Помоги проекту - поделись книгой:
Вчера ночью пошли гулять с собакой. Вернее, в девять вечера. Шли себе и шли. Зашли по дороге (асфальтированной) в горы. Тьма! Но не страшно, потому что асфальт. И направление знали. Решили сделать круг. Мир – прекрасен. Когда проходили сквозь небольшой, но дремучий лес, боялась увидеть медведя. Надо сказать, во время поездки в Италию неделю назад мы неоднократно видели лис! До чего же они хороши! Пушистые, рыжие, ловкие, ножки черненькие, тонкие, грудки беленькие. Днем! Или по склонам бегут, или пытаются попасть на другую сторону дороги, выжидают. (В Берлине, кстати, миллионы зайцев! Всегда и везде. Бесстрашные, серые, умилительные ребята, правила дорожного движения блюдут, идут только на зеленый свет.) А еще ночью, когда после горных перевалов дух переводили, дорогу пересек молодой олень на слабых ножках, а любопытный. В общем, вчера я немного боялась медведя. Обошлось! Зато набрели на грот с источником. Там Богоматерь с Младенцем. Свечки вокруг горят. Источник струится. Написано на стене, что первое упоминание о нем в 1635 году. И что он чудотворный. Помолилась. Вышла из грота – снег, колючий, с шумом, странный. Длился не более минуты. Тоже – чудо. Домой еле доплелась. Прошли что-то около восьми километров. Вернулись в одинадцать ночи, вполне не поздно. И на прощание, как заклинание, как рукопожатие моих дорогих, моих близких – Державина и Мандельштама:
(Заметьте «как в язву» – иначе, видать, не по судьбе.)
26.01.2009 Мы в Северной Каролине, Гринсборо. На седьмом этаже красивого старомодного отеля. Природа сейчас один к одному наша поздняя светлая осень. Утром было очень холодно. Снега нет. Страна изменилась. Это на первый взгляд. Пусть бы ошибочный. Потому что ощущается уныние, причем массовое. Раньше, прилетая в Америку, сразу попадала в океан релакса. Все сияли улыбками, светились благополучием. И хотя мне очень быстро стало понятно, что благополучие скорее декоративное (декорационное, вернее), тем не менее сама уверенность, что у них все хорошо, делала людей бодрыми и благорасположенными. Раньше летишь в самолете с ними – громкие голоса, шутки, смех, разговоры. Сейчас летели одинадцать часов – тишина. Думала: показалось. Нет, так и есть. И так – повсюду. Огромные надежды они связывают с новым своим лидером. Очень горды черные люди. Они стали заметно вежливее и уважительнее себя вести. Я бы от всей души желала всему миру, чтоб этот человек воплотил в жизнь те надежды, которые на него возлагают. Но чудес на свете не бывает. Я сегодня пошла кое-что купить. И поразилась. Раньше торговые центры были полны. Много больных приобретателей здесь. Их из поколения в поколение приучали потреблять и чувствовать от этого счастье. И вот сейчас они напуганы! Кто-то потерял работу, кто-то вот-вот потеряет… Боятся. Не покупают. В магазинах уныние. (…)
Жду Ваших писем. Ваша Б. Л.
29.01.2009 Дорогой Н. Н.! Наконец-то я могу обстоятельно Вам написать. Немного проясняется в голове (я долго прихожу в себя после перелетов), появляются мысли и возможность облечь их в слова. Итак, о западном кризисе. В каждой стране Запада он выглядит по-разному. Суровые немцы, привычно уважающие каждую копейку (цент, по-современному), даже в дни полного процветания думают о черном дне. И не расслабляются. По крайней мере, такое впечатление со стороны. Французы – скупердяи, жмоты и халявщики такие, что за них бывает стыдно. Итальянцы никогда и не процветали, зарплаты у них маленькие, безработица всегда большая, люди с престижными дипломами сидят без работы. Америка для них всегда была землей обетованной – работа тут находилась для всех. Ну – не буду перечислять, хотя могла бы, поскольку знакома с жизнью европейской не по туристическим впечатлениям, а изнутри. И наблюдаю внимательно. Никто жизнью не избалован, не заласкан, не обкормлен, не изнежен. Что до Америки – жизнь у них никогда легкой не была. Они с детства знают, что после школы могут рассчитывать только на себя. Тут дикость, если взрослый парень или девушка (уж о молодой семье вообще не говорю) живут с родителями. Такое невозможно представить в кошмарном сне. Устраиваются на работу, нацелены на покупку жилья. Почему? Да за съем приходится много платить, уж лучше взять заем и, как они говорят, «платить самим себе» за купленный в кредит дом. Хлоп! Ловушка захлопнулась! Они смолоду закрепощают себя на всю оставшуюся жизнь. Со стороны – процветание. Дома, машины, бассейны, газоны. За всем этим – страшный стресс. Страх потерять работу, опуститься на уровень ниже, не мочь выплачивать долги (там еще медицина, образование – просто ужас какой-то). Поэтому покоя не было никогда. И работали всегда тяжело, изнурительно тяжело. Но, нацеленные с детства на такой образ жизни, они бесстрашно пускались в плавание и старались как могли. Они в отличие от нас не пофигисты. Короче, я так скажу. У них всегда было труднее, чем у нас! Я как в первый раз сюда попала (двенадцать лет назад), сразу унюхала рабство, полное отсутствие того, что мы зовем свободой, тоталитаризм, упертость и многое другое. Они, между прочим, в массе своей милые и готовые броситься на помощь люди. С Ираком им до ввода войск все мозги продолбили – как плохо иракцам, как им надо ПОМОЧЬ! И когда я им пыталась тогда объяснить, что как бы они посмотрели, если б к ним кто-то чужой заявился ПОМОГАТЬ, они меня просто не понимали. Я была просто плохая. Недобрая. Не хотела помогать иракцам. А они стремились, как дети неразумные.
Один мальчик, выросший в Америке, под влиянием своего отца, невероятного патриота своей второй родины, в тринадцать лет писал в сочинении в школе: «Я твердо поддерживаю войну в Ираке!» (В американской школе.) Я пришла в ужас! Я говорила: «Люди, чему вы учите мальчика! Ведь вы народ, который так пострадал от войны! Нельзя такому учить!» Меня не слушали, махали кулаками перед носом. Сейчас народ опомнился. Погибло-то много. И страна разорена. Стыд и позор! Надеются на Обаму. В книжном магазине (я всегда хожу в Америке в книжные, люблю найти что-то интересное) целый отдел (несколько огромных стеллажей) посвящен новому президенту. Уже! И книги, и брошюры, и журналы, и альбомы. Оперативно. Ладно… Много-много можно говорить. Много знаю. Много вижу, вглядываюсь внимательно, много читаю. Все нас в начале 90-х с Америки пример брать учили. А у меня были в Москве такие показательные встречи с ними, что уже тогда что-то не увязывалось. Например, одни господа (я их провожала на Красную площадь) стали от Кремлевской стены кусочки кирпича отколупывать. Я смотрю и диву даюсь: «Что вы делаете, ребята? Вы хоть понимаете, ЧТО для нас Кремль?» А они: «Вот, мы вас победили без единого выстрела, и куски стены у нас в кулаках – доказательство того». Как победили? При чем здесь они? Мы вроде сами. Я с детьми на баррикадах все три дня провела, благо у самого нашего дома все и происходило. А оказывается – они победили! Им там так объяснили. Вот и задумалась я тогда. Об их непонимании чужой культуры, чужих святынь, чужой истории, об их эгоцентризме тинейджерском. И поняла, что история еще не раз надает им тумаков. А пока вот они мир опять ввязали в кучу неприятностей. А отдельно взятых – жаль. Вот неплохие они, и все тут! И уклад жизни: чистота, дисциплина, взаимоуважение – мне вполне по душе. О путчах мне есть что рассказать. Мы же в таком месте живем, что всегда были в эпицентре. Я вела дневники. Но помню все поминутно! Такое не забыть. Но сейчас сил уже нет писать. И знаете – 19 августа вечером и днем 20 августа (1991) во время многочасового многотысячного митинга я отчетливо поняла, кто управляет историческими процессами. Это настолько чувствовалось, глаз Всевышнего (недаром началось 19-го, в Преображение Господне), что сомнений не оставалось. (…) До следующих писем. Ваша Б. Л.
24.03.2009 Дорогой Н. Н.! Спасибо! Ночью была страшная буря. Несмотря на ясный закат. Проснулась от выстрелов. Хлопали ставни. Я их не закрываю, люблю, свет чтоб был, пусть ночной. Они стали хлопать-стрелять. На каждый выстрел реагировала Фрося. Сначала рычанием. Потом авканьем. Авкнет и бежит меня защищать, прыгает вокруг, толкается. А мне все лень было закрывать ставни. Потом пришлось встать. Открыла окно: водопад ревет, ветер воет, снег вихрем, при этом не холодно. Рев водопада – очень впечатлил. Закрыла ставни, но сделала так, чтобы сквозь них видно все было, планочки подняла. Утром все еще вихрился снег. Сейчас снова солнце и тепло. Удивительный климат! Вчера, гуляя с Фросей, еще удивилась. Издалека завыла сирена «Скорой помощи». И машины стали заезжать на тротуар, чтоб ее пропустить!!! Немыслимо! Отвыкла от такого. В Москве кто бы заехал?
27.03.2009 Дорогой Н. Н.! (…) А у нас происходит таяние горных снегов. На улице тепло, печку я второй день не топлю. Но самое интересное и впечатляющее – река с водопадом, на которой стоит наш дом. Он именно стоит не у реки, а на реке, в фундаменте канал, часть воды из основной реки (широкой) течет под нашим домом и дальше по всей округе. Так вот сегодня из-за того, что снег активно тает, вода сильно поднялась, ревет, бурлит, кружит, она не прозрачная, как обычно, а мутно-бурая. Водопад уже выглядит пугающе, уж очень полноводный и мощный. Трава изумрудится, по склонам пасутся овечки и отовсюду диньканье колокольчиков. А я герой! Представляете, я целую неделю была совсем одна. Интересный опыт. Удается крайне редко. А тут еще река грозится, как будто не талые снега ее переполняют, а сильные и грозные чувства. Она сейчас сердитая и очень сильная. Она – как воплощение ярости. Несется на всех парах, не зная куда и зачем. Даже дом немножко трясется. Тоже – опыт! Пусть все будет хорошо. Храни Вас Господь. Ваша Б. Л.
10.04.2009 Дорогой Н. Н.! Ура! Письмо! Я на минутку. Потом напишу еще. Сейчас просто о впечатлении. Предавалась в течение двух часов своей страсти: ходьбе. Увидела поразившую меня картину: голых овец. Их только-только постригли, время пришло, солнце палит, холодно им не будет, сочная трава на склонах в качестве компенсации за потерянные шубы и переживаемый срам. Ибо срам! Я – знаете – даже сначала испугалась, сердце дрогнуло. Они производили впечатление голых людей, причем мужского пола. Такие, знаете ли, узкобедрые, с пивными животами, крупные голые мужики (как в немецких банях, где и м. и ж. вместе, без стыда, я сначала дико страдала, до слез, потом просто перестала посещать). И вот, представьте, стадо голых мужчин, стоящих на четырех ногах (единственное отличие), мирно жующих траву – как пациенты дурдома на прогулке. Но это надо видеть!!!! Еще очень понравилось сегодня вот что. Я вовсю собираю материалы для книги про мужчин. И вот попалось мне одно очаровательное слово. Есть такие мужчины, которые, заводя любовницу, очень сильно жалуются последней на жену: не понимает, не создает подходящих условий, жизнь с ней одна му́ка, страдания и погибель. При этом они очень ухоженные, полностью «окученные» женой же. Они никогда не бросят жену – такая порода. Но им надо поделиться тяжестью «своего креста». И знаете, как их называют? КРЕСТОНОСЦЫ! Мне ужасно понравилось! Развеселило! Ваша Б. Л.
17.04.2009 Дорогой Н. Н.! Сорок минут назад вернулись из Монтре. Монтре произвел сильнейшее впечатление, об этом еще во вторник расскажу при встрече. Женевское озеро – необъятное, прекрасное. На другой стороне уже Франция, высоченные заснеженные горы. Довольно страшно смотреть. Внизу же, у озера, – все в цвету, все деревья цветут, которым положено, цветы всевозможные, невероятное многообразие. Город очень богатый, шикарный, роскошь бросается в глаза. Мы-то живем в более (гм) человеческом месте. В Монтре – отели-дворцы, казино, дорогие магазины, променады. (…) Я просто перечислю впечатления. Виноградники вокруг Монтре – горы, зеленые холмы, все в виноградниках, ухожено, труд вложен в каждый (буквально) сантиметр почвы. Памятник человеческому труду, терпению, усилиям. Вот вино и особенное! От которого сердце радуется и никогда не бывает плохо. Дальше. Отель, где жил Набоков. Он жил в пятизвездном отеле «Монтре Палас». Хозяин магазина роялей повел нас туда по моей просьбе (благо – рядом с магазином). Вид на озеро и горы (Францию). Я Вам открытки везу. Внутри все в югендстиле (у нас – стиль модерн, жалкое подобие – особняк Рябушинского, где Горький провел остаток дней). Роскошь невероятная. По мне – так и неприличная. Простите! Пишу по ощущениям. Магазины внизу самые дорогие, Гуччи там всякие, бриллианты, часы. Напротив отеля, у самого озера, сад с памятниками тем, кто жил в нем. Конечно, Набоков. Красивый породистый русский барин в брюках гольф, в горных ботинках, элегантном пиджаке, лицо – воплощение русского барства (нет сейчас таких, затосковала). Сидит лицом к озеру, погружен в себя. Памятник – чудо выразительности. На том же газоне – Элла Фицджеральд (певица), Рэй Чарльз… В Монтре есть также улица Игоря Стравинского. Живал там Виктор Гюго, Жан-Жак Руссо, неподалеку, в Веве, вилла семьи Чаплина (Чарли). На берегу озера большой памятник Фредди Меркури, надпись: «Любителю жизни, певцу». Там же поблизости Шильонский замок. Я думала, он мрачный, страшный. Нет, такой даже уютный. Открытку везу. Одно могу сказать: Набокову было хорошо. Воздух невероятной свежести, продукты питания чистейшие и натуральнейшие, виды из окон – шедевры гармонии и красоты. Вот – краткие впечатления. Иду спать. Следующая ночь – бессонная. Выздоравливайте скорее! Храни Вас Господь. Ваша Б. Л.
03.06.2009 (…) Иногда думаю: зачем? есть ли в страдании смысл? Потом опоминаюсь: все по воле Его. Терпеть и терпеть. При этом не думайте – я много веселилась (не могу без этого). Если перестану – значит, веселюсь уже в другом месте… На прощальном вечере в Калифорнии вспоминали фольклор 70–80-х годов: садистские стишки и все, что к ним примыкает. Я хохотала до слез. Там каждое слово – наповал! Во что вылилась эта вся совковая риторика, эта военная тема и рвотный рефлекс от «соплей в сиропе»! Это же только подумать! (…) Во время позавчерашней вечеринки всплыл харьковский стишок на тему Есенина «Ты жива еще, моя старушка…». Этот стих всегда мне казался уязвимым. Ну – кто так маме своей напишет?.. Типа – ну, жива, и ступай себе с Богом… Удивляло меня в нем что-то. И вот харьковский вариант:
Добрый совет любящего сына, короче. Как вся жизнь. В аэропорту Сан-Франциско аукнулось. Пристала ко мне тетка, чтоб я сумку с компом в багаж сдала. Ну – мы отбились. Довольно легко. И потом я тихо говорю (по-русски): «…Чтоб задавил тебя большой автомобиль…» Детского счастья хватило на полполета!
(…) И еще – от той волны неприязни очень хочется почувствовать, что есть на свете добро, тепло, обращенное ко мне. Ваша Б. Л.
6.06.2009. Дорогой Н. Н.! Какое счастье – получилось! Обидно было вчера, что из последних сил написала одно письмо – огромное и достаточно занимательное – и пустота! Но! Это было правильно! Я в конце письма написала: не знаю, стоит ли отправлять и смогу ли отправить. Вот судьба и решила: не стоит. Потому что грустными мыслями делиться немилосердно. Нечестно по отношению к друзьям. И все, как всегда, правильно. Мне сейчас намного легче. ВЕДЬ Я В ЧЕХИИ!!!! Понимаете? Это для меня настолько много значит – как живая вода! Сразу после завтрака пошла в книжный – накупила кучу (КУЧУ!!!!) книг, еле донесла. Там еще пообщалась с продавцами, они мне кое-что присоветовали. А вчера перед сном попили чешского пивечка. Душа ублажена. Если все меня бросят, переселюсь в Чехию, на Мораву (мне тут сказали, что у меня моравский акцент – смешно!), и буду тихо доживать свои дни в покое драгоценной чешской земли. (Мечты, конечно, я же пока на это не наторговала книгами своими, увы.) И еще маячит Москва впереди. Со всем и всеми, что там МОЕ. Это тоже греет душу. Они у меня там, в Америке, все силы забрали. Но я потихоньку восстанавливаюсь. Все будет хорошо. Сейчас книгонаркоманка похвастается Вам (знаете, прямо дрожу от счастья), каких поэтов я купила (потом буду понемножку Вам кусочки присылать – глянула и обомлела от красоты!) – Ян Неруда, Карел Маха, Иржи Ортен, Карел Эрбен! Это непереводимые авторы. Только, и только подлинник! Перевод – это как взять сгущенку, подкрасить морковным соком и сказать: вот настоящий мед, даже лучше. Ничего – я жива. Знаете, просто когда живешь в обстановке сильной нелюбви, теряешься. А Чехия – сама доброта. И ОНА знает мою любовь к ней (кровную – ОНА ведь родина моего сына!). Потому и отвечает мне любовью! Я ее ощущаю каждой клеткой. (В ужасе вспомнила, что так же точно Цветаева писала о Чехии: «родина моего сына», но менять не буду, пусть.) Спасибо Вам, что Вы мысленно со мной. Это очень и очень держит. Как я смогу Вам отплатить за это? Я не знаю даже, смогу ли когда-нибудь? Ваша Б. Л.
12.06.2009 Дорогой Н. Н.! (…) Напишу коротко несколько чешских впечатлений. Первое. Жена президента спокойно путешествует с минимальной (и совершенно невидимой) охраной. Сидя в пивной и увидев нас в окно, машет! Долго разговаривает обо всем на свете! А когда я спросила хозяйку отеля об этом поведении, для нас столь необычном, та мне сказала: «Ну если они не будут с народом, как им знать, что народу нужно?» Долго вчера, больше двух часов, ехали в аэропорт, спрашивала ее обо всем на свете. И вот второе удивление. Купила там одну популярную у них книжку, все ее знают. Автор – женщина. Пишет, в общем-то, о собаках. С юмором. Но между собаками и прочими дамскими штучками проложены потрясающие факты. В начале 90-х мне было не до Чехии, там своего было столько… Так вот, узнаю следующее (может, Вы знаете): оказывается, их тогдашний президент Гавел официально извинился перед немцами по итогам войны!!!!!! (Она об этом пишет очень саркастично, но меня поразил сам факт!) Я, как обычно делаю, когда меня что-то зацепит, перечитала этот абзац раз двадцать! Просто не поверила глазам! И спросила у нашей провожающей: «Так ли?» Она подтвердила. Сказала, что он буквально пресмыкался перед немцами! Он настолько ненавидит коммунистов и русских, что пойдет на что угодно! Он, говорит она, прекрасный драматург и так далее, но не политик. И в итоге стал очень непопулярным у людей. Опять же – пишу попутно. И еще: они уже начали страдать от Евросоюза! У них было прекрасное сельское хоз-во, так из Брюсселя пришел запрет на многие культуры. В частности (одно из многого): им запретили производить мед!!!! (У них был дивный мед.) Почему? Потому что по велению Евросоюза в мед положено добавлять АНТИБИОТИКИ (для сохранности!!!!!). И они отказались! А румыны с удовольствием согласились. Теперь в Европе мед с антибиотиками из Румынии! Это просто преступление! Хорошо, что в Швейцарии свой мед! И в России тоже! Нет времени и сил рассказать все, что она рассказала, но я в шоке! Теперь (как когда-то у нас кукурузой) у них поля засевают только сурепкой, чтоб не производили ничего своего, что не нужно Евросоюзу! И крестьяне нищают! И пожалуйста – когда мы критикуем свою систему (которой нет), надо знать и факты новейшей истории Евросоюза! Чехия была богатейшей процветающей страной!!!! Ладно, мне и так стыдно, что много написала, просто фактов поднакопилось слишком много! Ваша Б. Л.
23.07.2009 Дорогой Н. Н.! (…) У нас тут катаклизм! Невероятная гроза, прошел град – я глазам не поверила, не видела и не представляла себе, что градины могут быть на самом деле, без гиперболизации, с куриное яйцо! Я думала сначала: кто-то камни кидает с крыши, когда увидела на земле белые шары и шарики. Удивлению не было предела! Они падали и не таяли сразу из-за своей величины. На дороге остановилось движение – опасно очень. Но сейчас только дождь. Каких только чудес не увидела я здесь! Храни Вас Бог. Ваша Б. Л.
27.07.2009 Дорогой Н. Н.! Привет Вам из Вербье, это высокогорный лыжный курорт. Из окна вижу огромные ледники, солнце ослепительно сияет, а вечером было холодно. Эта часть Швейцарии (французская) обеспечивает всю страну абрикосами (Вализ). Пока ехали (от нас ехать 2 часа 40 минут), видели повсюду вдоль дороги палатки, торгующие оранжевыми, желтыми, красными абрикосами. Тут проходит ежегодно очень престижный музыкальный фестиваль, все знаменитости считают за честь тут играть. Вчера видели Майю Плисецкую и Родиона Щедрина. Сегодня надеюсь пообщаться с ними. Он, кстати, не только композитор, но и великолепнейший пианист. Вчера играл свое «Подражание Альбенису». Они оба полны огромной энергии, прекрасно выглядят, очень подвижные, худенькие. Навожу посильный лоск, просматриваю книгу. Местами довольна. Ваша Б. Л.
28.07.09 Дорогой Н. Н.! Ваш приказ выполнен! После концерта был ужин высоко-высоко в горах в огромном шале одного из спонсоров фестиваля. К., обожающий Плисецкую, не решался к ней приблизиться. Пришлось мне. И вот мы уже так все вчетвером подружились! Сели ужинать рядом. Весь вечер говорили. Щедрин предложил К. сыграть его фортепьянный цикл «Частушки». Они очень сложные, мало кто справляется, а К., считает он, сделает это блестяще. Попросил наши координаты, чтоб ноты прислать. Конечно, ни у кого не было ни ручки, ни бумажки. НО! У меня был блокнотик. И ручка тоже. И вот. Я рассказала, что далеко-далеко есть такой Н. Н. Они с Майей так мило слушали, какой Вы замечательный. И после этого Родион дал мне автограф для Вас. Прямо именно для Вас, с Вашей фамилией и именем. Ничего, что в маленьком блокнотике? В общем, один подарочек ждет Вас. Говорили о Гоголе, Лескове. Они их самые любимые. Родион объяснялся в любви Маечке. «Живем (официально) 51 год вместе, а неофициально и сказать страшно, а люблю ее все больше и больше». Они очень молодые, подтянутые, умные – два гения настоящих. (Он написал оперу «Очарованный странник», в Мариинском будет премьера – это я пока не забыла.) Так о многом говорили! И еще Родион сказал, что все время говорит Майе, какое счастье, что они дожили до свободы! Немыслимо. И мне: «Вы еще очень молоды, не понимаете, какое это счастье». (Нашу с К. разницу в возрасте мало кто ощущает.) Представляете, какой был вечер, вернее ночь? А когда уезжали оттуда по горному серпантину, вот тут мне было страшно – жуть! Была страшенная гроза в горах (больше 2000 метров над уровнем моря). Ливень стеной, молнии и красные вспышки, грохот – жуть. И еще: генеральный директор фестиваля, богатейший человек, огромного роста швед, стал произносить тост. Мы пошли его слушать, так как сидели в отдельном зальчике. И Родион – Майе: «Маюся, иди ко мне, я хочу тебя обнять!» Обнял, прижал к себе – как хорошо! А во время тоста Майя мне говорит: «Мартин (директор) – невероятная личность. Отдал почку сыну, чтобы тот жил!» Как же драматична жизнь! Написала сумбурно, но сегодня поедем домой, позже бы не сумела, а очень хотелось Вам рассказать. Кстати, случайно оказалось, что на концерте я сидела рядом с братом Майи и его женой, которые живут в Лозанне. И потом они сами ко мне подошли – милые очень! Ну – каково? А? К., когда Щедрин писал для Вас автограф, говорит: «Вот она всегда для друзей немыслимо что придумает». А как же иначе? В чем тогда радость жизни? Ваша Б. Л.
30.07.2009 Дорогой Н. Н.! Они (Майя и Родион) как раз много говорили о Лескове. Щедрин пересказал рассказ, который я не читала. «Продукт природы». Ужаснулась уже в пересказе. Весь наш народ – как на ладони. И – протяженность ничего не меняет. Просто дорога. Очень мучительная и долгая. Вчера нашли его в Сети. Прочитала, очень плохо себя почувствовала. И никак в себя не приду. Хотя Лесков всегда прост. И так – прибауточками, штришочками. Мощнейший писатель. Такое ви́дение ему было дано. Пока об этом не могу писать. Очень вчера была раздавлена. Пьецуха я уже давно собираюсь читать. Но тут у меня нет ничего. Детское думала. Даже есть обширный план в блокноте. Но у меня депрессия – кажется, что все очень впустую. Это, видно, от перетруждения. Но плохо по-настоящему. (…) Ваша Б. Л.
30.07.2009 Дорогой Н. Н.! Знаю, что восстановится все. Всегда повторяю про себя, когда хандрю, из Козьмы Пруткова «Юнкер Шмит из пистолета хочет застрелиться…». Очень утешает: «Подожди, безумный, лето снова возвратится…» Как-то так… По поводу уборки (от монахов же): в грязи заводятся бесы. И прям точно: где грязь, там и распущенность. Так чувствую. А мебель – нет. Переставлять не люблю. Но у нас тут ее очень-очень мало. Книги опять расплодились, как обычно у меня. Но без них – куда же? Насчет «есть такой-то» – это Вы, дорогой, могли бы и не уточнять. Гоголь… Причем, насколько я помню, это Хлестакова просят в «Ревизоре». Но уж дополню сценку. Я именно все обставила по Гоголю. Именно так и сказала Щедрину: «Я Вам прежде всего должна сказать: есть такой Н.Н…» Я улыбалась. И он засмеялся. И сказал: «Это по Гоголю, да?» Я сказала: «Конечно!» И уже потом рассказала о Вас, он и фамилию оценил (…) И про то, какой Вы писатель. Ну вот – маленькое дополнение. Мы же очень-очень долго общались. И непрерывно. Так что – будет всплывать. Что же касается всяких деталей, про которые Вы уточняете обычно: «Шутка», не беспокойтесь – мы же из одного теста… И в этом прелесть общения. Что с полуслова… Я же в ответ на Вашу гоголевскую фразу просто дополнила мизансцену, продолжила действие. Вот, сказала царю… Понимаете? Ведь интересно всегда, что потом. Это мое любимое с детства занятие: менять развязку, сюжет и проверять жизнью. Храни Вас Господь! Ваша Б. Л.
31.07.2009 Дорогой Н. Н.! Странно, но меня такое чувство не посещает (о том, что время не мое). Хотя, очевидно, пора бы. Но вот – нет. Время – мое. Знаете, у меня с детства было чувство, которому я же в детстве же и удивлялась. Я очень большой отрезок времени ДО чувствовала совершенно своим. Легко. Тут, видно, и родственники (не родительского, а на поколение старше), которые все время общались, говорили, сообщали… И книги. Но было время, когда задыхалась, не чувствуя время своим, тошнило, обессиливало… Это с окончания школы до поездки в Чехословакию. Гниение. Чувствовала себя по рукам и ногам связанной. Это и было НЕ МОЕ время. Его у меня украли. Сейчас – вполне мое. Хоть и со всеми страданиями нешуточными. Но это время жизни. Мне в нем все понятно. (Почти… Насколько человеку может быть понятно…) В молодость не хочу ни в коем случае. Слишком много минусов. Сейчас не хочу болезней, слабости. Но это уж – как Бог даст. Человеческое время делаем мы сами все же. Как хорошо Вы работаете: постепенно, размеренно, в ладу с собой. А меня вечно дерет, раздирает, «плющит и таращит», а также «колбасит». Мне чрезвычайно интересна жизнь. Хотя каждый раз – разные ее грани. Вчера мы были в больнице, навещали соседку, которая перенесла инсульт, но почти оправилась. Фрау Фельдер. Ну – что Вам сказать… Поняла, какие мы нелюди. То есть в каких свинских условиях привыкли жить и претерпевать. Моя дочка Оля рожала свою дочку Галю в ЦКБ (за большие деньги). Нам казалось – это ООО! Условия – супер. Но то, как лечится по обычной страховке в обычной кантональной больнице обычная пенсионерка фрау Фельдер, меня поразило: здание больницы, запахи чистоты, ресторан внизу с отделом цветов и подарков для посетителей. Палаты! Еда, запахи этой еды (любой ресторан позавидует), персонал, улыбки, приветливость, готовность помочь. Вот я вышла и всплакнула. Поняла, что скот я бессловесный. «Продукт природы». Вспомнила, как рожала Олю. Удивилась, почему женщины не перестали у нас рожать. Что мы за дуры такие! Я, образованная девочка, красивая, любимая, изнеженная даже, причем по блату попала. Но все было в норме. И мат няньки, обращенный к нам, только родившим юным матерям: «Опять весь сортир загадили!!!» И бессилие. И ощущение, что она крадет наше счастье, нашу чистоту. Специально нас оскорбляя. И то, что не разрешали пользоваться трусиками, прокладками (которые уже существовали), – а лишь грязными коричневыми пеленками. Почему? В чем смысл? Никогда не пойму этого… Вот тогда я и была чужая. Совсем. Разговорилась. Лишнее сказала. Пусть будет. Но то, что сейчас, растет оттуда. Храни Вас Господь. Ваша Б. Л.
27.09.2009 Дорогой Н. Н.! Я пока еще плоха, но сейчас чуть-чуть над рассказом посижу, тянет. Вчера пришло письмо от Щедрина (Вашего). Они с супругой хвалят мои рассказы, читают их друг другу. Приятно от них получить добрый отзыв. Но что касается премии Букер и других премий. Пусть будут. Не они насаждают. А те, кто позволяет себе подстраиваться. Все лишнее отпадет со временем. Настоящая литература не заглохнет. Я по моей реке сужу. Дождей не было давно, реки почти нет: одни красивые белые камни. Сухие. Откуда же возьмется река? Гуляли вдоль нее, видим: то тут, то там ручеек бежит, шуршит – к речке. Есть совсем слабенький, тоненькая струйка. А есть довольно мощные потоки. Пройдет дождь, подпитает источники. Наполнится и река.
Храни Вас Господь. Ваша Б. Л.
До завершения нашей переписки оставалось совсем немного времени. А потом она и вовсе сошла на нет. Наверное, кончились у нас все слова, предназначенные друг другу. Никто ни на кого не в обиде. Просто наступило то самое пророческое «Не помню!», когда люди, без ссор и лишних слов, тихо уходят в туманные дали собственных жизней. Прошло ровно семь лет. Семь лет! Очередной жизненный цикл прожит! Я искала в почте деловое письмо и наткнулась на нашу с Н.Н. переписку. И – зачиталась. Оказывается, я многое забыла, хотя, казалось, буду помнить всегда. И тот давний год моей жизни ожил, вернулся. Нет… С прошлым все не так просто, как кажется. Оно где-то таится, живет, ждет своего часа, чтобы доказать: все былое не приснилось, все, чем живешь сегодня, – оттуда.
Дорогой Н. Н.! Из нашей переписки я открываю миру лишь крошечную толику своих писем. Спасибо Вам, что они появились на свет, спасибо за Ваш интерес, Вашу детскость, умение радоваться и любопытствовать! Спасибо за то удивительное время, за тот год, проведенный хоть и вдали друг от друга, но с Вами! Ваша Б. Л. С неизменной благодарностью.
Улья Нова
В детстве зачитывалась русскими народными сказками и мифами Древней Греции. С тех пор увлеченно изучает радостные и печальные превращения, которые иногда случаются с каждым из нас. Результаты этих исследований и наблюдений выходят в виде романов, рассказов, стихов. Улья считает, что счастье – это умение быть счастливым: мечтать, любить, замечать маленькие чудеса каждого дня.
Синяя лампа
Когда-то давно я была чемпионом двора в поедании сосулек наперегонки. А еще – заядлой исследовательницей глубины луж. И мастером в построении плотин на ручьях. Неудивительно, что я так часто болела ангинами. Для бабушки, прошедшей военный госпиталь, а после – многие годы проработавшей врачом в детском доме, каждая моя ангина становилась маленьким квалификационным экзаменом. Стоило серебристой ниточке градусника сверкнуть выше 37°C, в бабушке что-то заводилось, щелкало, вспыхивало. Она мгновенно превращалась в сурового и непреклонного врача. Доставала из тумбочки необъятную коробку с лекарствами, из которой струился запах горечи рассыпавшихся в пыль бабочек. И после этого капризничать было бессмысленно.
Перебирая в коробке шприцы и ампулы, проверяя, не истек ли срок годности таблеток, бабушка рассказывала, что после войны, в детском доме, где она работала, самые маленькие воспитанники были сиротами, чьи родители погибли во время бомбежек, на фронте. А дети постарше считались сиротами, ведь, вполне возможно, их родители чахли где-то в лагерях, скитались по этапам, валили лес, осушали болота и курочили пни. Медикаментов в те времена почти не было. Медицина в основном сводилась к народным средствам и разнообразным припаркам, которые теперь по-научному называются «отвлекающие процедуры». Святую веру в пользу отвлекающих процедур бабушка пронесла через всю свою жизнь. Она была уверена в целительном воздействии на организм банок и горчичников. Энергично, не слушая мольбы о пощаде, она натирала мне нос бальзамом «Звездочка». Насыпала в коричневые шерстяные носки горчицу. Ворча, заставляла парить ноги. Рисовала йодом на шее сетку и обвязывала горло колючим шарфом. Но самой удивительной и загадочной из всех бабушкиных процедур была «синяя лампа», медицинский аналог синей птицы.
В обычные дни синяя лампа лежала в шкафу, завернутая в белый целлофановый пакет с застиранной эмблемой фестиваля молодежи и студентов. В дни моих ангин лампу извлекали из шкафа, высвобождали из пакета, включали в розетку, и комната наполнялась мягким васильковым сиянием, будто долгожданная синяя птица выбралась из гнезда, где она спала среди отрезов крепдешина на будущие платья и ридикюлей с пожелтевшими документами, дедовыми орденами и старыми рассыпающимися фотографиями.
Хорошенько прогрев лампу, бабушка командовала закрыть глаза и подносила ее совсем близко к моему лицу. Вскоре становилось тепло и щекотно. Почему-то именно в этот момент больше всего на свете хотелось шалить, веселиться, мотать головой. Куда-нибудь убегать. Грызть сосульки наперегонки. Измерять глубину луж. Тогда бабушка строго командовала: «Сиди спокойно! Не егози!» Ей было невдомек, что это самое «не егози» являлось самой главной отвлекающей процедурой. И намного превосходило по силе целительного воздействия на мой организм синюю лампу, все вместе взятые горчичники, банки, перцовые пластыри. И даже бальзам «Звездочку». Потому что «не егози» потом полночи порхало в уме, заставляя раздумывать, что это за слово. Откуда оно взялось. В нем было что-то от Бабы-яги, от озимых хлебов и ягод. Кто-то что-то гасил, косил и куда-то возил. В нем мерещились гвозди и грозди. Сосланный в лагерь отец курочил пни, а его Зина егозила в детдоме, отказывалась есть манную кашу и хлюпала в сандалиях по ручьям. Постепенно за раздумьями я забывала, что больна. Боль в горле незаметно начинала расплываться, притупляться и остывать. Как писали в бабушкином любимом журнале для врачей, в этом как раз и заключалась главная хитрость отвлекающих процедур – переключить внимание больного на жжение, тепло, запах ментола, свет и щекотку синей лампы. На странное сочетание звуков в слове «не егози». Растирая меня мазью, бабушка не раз объясняла, что отвлекающие процедуры раздражают кожу, повышают температуру. А еще жжением, теплом, щекоткой, легким покалыванием они стимулируют кровообращение. Иногда, понизив голос, бабушка, как сказочница, признавалась, что на самом деле все это нужно, чтобы заставить человека забыть, что он болен, переключить его внимание на что-нибудь другое. Тогда злые духи болезни, почуяв, что их больше никто не боится, начнут медленно сдаваться и отступать. Так говорили целители в древности. Они тоже верили в отвлекающие процедуры, ведь ничего другого тогда не существовало, и оставалось натирать всех подряд козьим жиром. Или укладывать рядами на разогретых солнцем камнях. И надо признать, что «не егози», произнесенное в васильковом сиянии синей лампы, было главной отвлекающей процедурой моего детства. Оно помогало забыть ангину. И на следующее утро, проснувшись, но еще не раскрыв глаза, я чувствовала, что все ржавые гвозди, железные скобы, кнопки и скрепки, утыкавшие горло, куда-то исчезли. Одновременно становилось легко. В груди, где накануне тлели обжигающие угли, теперь обнаруживался провал и прохладная пустота. Тело наполняла приятная слабость, похожая на только-только прояснившееся после грозы небо. И можно было целый день валяться в кровати, лениво листать книжки, дремать или смотреть «Ну, погоди!».
Все это я часто вспоминала по закону обретения утраченного времени, на заднем сиденье машины, когда на Садовом кольце вспыхивала васильковым светом вывеска. Потом зажигались фонари, вечерняя иллюминация, витрины, мерцали фары, мигали рекламные щиты, зазывающие в кафе, в парикмахерские, в боулинг, в ночные клубы. Казалось: множество Синих птиц и Жар-птиц выпорхнули на улицы с чердаков и подвалов, где они дремали весь день, засунув головы под крылья, прикинувшись пакетами с мусором и ведрами с краской. В их васильковом и золотом сиянии сразу хотелось прокручивать в уме слова того, кто однажды возник в моей жизни и со временем стал самой главной и действенной из всех отвлекающих процедур. Раздумывая о нем, ожидая его звонка, перебирая, будто четки, его слова, я забывала о боли, верила, что будут жить вечно, легко летела на каблуках с тяжеленной сумкой на плече, которая казалась перышком. И не замечала: красного человечка в светофоре, что на улице промозгло и ветрено, что, кажется, страшно болит горло, а машины оглушительно гудят в пробке.
Как-то раз, в одну ночь кровать увеличилась вдвое и утром оказалась необъятной для одной подушки, мятого пледика и сердца, сведенного судорогой незнакомой сизо-серебряной боли. Судорогой неуютной тягучей боли, с которой невозможно было смириться и жить как прежде. Стараясь убежать от нее, я иногда целыми вечерами без цели бродила по переулкам, спешила вниз по бульвару, с интересом осматривая знакомые улицы и вечерние огни, пытаясь понять, для чего теперь нужен этот город, освещенный вывесками и вспыхивающими рекламными щитами. Однажды во время такой прогулки вдруг закралось подозрение, что эти бутики, знакомые и теперь совершенно чужие кафе, принадлежащие другим влюбленным полутемные ресторанчики, торговые центры, в лабиринтах которых одной так легко потеряться, кинотеатры, салоны-парикмахерские – на самом деле не что иное, как отвлекающие процедуры. Незамысловатые припарки, позволяющие ненадолго притупить сизо-серебряную боль разлуки, молчание телефона, помогающие забыть о пустоте, горечи и тоске. И на некоторое время обрести обманчивую уверенность, что все хорошо. Ведь, как объясняла когда-то бабушка, для этого и нужны отвлекающие процедуры: чтобы переключить внимание на более мягкий, назойливый, нарастающий по силе раздражитель.
Изо всех сил стремясь убежать от невыносимой сизо-серебряной боли, я старалась отвлечься мерцанием лампочек, грохотом динамиков, жжением коньяка. Растворялась в тихой убаюкивающей музыке, вливала в себя крепкий кофе. Жадно поглощала жгучие соусы японской и корейской кухни.
Скоро город предстал передо мной в дразнящем золотом и синем сиянии, превратился в безразличный механизм, предлагающий мелкие и крупные отвлечения за деньги. Всем, кто серьезно болен, кто одинок, кто устал от одних и тех же маршрутов, кто пресытился, страдает от пустоты, озлоблен и утомлен. В отличие от бабушки и древних целителей, стремящихся принести пользу и спасти страдающего человека от болезни, город вел себя жестоко, многие его процедуры дразнили, вызывали привыкание, превращали своего последователя в кого-то другого. И следующее утро не несло никакого облегчения. А только усиливало ощущение бессмысленности и пустоты.
Как-то раз, под утро, очнувшись за стойкой бара, я вспомнила, что давным-давно, включив синюю лампу, бабушка всегда заводила будильник, точно отмеряя время, необходимое для прогревания. «Семь-десять минут», – говорила она. Ведь для того, чтобы процедура не принесла вреда, не повлекла осложнения, ее надо проводить строго определенное время, не слишком затягивая. Больше всего похожая на большую нахохленную сову, прогревая лампой, бабушка готовила меня к жизни и рассказывала: что надо говорить мужчинам, куда надо спешить, кому стоит верить. Придерживая за худенькое запястье своей волевой и сильной рукой, она требовала, чтобы я слушала, не вертелась, «не егозила», набиралась ума, прогревалась и выздоравливала. А когда подходил срок, будильник издавал ворчливый кудахтающий сигнал, синее сияние гасло, тепло и щекотка прекращались. Бабушка командовала: «Все, можешь открывать глаза». Сворачивала шнур. Прятала лампу в пакет с эмблемой фестиваля. И убирала ее назад, в шкаф, до следующего раза. И теперь, за стойкой бара, я подумала, что, видимо, это именно те слова, которые нужно однажды сказать себе в городе, чтобы его процедуры не слишком затягивались, не шли во вред, не становились целью существования, не убаюкивали и не отупляли. Видимо, это те самые спасительные, волшебные слова, которые заставят Синих птиц и Жар-птиц разлететься по подвалам и чердакам, уложить головы под крылья, превратиться обратно в ведра с краской и мусорные пакеты. Тогда станет немного грустно, немного больно. Одиноко. Пусто. Но терпимо. Как и всегда наутро, после ангины. И я схватила сумочку, поскорее вышла на улицу, жадно вдохнула фиалковый морозный воздух раннего утра. И побежала в вихре снежинок к метро. Спасибо, бабушка! «Все, процедура закончена. Можешь открывать глаза. Можешь жить дальше».
Елена Нестерина
Начала писать еще во время обучения в Литературном институте имени Максима Горького. По словам автора, ее творчество можно охарактеризовать как социальную фантастику с элементами чуда и волшебства. Успешно сочетает издательскую работу, творчество и заботу о семье. Как дон Корлеоне.
Черный чекист
В школе меня называли Чекист. Не сказать, чтобы всю жизнь. В романтическо-подростковый период.
Я тогда носила черную кожаную куртку. Воротник у нее был жесткий и все время поднят. Потому что если его отвернуть и положить на плечи, было видно, что вшитый в его середину трикотаж сильно заштопан. Да, куртка была старая, и не кожаная даже – а сделанная из толстого, упругого, но стойкого кожзаменителя. Ее купила тетя Галя – и носила в середине шестидесятых годов. Произвели ее в Чехословакии, мой папа говорил, что такие куртки были у заправщиков тамошних самолетов на гражданских аэродромах. Не знаю, так это было или нет, на какого такого маленького заправщика была она сшита, но куртку я носила чуть ли не с пятого класса. Мы отыскали ее с мамой в деревне, отреставрировали. Отличная курточка с заново вшитым темно-синим замком-«молнией» (черного мы не нашли). Непродуваемая и удобная.
До Чекиста я была Адвокатом и Прокурором, жуткое создание – учитель математики Геннадий Николаевич, – не видя между этими профессиями разницы, называл меня так, когда я за кого-то пыталась заступиться. Геннадий был придурочный, у меня про него есть стих. Уж если совестливый образованный ребенок двенадцати лет посчитал учителя придурком, значит, наверное, неспроста. Но про Геннадия в другой раз.
Быть Чекистом мне понравилось. Информация о чекистах, которая поступила ко мне из кино и литературы, тоже. Я тоже была за безопасность и справедливость. Идея преданного служения своей стране, верность избранным принципам, чистота собственной совести – все это казалось как для меня придуманным. Внешний мир жил, бурля страстями, желанием иметь вещи-вещи-вещи, наслаждаясь музыкой Modern Talking и борьбой за то, чтобы эта любовь была легализована. Музыка бымс-дымс-дымс, под которую надо тряско плясать на дискотеке под спецэффекты перемигивающихся огоньков, мне не нравилась, вещей, необходимых для жизни, у меня было много, а времени мало. Я ходила на спорт, в музыкальную школу и студию ТЮЗа, из уроков делала дома только русский (нравился), в промежутках читала и смотрела кино, а вечером, дождавшись сестру из школы с ее второй смены, раскладывала кукол – и мы с упоением в них играли.
Но людям из внешнего мира общаться со мной было тяжело – придя в новый класс, я на какой-то ляд понравилась местному хулигану Воробьеву. Друг другу мы совершенно не подходили, говорить нам было не о чем. Матом я ему ругаться в своем присутствии запрещала – а без родной стихии он терялся. Чем я ему приглянулась – загадка, до этого он был кавалером сразу трех наших с ним одноклассниц, но с моим появлением их бросил. Может, эти девочки даже обиделись, что я не оценила того, что меня выбрал Воробьев. Мы с ними не общались. Да и Воробьева ближе чем на расстояние вытянутой руки я к себе не подпускала, выкидывала руку вперед ладонью и на эту дистанцию приблизиться не давала – так что он даже привык. Но и всем остальным мальчикам подходить ко мне тоже было нельзя, Воробьев за этим зорко следил, да они и сами не рвались. Так что с мальчиками я совершенно не общалась, от чего тоже не особо страдала – я была сама себе и девочка и мальчик. Я не шла на компромиссы, не участвовала в любовных интригах, обсуждении статусных вещей и обмене ими. Может быть, потому, что не придавала им значения, все эти важные для детей объекты у меня были – кубик Рубика настоящий венгерский, «дипломат» итальянский (папа купил, когда летал в Казахстан, – он обычно все так покупал: другие летчики берут, и он вместе с ними), джинсы разные, два портсигара отечественных, кроссовки «Адидас» югославские (дожили до окончания института, а это ж лет сто почти!), футболки какие-то, пеналы, сапоги, сумки, куртки. Куртки числом несколько – но с той моей черной ни одна не могла сравниться!
Может быть, конечно, если бы у меня всех этих кубиков и джинсов не было, я точно так же мечтала бы о них, выстраивала вокруг них свою жизнь, считала главной ценностью и завидовала тем, кто этой ценностью обладает. Но вот так сложилось – все было. Вещи не падали даром с неба – они доставались за деньги, которые на земле и в небе зарабатывали мои родители.
Но это ж только вещи – помощники человека. А я искренне думала тогда, что важен сам человек – его поступки и устремления. Не вещь определяет статус, а характер и поступки. Важны путешествия, подвиги, торжество справедливости и добродетели. Нет интригам, нет преступлениям, нет вранью и жадности.
Да, вот так вот я думала, потому что со мной, в моей голове, в моей душе, жили все герои – книг, фильмов, телепередач. Там жила «Как закалялась сталь». Как поселилась, так никуда и не девалась. Там же бродили мысли – мое потрясение от того, что на свете существует социальное неравенство, оказалось так велико, что я задумалась: почему так? А ведь скоро наступит взрослая жизнь – и там тоже нужно будет в первую очередь рубиться за вещи и блага? Вместо коммунизма будет все та же борьба за добрецо, привилегии и приспособленческую легкость бытия? А как же революция? Как же великие географические открытия – которые раньше совершали на благо королевств и империй, но с приближением коммунизма все определеннее и определеннее для истинного блага человечества! Для кого существует Земля – для счастливой жизни на ней или для обслуживания интересов корпораций? Кажется, классе в седьмом я познакомилась с этими явлениями: корпорации, синдикаты, эксплуатация человека человеком – и это знание добавило трагизма моим мыслям.
А тут еще и кооператоры появились. И ваучеры. И новые буржуи. С кем же боролись ваши дедки-бабки, дорогие взрослые, радующиеся перестройке? Прогнали в семнадцатом году буржуев – и теперь радостно кланяетесь новым, растите их и обогащаете? За буржуями полезли господа – и вот уже знакомая девочка рассказала, как посетила бал в Дворянском собрании. Утверждала, что Рюриковна она, а по папе донская казачка. Любо, братцы, ой, любо…
Рюриковны покупали сетчатые колготки с люрексом, футболки и трусы – напротив Киевского вокзала в парке, том, где сейчас стоит ТЦ «Европейский», выстроились ряды коммерческих палаток. На обычные фабричные белые-розовые-голубые трусы и майки кооператоры переводили утюгом термонаклейки с Микки-Маусами и отклячившими попы тетеньками – продавали в два раза дороже, чем те же трусы без картинки стоили в магазине. И рюриковны покупали. Зачем??? Удивлялась я. Ведь и без них белье отвечает своему назначению, а кооперативные заляпухи – еще и подделка, подделка под западное, которое, по мнению покупавших эту продукцию, непременно лучше нашего. Хорошо, что у меня было много вещей – и я гордо носила все старое, решиться на такую позорную покупку не могла. Я не покупала иностранные жвачки – это было мое символическое мерило продажности. Я не хотела пускать иностранный бизнес в страну. Если бы все не покупали жвачечное счастье в ярких фантиках – он бы не прошел! Мы бы сами – мы бы смогли все сами, а с остальным миром мы просто экспортно-импортным способом менялись бы произведенным. Где гордость? Где желание быть независимыми? Но люди вокруг наслаждались возможностью иметь, иметь, иметь – и независимыми чувствовали себя уже от одного этого.
Наверное.
Мне хотелось посадить в тюрьму и заставить много лет шить там варежки тех, кто вовремя не завалил нашу страну колготками в сеточку, жвачками, кроссовками и японскими кассетами. Чиновников. Мы бы все получили удовольствие от постоянного обладания мелкобытовым богатством – и успокоились. Прогресс бы двинулся дальше, в космос стали бы отправлять и детей, как обещали в художественных фильмах прошлого, государство развивало бы медицину, отодвигая старость и полностью побеждая болезни. Человечество решило бы проблему голода. Все бы путешествовали, учились – общество всеобщего благоденствия манило, оно было возможно!
Но стало модно быть бандитами. Теми, с кем боролась «рожденная революцией».
И все…
Сталь перестала закаляться. Над сталью героев нужно было смеяться. Стальные станки вагонами продавались как металлолом за границу. Отличная сталь по цене отходов.
Пусть люди вокруг были счастливы и наслаждались долгожданной свободой. Мне такая свобода не нравилась. Моя сталь жила со мной.
Чекист быстро стал смешным. Но злым на язык, а потому все равно опасным. К куртке я добавила очки, так что Воробьеву наконец-то стала неинтересна. Да и он канул куда-то в ПТУ, закрутила гоп-пацанская жизнь.
Я окончила музыкальную школу, перестала ходить на спорт и театр. Немножко спасали нарезанные на кусочки по двадцать минут «Звездные войны» в телепередаче «Зебра». Но светлое будущее полностью погружалось во мрак. Я думала, что меня спасет Дарт Вейдер. Пусть он служил не великой идее, а пожамканной морде, которая иногда мелькала из-под капюшона, но он был силен, постоянен и мрачен. Я знала, что только на фоне самого адского мрака можно увидеть светлую точку, которая сможет начать все заново. Чистый-чистый мрачный мрак.
Дарт Вейдер спасал раз в неделю (передача выходила редко). Во все остальные дни его плащ реял перед моим мысленный взором. И когда он очередной раз плеснул на ветру, я увидела анархическое черное знамя.
Нестор Махно. Комическая передача по телевизору, карикатурные изображения в кино и книгах, а краем сознания, в обрывочных воспоминаниях, которые казались мне народными байками, потому что в учебнике истории такого не было написано, – воспоминания о слышанных в деревне рассказах о махновцах, удививший до глубины души папин рассказ о Гуляйпольской народной республике. Такое, оказывается, существовало! Уже сама собой потихоньку подтянулась информация о деньгах, которые эта республика выпускала и которые ходили на ее огромной территории и даже за пределами, о том, как в городах и селах жили при махновцах, как чей-то дед работал в газете, которую выпускала республика, о лошадях, которыми менялись с махновцами крестьяне, еде, воде, надежде…
Анархия. «За Советы без коммунистов» (допекли). Власть безвластия, антикоррупция. Справедливая, повернувшаяся лицом к человеку, власть на местах. Самоуправление, саморазвитие, самосознание.
Я сшила себе черный галстук – похожий на пионерский, он давал почувствовать, что анархия со мной. Галстук зажимался серебряным кольцом – это кольцо сковал дед Цыган, старший папин друг, анархист еще тот. Серебро мы сняли с раскуроченного на аэродроме самолета, пропадай авиация, даешь перестройку! У махновцев, кстати, было два самолета, они их берегли.
…Девяносто третий год. Книга воспоминаний Нестора Ивановича. Куплена с рук на Арбате. Холодная электричка, ночь. От книги оторваться невозможно.
А вот другая жизнь-то как раз возможна!
Карикатурный гармонист и алкаш оказался народным заступником. Все та же электричка, все та же ночь. И шокирующее понимание, что силой пиара можно превратить зеленое в серо-буро-малиновое, вора в героя, героя в бандита, идею в смех, стыд в позор…
Я все-таки права! Я права, была и есть – человечество может пойти по другому пути развития, не знаю где, не знаю как, но можно жить, работая не на владельца, а на общее дело – и неважно, государство ли это или другая, образованная по анархической модели структура. Можно не воевать и не наращивать вооружения, можно насладиться обладанием вещами и сделать их просто добрыми помощниками – и машины, и магнитофоны, и бриллианты, не говоря уже о люрексе и джинсах.
Нестор Махно подал руку смысла. Рука смысла разгребла тускляк вокруг меня. И пусть я снова продолжала видеть впереди не свет, а черное знамя, меня больше не покидала уверенность, что так мы с Нестором Ивановичем подхватили, не дав ему упасть в грязь, знамя красное. Не знамя отвратительных жирных комсомольцев, которых я успела застать, а знамя надежды, верности и чести. Под этим знаменем закалялась сталь. А теперь оно будет черным. Но если меня поставят перед выбором, с кем я, скажу, что я за красных. Я Чекист, пусть это непочетно, пусть для кого-то чекисты – это негодяи, которые корысти ради мучали людей, или те, кто захватил государственную власть и наживается на этом. Я Чекист смысла, Чекист анархической идеи и светлой мечты о свободе, равенстве и братстве. Может быть, не давным-давно, а в будуще-будущем, в одной далекой-предалекой галактике мы высадимся на дружелюбной планете, а там уже или будет готовая налаженная жизнь с идеей безвластного народовластия, или мы создадим ее сами. На радость нам и живущим там. Мы возьмем в наш межгалактический корабль не всех. Кастинг анархистикам будет устроен суровый, но справедливый.
Я держу черное знамя, Нестор Иванович. Мы его в этой далекой-предалекой галактике установим на пике Анархо-коммунизма.
И ведь в итоге, став взрослой, я пошла в частную лавочку работать на капиталистов. Я не участвую в протестном движении, ношу одежду известных брендов и даже коплю деньги на новые покупки, потому что моих внешних сил не хватает на то, чтобы показать, насколько я против мира потребления. Я должна выглядеть средне. Я не клоун и не панк. Я не бунтарка и не знаю, как это сделать своим имиджем (может, это давно принесло бы известность и, как результат, много денег, потому что гонка на выживание при нынешнем мироустройстве заканчивается лишь со смертью). Я много где сдалась, слила и затаилась.
Но Нестор Махно со мной. Именно ему я благодарна за то, что я держусь, что могу верить в то, во что верила романтическим подростком.
В Гуляйполе мы гуляли свадьбу. На площади перед зданием, где при Махно располагался Ревком, я бросала в толпу учеников младших классов свой букет невесты (поймала моя сестра, так что счастье у нее еще впереди). Когда крестили мою старшую дочку, на батюшке загорелась ряса, как когда-то при крещении младенца Нестора Михненко. И с фамилией я родилась – Нестерина.
Спасибо, Нестор Иванович, за мое счастливое детство! За мой светлый детский наивняк. Тем и живу.
Лариса Райт
Лариса – филолог, и по образованию и по призванию. Считает, что слова не должны и не могут быть пустыми. Свои произведения старается наполнять словами жизнеутверждающими. Писать начала для того, чтобы постичь неиссякаемую многогранность человеческой души. Лариса считает, что личное счастье заключается в способности человека находить гармонию с окружающим миром и с самим собой.
Абламос эспаньол
Это случилось четверть века назад. На доске объявлений возле учительской мы с подружкой-одноклассницей прочитали приглашение записаться на факультатив испанского языка. Это было волнительно, неожиданно и очень необычно. Об Испании к тому времени у нас – тринадцатилетних подростков – были весьма смутные представления, ограниченные знанием нескольких крупных городов, песни «Бэсаме мучо», фамилий Колумба, Пикассо, Гойи, Иглесиаса и Дали и того, что испанский народ первым пострадал от злодея Гитлера, а Советский Союз в те далекие времена дал приют детям Испании. А испанский язык нам – ученицам английской спецшколы – и вовсе казался далеким и непостижимым. Французский – понятно: язык любви, красоты и интриги. Ах, это грассирующее «Р»! Ах, «непьющий одеколон» мечта всех особ женского пола – Ален Делон! Ах, романы Дюма и Дрюона! Ах, Париж и поющий про «Елисейские Поля» неотразимый Джо Дассен! С итальянским тоже все очевидно: живая история, живая эмоция, живая страсть во всем: в музыке, в еде, в культуре, в любви. Эти языки, бесспорно, мелодичны, органичны, красивы и так желанны для изучения.
А что такое испанский? Вроде бы тоже звучит неплохо, Иглесиаса послушать приятно, а родители утверждают, что на нем разговаривает вся какая-то невозможно далекая Латинская Америка. В общем, не так чтобы мечта всей жизни, но поучить можно. А вдруг понравится? К тому же время новому увлечению можно было выделить легко. Я как раз завязала с обучением в театральной студии и с мечтой пойти в актрисы. На фоне товарищей по кружку даже мне самой, как ни грустно, было заметно, что большим талантом в области лицедейства я не обладала. И хотя ввиду возраста и хорошенькой внешности мне досталась роль Герды в постановке «Снежная королева», было видно, что моя сестричка Кая теряется рядом с самим Каем, Маленькой разбойницей и даже Северным Оленем. В общем, делать мне, кроме школы, было решительно нечего. Одна подруга ходила в кружок «Кройки и шитья», но меня, признаться честно, до сих пор начинает тошнить тогда, когда все же жизнь заставляет вдевать нитку в иголку. Хорошего в этом нет ничего, но руки другие не приставишь. Уж что выросло, то выросло. Ноги меня, кстати, тоже подвели. Другая подруга успешно занималась современными бальными танцами, а я, откружившись по паркету с семи до одиннадцати лет, вынуждена была с танцами проститься. Партнеры в этом виде спорта в дефиците и достаются особо одаренным, а те, кто просто неплохо танцует, остаются без пары и шансов на продолжение занятий. Нет, меня никто не выгонял, но скользить по танцзалу одной, когда вокруг репетируют пары, подчеркивая тем самым свое поражение, оказалось не по силам моему характеру. Не хватило его и на освоение музыки. Побренчав пару лет на пианино и тратя больше времени на разговоры с молоденькой учительницей, чем собственно на занятия, я, проводив педагога в декрет, продолжать роман с фортепиано отказалась. А мама, в свою очередь, отказалась покупать мне гитару. А на гитаре играла закадычная подружка Машка, играла Визбора, Окуджаву, Митяева, «Битлз», «Машину времени», а мне оставалось только учить тексты и орать вместе с ней до хрипоты то, что предлагалось.
Итак, Машка играла на гитаре, Лелька танцевала, Наташка шила, и только я в свободное от учебы время умела читать книги, возиться с младшей сестренкой и кататься на роликах. Так почему бы и не испанский? Тем более что Наташка тоже решила идти на факультатив. И как же? Позволить ей и кроить дивные сарафаны, и говорить по-испански, а самой остаться не у дел? Чувство здоровой, а может, и не очень женской конкуренции не могло промолчать и заставило не отстать от подруги. К тому же испанский рекламировал мальчик, который мне нравился. Говорил, что его папа изучал в МГИМО именно испанский, и «мы просто обязаны воспользоваться шансом». Во всяком случае, он собирался теперь после занятий направляться на факультатив, а не провожать меня домой, так что возможности избежать знакомства с новым языком у меня просто не было.
Заявление мама написала, учеников в группу набрали, день первого занятия был назначен. За учительским столом нас встречала уютная милая женщина небольшого роста, немного полноватая, с короткой стрижкой, дружелюбной улыбкой и приятным тихим голосом. Очередной учитель. Как еще могут воспринимать дети взрослого человека, который пришел не играть с ними, а заниматься? Конечно, факультатив – дело добровольное, но без проверки «на вшивость» не обойтись ни одному педагогу, пусть даже и дополнительного образования. Я хорошо себе представляю, каково это – входить в класс. Даже опытный педагог, если он не равнодушен, волнуется перед каждым уроком. Педагогика – это и лицедейство, и дрессура. Не потому, что дети – это хищники, которых нужно укрощать или приручать, а оттого, что они – чуткие и проницательные личности, уважение которых необходимо заслужить. Начинать урок всегда не просто, а начинать свой первый урок, имея за плечами лишь скудную учебную практику когда-то там в институте, труднее в десятки раз. Сейчас я это понимаю, но тогда поведение новой «испанки» ничем не выдавало ее волнения, неуверенности и сомнений, которые неизбежно терзают любого человека, начинающего новое дело.
Поделиться книгой: