учеба? А кто научный руководитель?
– Виноградов.
– Венедикт Степанович?
– Да, завкафедрой.
– И у меня он был. А практика какая-то есть?
– Летом ездила в Испанию с детдомовскими детишками.
– Ну, надо же! И меня Виноградов отправлял. Подумать только! Все, как у меня!
Я недоверчиво слушала. Передо мной стояла почти старая тетка (думаю, ей тогда было, стыдно признаться, лет тридцать пять) и рассуждала о том, что моя настоящая жизнь похожа на ту, которая была у нее лет, наверное, сто назад. Моя наставница воодушевленно продолжала:
– Я так за тебя рада. А как там наши?
Именно так она и сказала: «Наши», имея в виду моих одноклассников – ее первых учеников. Но разве могла я тогда уловить всю значимость этого простого местоимения, которое так ясно и лаконично характеризовало Марину Николаевну. Мы вылетели из гнезда, оперились и думать забыли о своем наставнике, а она всегда о нас помнила. Мы были ее детьми, ее первенцами, мы навсегда остались «своими» – теми восьмиклассниками, к которым она впервые в жизни вошла в класс.
Я рассказала о том, кто как и где учится, спросила, пользуется ли популярностью факультатив, и на этом мы распрощались лет примерно на семь. Потом виделись мельком в школе. Я заходила зачем-то, а Марина Николаевна все еще преподавала дополнительный испанский язык. Несколько пятиминутных разговоров без подробностей:
– Как жизнь? Что нового?
– Вышла замуж. Работаю переводчиком. А вы?
– А я здесь. Без школы теперь никуда. Вот в летний лагерь с детьми ездили в Салоу. Так приятно было снова оказаться в Испании.
– А я в Испании часто в командировках бываю.
– Молодец! Я так за тебя рада!
И вновь это произносится с такой теплотой и искренностью, как будто говорит она не с девочкой, которую учила когда-то там много лет назад, а с очень близким и важным для нее человеком. Но разве я об этом думала? Разве предполагала, что такие люди, как Марина Николаевна, окружающие всех и каждого своим теплом и заботой, болеющие и радеющие за всех со всей возможной искренностью – огромная редкость, и знакомство с ними надо ценить, а отношения поддерживать. Ни в одной командировке не возникла у меня мысль купить ей сувенир. Ни на один День учителя не появилось желание прийти к ней с букетом цветов. Я не считаю себя неблагодарным человеком, скорее, наоборот. Я думаю, происходило это потому, что моя учительница была из того времени, когда нам еще невдомек ощутить себя по-настоящему благодарными и обязанными учителям. Но жизнь все-таки позволила мне осознать это в полной мере.
Прошли годы. Я искала себя, бросаясь из крайности в крайность. То занималась переводами, то закупкой сырья для шампуней за границей. Какое-то время работала в организации, которая помогала испанцам усыновлять российских детишек из детских домов. У меня родилась дочь и практически одновременно с этим знаменательным событием – мысль о необходимости получить бизнес-образование. Примеры подруг и тенденции времени настойчиво диктовали то, что для успешной карьеры и достойного ощущения себя в жизни важны знания в сфере экономики и финансов. Пришлось попытаться наступить на горло своей гуманитарной песне и поступить в Академию внешней торговли, чтобы получить степень магистра бизнес-администрирования. Я не могу сказать, что мне было учиться тяжело или скучно. Нет, получать новые знания и общаться с новыми людьми всегда интересно, но ощущение, что все это не мое и не про меня, не оставляло меня с первого занятия и до момента получения заветной корочки. За два года учебы я занималась тайным от соучеников делом и закончила его к выпускным экзаменам: я написала книгу. Книгу, которая и по моим ощущениям, и по отзывам людей, разбирающихся в литературе, оказалась очень достойной и заслуживала публикации.
Когда начинаешь писать – просто хочешь закончить труд. А потом уже рождаются другие желания: чтобы его издали, чтобы твои мысли и чувства дошли до большого количества людей. Я воспитывала дочь и попутно вела переговоры с издательствами о публикации романа. Ребенку моему исполнилось пять лет, и мы с мужем решили, что пора озаботиться вопросом о выборе школы. Конечно, первым делом отправились в свою родную, которую оба окончили. Мы знали, что за эти годы школа выросла из просто английской в школу с углубленным изучением иностранных языков. Теперь, помимо английского с первого класса, ученики, начиная с пятого, выбирали и второй иностранный язык: французский, немецкий или испанский. Марина Николаевна в конце концов предпочла работу учителя библиотекарской, а испанский язык поменял наконец статус с дополнительного на основной. Поэтому, когда в разговоре с директором школы возник вопрос о том, можем ли мы быть полезны школе, я не моргнув глазом сообщила, что могу преподавать испанский.
– Возможно, нужен второй преподаватель.
– А где же ты была, когда мы искали два года назад?
– А я не знала, что вы ищете.
Я действительно не знала, но, собственно, и не хотела знать. Если бы меня тогда позвали преподавать в школу, скорее всего, не пошла бы. Но после того разговора мысль о том, что могу пойти и попробовать свои силы в школе, почему-то не давала мне покоя. Во-первых, сидеть дома очень скучно. Во-вторых, переговоры с издательствами продвигаются, но очень медленно. В-третьих, язык без практики теряется. Почему бы не уделить часть своего времени педагогике? Я нашла работу в соседней школе. Два раза в неделю в пятых классах. Всего четыре учебных часа. В общем, ни о чем, но почти сразу стало понятно, что эта работа по мне. Я увлеклась. Шел последний дошкольный год моей дочери, а вопрос о ее поступлении был по-прежнему открыт. Я сомневалась, надо ли ей идти в ту школу, где я работала. Там царила советская система отношений между учителями и детьми и между учителями и администрацией. Администрация – генеральные секретари, учителя – мелкие чиновники, а дети перед ними всеми – никто: мелочь, вынужденная подчиняться всем и всему. Мне, выросшей в школе, где правила атмосфера взаимоуважения, дружбы и согласия, такое положение вещей совсем не нравилось. Наступил новый, две тысячи десятый, год. В марте мы собирались с мужем снова идти к директору нашей школы, чтобы устраивать ребенка в мир добра и уюта. А в конце января раздался звонок:
– Ларис, – говорила завуч, которая когда-то была моим классным руководителем, – ты все еще хочешь преподавать у нас?
– Хочу! – Я не поверила своему счастью.
– Приезжай, поговорим. Второй учитель уходит в декрет после весенних каникул.
Конечно же я полетела на встречу! Возьмут меня – возьмут и мою дочь.
– Наталья Евгеньевна, – говорила я завучу через пару дней, – я очень хочу работать в родной школе, но есть одна вещь, о которой вы должны знать. У меня есть еще одно дело (я имела в виду книги), я не уверена, что оно получится (должно было получиться: к тому времени у меня была уже договоренность с «Эксмо» о том, что они запускают серию, если я напишу еще три романа, и я постоянно писала), но если выгорит, то, возможно, я не смогу продолжать работать в школе.
– А что за дело? – живо поинтересовалась завуч.
– Я бы не хотела пока говорить, если можно.
– Конечно. Как хочешь. Только я тебе тоже честно скажу: ты – не единственная кандидатура, будем выбирать. А пока иди на пятый этаж, там возле физики кабинет испанского, Марина Николаевна тебя ждет.
И снова Марина Николаевна встретила меня как родную:
– Ларочка! Молодец, что пришла. Сейчас будет большая перемена. Придет моя коллега (ты ведь знаешь, что она в положении), я вас познакомлю. И Андрей Борисович зайдет чайку попить. Ты зеленый любишь или черный?
– Черный. – Я осматривала кабинет. Карты Испании, на стене большая картина с изображением Дон Кихота и Санчо Пансы.
– Это Илюша, наш сын, написал. Он – художник. – Марина Николаевна колдовала над столом, на котором кроме чая уже появились бутерброды, конфеты, печенье и пряники.
– А это что? – Я склонилась над полочкой, уставленной статуэтками.
– Это сувениры из Испании. Мне ученики привозят.
Мне неожиданно стало неловко. Ученики привозят, а я не догадалась даже коробки конфет принести. Хотя, наверное, сейчас как-то некстати. Я думала, как отреагировать и что сказать, но Марина Николаевна умело перехватила инициативу:
– Наталья Евгеньевна тебе сказала, что есть еще претенденты на место?
– Да.
– Ты не волнуйся. Мы все с тобой сделаем, как надо.
– А как надо?
– Провести открытый урок.
– Открытый урок? А кто на нем будет?
– Я, Людмила Николаевна – учитель, которая уходит, и Ольга Александровна.
– Завуч по иностранным языкам?
– Да. Но ты не бойся. Она ведь испанский не знает. Просто посмотрит, как ты держишься сама и держишь класс, понимаешь?
– Понимаю. – Я чувствовала, что с каждой минутой трушу все больше и больше.
Через несколько минут мы познакомились со второй учительницей испанского, поговорили, определили, когда и в каком классе я проведу открытый урок. Она ушла, а Марина Николаевна посоветовала:
– Сходи к ней на урок перед своим открытым, присмотрись к ребятам, запомни, как их зовут. Послушай, на чем остановились. Вот мой телефон: потом позвонишь, расскажешь, и мы с тобой составим план урока.
– Спасибо большое! – Тут уж у меня хватило ума ответить хотя бы словесной благодарностью.
Конечно, я пошла на урок и, конечно, потом побеспокоила Марину Николаевну. Она дала столько ценных советов, рассказала столько нюансов, о которых я даже не задумывалась. Надо ли говорить, что урок я провела блестяще.
– Ольга Александровна просто в восторге! – говорила мне потом моя «испанка», сверкая теплыми глазами и улыбаясь так, как будто ничего лучше и важнее того, что я получила место, в ее жизни не происходило.
Наступила четвертая четверть. Я вышла на работу в родную школу, продолжая ездить и в старую, чтобы не оставлять детей посреди учебного года. Свободное время я посвящала творчеству и дочери, у меня не было времени толком подумать о характере новых учеников, о программе обучения, об уроках вообще. Буквально за каждым чихом я теперь бежала к Марине Николаевне, которая, как наседка, взяла меня под крыло, во всем направляя и поддерживая. Она делилась накопленным опытом без всякого пафоса и навязывания. Отвечала на любой вопрос, не выказывая ни малейшего удивления тому, что я, придя работать в школу, могу не знать элементарных вещей. Она рассказывала, как правильно строить отношения и с нерадивыми учениками, и с коллегами (ведь в женском коллективе встречаются не только милые ужики, но и настоящие кобры). Мы очень много времени проводили вместе. Я, не стесняясь, звонила даже в выходные, чтобы задать очередной вопрос о том, правильно ли будет сделать на уроке то или это. В школе, приходя на работу, мы первым делом спешили поздороваться друг с другом, проводили вместе перемены и обедали после уроков.
Однажды она спросила:
– Наталья Евгеньевна сказала, что ты занимаешься чем-то еще.
– Да. Я скажу вам. Пишу романы. «Эксмо» обещает запустить серию в следующем январе.
– Правда? Какая же ты умница! Я желаю тебе удачи! Ты ведь знаешь, что Андрей Борисович тоже пишет? Правда, стихи. Молодчина! Пусть все получится. Я буду держать кулачки!
– Марина Николаевна, только я очень прошу вас: никому не говорите!
– Да что ты, Ларочка, я – могила!
Мы вместе улыбнулись этой присказке и забыли о разговоре. Прозвенел звонок: уроки, дети, тетради – обычная школьная круговерть.
Через неделю Марина Николаевна умерла. Внезапный инсульт дыхательных путей не оставил молодой сорокадевятилетней женщине ни единого шанса. Так вышло, что свой первый и последний букет я принесла ей на похороны. Я не знаю, почему добрые, светлые, чистые люди уходят так рано. Не думаю, что где-то они могут быть нужнее, чем на Земле. Но речь не об этом. Я не в силах исправить произошедшего. Примириться с этим тоже очень сложно. Единственное, что я могу сделать, это наконец поблагодарить своего учителя так, как она этого заслуживала.
Спасибо Вам, Марина Николаевна, за испанский язык, с которого все началось! Спасибо за Барселону и Гауди, спасибо за древние стены Валенсии, за морской бриз Пенискулы и Беникассима, за жаркое солнце Андалусии, за океанскую гавань Сан-Себастьяна и за горы Кантабрии! Спасибо за решение учиться филологии! Без этой учебы никогда не случилось бы моего неожиданного писательства! Спасибо за достойнейший пример семейных отношений, того, какой мягкой, уютной и домашней в них должна быть женщина! Спасибо за возможность работать в родной школе! Такой счастливой, нужной, востребованной, ценной и значимой я никогда не чувствовала себя ни до, ни после этого периода! Спасибо за Ваших учеников, которые в итоге достались мне. Таких достойных, чутких и настоящих детей у меня еще не случалось и, возможно, уже не случится. Спасибо за то, что Вы были в моей жизни, Марина Николаевна! И как невыносимо жаль, что Вы были в ней так мало! Если бы была хоть какая-то возможность что-то вернуть назад и успеть все это сказать, глядя Вам в глаза… Но я надеюсь, что когда-нибудь, хотя бы во сне, мы еще встретимся с Вами и обязательно hablamos españo[2]. И тогда я непременно крепко обниму Вас и скажу:
– Gracia sportodo, profesora![3]
Сергей Петров
Как бывший следователь и прокурор, Петров не может не проникать в суть вещей. И, как радиоведущий, не способен молчать. Успешный розыск и арест нужных слов и мыслей для него – настоящее писательское счастье. А благодарность тех, кто эти слова увидел и услышал, – счастье уже человеческое.
Поводырь
Толя понравился мне сразу, еще в первом классе понравился. Смуглый, кудрявый, похожий на негра и цыгана одновременно. Я ведь был советским школьником, и судьба негров меня тревожила не меньше, чем отсутствие в гастрономе шоколадно-вафельных конфет «Гулливер». Негров угнетали, били на улицах Нью-Йорка палками полицейские негодяи. А я до сих пор не люблю, когда кто-то кого-то угнетает. Особенно когда угнетают негодяи.
Цыгане тоже к себе манили, хоть и воров среди них много, даже детей они, поговаривали, воровали.
Не выходи на улицу один, украдут цыгане!
Так предупреждала меня бабушка, когда я гостил у нее на Украине, в городке с чудным названием Александрия (креативные украинские власти его пока не переименовали). Ее утверждения не были беспочвенными.
Однажды я вышел на улицу, гулко ухали голуби, покачивались от ветра верхушки тополей, мимо меня табуном промчались цыгане, человек десять, и среди них шел босой белобрысый мальчик.
«Оба-на», – подумал я.
Однако они меня не украли. Я был шатен.
А еще мне нравился фильм «Цыган». Про Будулая. Храброго, справедливого цыганского мудреца, который мог дать фору в своих рассуждениях старому индейцу Дону Хуану, герою произведений Карлоса Кастанеды. Толя смахивал на Будулая. Такой вот интересный у него был типаж.
…Мы взрослели стремительно. И он взрослел стремительнее нас всех.
Толя, или Толян, как мы его называли уже в девятом классе, был весьма продвинут. Толя любил панк-рок. Он слушал радио «Голос Америки» и Би-би-си. Он открыл нам «Программу А». «Оба-ну» открыл и «Топ Секрет». Все новое мы узнавали именно от него.
– Вчера включаю ти-ви, – шептал Анатолий мне на уроке химии, – там трое из «Секрета»… они так мочат… такой трэш (в его исполнении «трэш» звучало, как «трэфф», Толя очаровательно шепелявил)…
Конец восьмедисятых – начало девяностых. В те годы я был дремуч в плане музыки страшно, в голове моей творился необычный музыкальный винегрет. Мне нравилась группа «Кино». Я почитал «Наутилус Помпилиус». В силу каких-то сентиментальностей преклонялся перед «Миражом» и «Ласковым маем». А кто такие «Секрет», я и знать не знал, несмотря на то что они тогда были достаточно популярны. Я слышал песню «Привет» и был убежден, что ее поет Скляр. Не из «Ва-Банка» Скляр, из фильма «Мы из джаза».
– По субботам, в девять вечера, – неоднократно уточнял Толян.
Слово его было весомо. Весомости слова Анатолия мог позавидовать любой партийный пропагандист.
По субботам. В девять вечера.
В означенный час я включил телевизор. Увиденное меня взбудоражило. То, что творили эти трое (Леонидов тогда покинул группу и уехал в Израиль), было за гранью добра и зла. Это выбивалось из общего формата, хотя такого термина ни радио, ни телевидение еще не знало. Это был плевок во все «песни года», вместе взятые. Программа называлась «Топ Секрет», выходила по Ленинградскому телевидению. Театр легкого панка и абсурда. Матом не ругались, про гениталии не шутили. Они просто шутили смешно. И драйвово.
Толян даже признался мне: «секреты» были в чем-то круче британских диск-жокеев, которых он слушал по радио Би-би-си. Сева Новгородцев, Джон Пил, Сэм Джонс, они были его кумирами, эти дяденьки, вещающие с Туманного Альбиона.
– Сэм Джонс и «Бабушкин сундук», – проповедовал шепотом Анатолий на уроке истории, – послушай…
И я приходил домой, включал радиоприемник и шарил «поплавком» по частотам в поисках нужной волны.
– Лондон! Хэллоу! У микрофона Сэм Джонс…
Это обращение, такое несоветское, оно подкупало. Сэм поднимал пласты музыкальной древности. От сороковых до семидесятых. Куча имен, и какой там Элвис Пресли! Нет, он, конечно, был, Элвис, и Чак Берри был, и ранние Битлы-роллинги, но в основном Сэм ставил то, что не было мейнстримом, то, что даже сейчас с трудом можно отыскать в Интернете.
Сэм Джонс и «Бабушкин сундук». Сэм помог мне отделить зерна от плевел в середине девяностых. Все эти ксении стриж (простите-простите), кости михайловы (нижайший поклон), своей деланной развязностью они явно недотягивали до тех, кем я восхищался и восхищался Анатолий. Я помню, как это было круто, появление первых FM-станций в нашей стране. Говорят, Андрей Макаревич, услышав по радио голос Ксении Стриж, чуть не получил оргазм. Ну, или просто восторг, ладно.
Поделиться книгой: