Стеклянный меч

– Ну, тебя-то я не выбирал, – сказал я. – Назначили.

– А в глаз? – спросил Чаки.

– А потом обоих потащишь?

Он посмотрел на меня, на Эхи, снова на меня.

– Уговорил, – и противно, в своей старой манере, хрюкнул. – Хочешь сказать, что его нужно тащить?

– Да желательно бы, – сказал я. – Он меня тащил.

– Этот шибзд? – не поверил Чак.

– Угу. Потом расскажу…

Мне надо было сесть, а лучше лечь. Но сначала чаю…

* * *

Наконец решили так: Чак несёт на плечах Эхи, а я иду впереди с шестом и прокладываю дорогу по болоту. Я хотел было сказать, что при моём-то нынешнем весе я везде пройду, а Чак с ношей провалится где-нибудь на сгнившем бревне, – но не стал. Кто-то должен нести, а кто-то – прощупывать путь, и другого не дано. Нести я не мог, так что…

Всё, однако, закончилось благополучно – я как нацелился на белые брёвна на том берегу, так и шёл, не сбиваясь. Ну да, два раза провалился повыше колена, но вылез сам, так что это не в счёт. Наконец мы выбрались на твёрдое.

Я сказал «закончилось благополучно»? Извините, соврал…

Когда шлёпали по грязи, это сдвоенное «чвак-чвак, чвак-чвак, чвак-чвак» не давало понять, что вокруг очень уж тихо. И потом ещё с минуту – пока аккуратно располагали на земле Эхи, пока удостоверялись, что он живой, пока что-то говорили друг другу, пока наконец сердце не перестало колотиться в уши…

Первым неладное почуял Чаки.

– Тихо… – сказал он.

Я подумал, что это команда, и на всякий случай пригнулся.

– Непонятно… и нехорошо…

– Что?

– Я же говорю – тихо вокруг. Не должно… Слушай.

Я стал слушать и понял, что да, действительно – как-то ненормально тихо. Даже птицы молчали, а на той стороне болота их было хорошо слышно.

– Князь…

– Да?

– Пусть этот тут полежат, а мы с тобой сходим посмотрим…

Я посмотрел на Эхи. Тот уже не выглядел мёртвым, а выглядел спящим.

– Тэ-тэ, – сказал я.

– Что?

– Так точно. Сейчас пойдём. Только…

Я развязал наш вещмешок, вытряхнул из него всё. Взял нужный свёрток, развернул.

– Тебе или мне?

Чак скользнул взглядом по револьверу.

– Неужели тот самый?

– Нет, просто похож.

– Тебе.

Я сунул пандейский револьверчик, действительно похожий на «ибойку», с которой прошло и закончилось наше детство, в карман. Этот хотя бы стрелял нормально, и на расстоянии вытянутой руки из него можно было попасть в тыкву… Чак шёл вперёд, пригибаясь и держась края тропы.

Я последовал за ним – держась другого края.

Дом, в котором жили старатели, был очень стар и явно знавал лучшие времена. Сейчас невозможно было понять, чем он был раньше. Наверное, какой-то факторией. Здесь торговали с горцами. Вокруг дома торчали остатки частокола – надо полагать, постепенно разбираемого на дрова: вон и поленница сложена, и летняя печь стоит под навесом. Там, где частокол когда-то замыкался, стояла рамина ворот; на перекладине смутно угадывалась какая-то надпись. Через ворота проходила утоптанная тропа. У той части дома, которая, похоже, в лучшие времена была складом, просела крыша, половина дощатой кровли то ли провалилась, то ли её сдуло ветром. Жилую часть поддерживали в порядке, белили известью, но от старости она несколько перекосилась и вросла в землю по самый верх фундамента. Из трубы шёл легкий дымок. Дверь была приоткрыта.

На полпути от дома к воротам лицом вниз лежал человек. Он лежал так просто и естественно, что казался неотъемлемой частью ландшафта.

Наверное, Чак тоже именно так всё это воспринял, потому что притормозил и дёрнулся только тогда, когда почти поравнялся с телом. Я догнал его и встал рядом, держа револьвер в опущенной руке и положив большой палец на спицу курка.

– Кто это? – спросил я.

– Руг, – тихо сказал Чак. – Дневальный.

Он присел и, не отрывая взгляда от двери дома, перевернул тело на спину. Человека был несомненно мёртв, и мёртв совсем недавно. Я быстро посмотрел на него. На свитере напротив сердца расплылось небольшое чёрное пятно. Один точный профессиональный удар…

Не вставая, Чак метнулся к поленнице. Я знал, что этот увалень быстр, но не думал, что до такой степени. Там он замер на несколько секунд, потом не распрямляясь, почти на четвереньках, рванул к дому. В правой руке его вдруг оказался топор. Я тоже побежал к дому, заходя с другой стороны.

Не было никаких других звуков, кроме тех, что производились нами.

Дверь, как это принято в горских домах, открывалась внутрь. Я сделал знак Чаку, чтобы он замер, и он замер. Потом я показал, что я пойду первым, а Чак будет меня прикрывать. Он понял и кивнул. А я сообразил, что забыл, как надо входить в дом. В смысле, без гранаты. Сначала идёт граната, потом входишь ты. Гранаты у меня не было, и я впал в ступор. Ненадолго, на пару секунд.

Изнутри дома не доносилось ни звука. Зато отчётливо тянуло свежим дерьмом и кровью.

Надо было входить.

Держа револьвер стволом вверх, я вкатился внутрь, привстал на колено, крутнулся назад – если вдруг кто-то притаился за дверью. Но нет, не было никого.

В смысле – никого живого…

– Чак, – позвал я.

Стало темнее. Чак остановился в двери. Потом я услышал, как он судорожно вздохнул.

В доме стояло пять железных двухярусных коек – таких же, как в казармах, только в казармах их ставят изголовьем к стенке, а здесь они стояли к стенке боком. На четырёх нижних полках в неправильных позах врасплох застигнутых смертью – лежали люди. С верхних или успели спрыгнуть, или их стащили… это ещё три трупа на полу. Тех, кто на койках, я думаю, закололи беззвучно. Со спрыгнувшими не стеснялись и располосовали от души.

Стараясь не ступить в лужи, я бочком подобрался к окну и сдвинул ставню. Она отъехала со скрипом, впуская красноватый свет позднего утра.

Позади Чак что-то пробормотал. Я повернулся к нему. Его лицо меня напугало больше, чем все покойники. Оно было отрешённым и совсем детским, разгладились все морщинки, рот приоткрылся, глаза смотрели куда-то сквозь всё. Я приобнял Чака за плечо и вывел его наружу.

Там его стало рвать.

* * *

Собственно, не надо быть кидонским мудрецом, чтобы понять, что здесь произошло. Какая-то мелкая банда хищников подобралась беззвучно и перебила старателей, чтобы завладеть добычей. Надо полагать, среди старателей был и член банды – девятое тело мы не обнаружили нигде. Теоретически можно было бы предположить, что он в одиночку расправился со всеми товарищами, но тогда непонятно, как он вынес полтораста килограммов «пушнины» – не только взвалил на себя, но и поволок через два перевала…

Конечно, надо было что-то решать, что-то делать, но я чувствовал полнейшее опустошение внутри. Не столько физическое, сколько моральное. Все силы ушли на то, чтобы добраться сюда, и вот вам.

Наверное, поэтому Чак взял себя в руки значительно раньше меня.

Во-первых, он заглянул в кладовую. Припасы хищники не тронули. Хоть что-то хорошее должно было случиться. Во-вторых, сходил за Эхи и перенёс его сюда поближе. Эхи уже был розовый и дышал как надо, только не просыпался. В-третьих, он начал копать могилу. Почва была мягкая, почти чистый песок, и дело шло быстро.

Я занялся тем, чем мог: развёл в летней печи огонь, поставил чайник и два ведра с водой. Без чая я пропаду. Потом подумал и ещё в отдельной кастрюльке поставил греться воду для похлёбки.

За это время Чак углубился в землю почти по пояс.

Я сварил суп. То есть как сварил: вывалил в кипяток банку гороховой каши с мясом. Мы с Чаком молча его похлебали. Чак пошёл дорывать могилу, а я оставшийся бульон по ложечке выпоил Эхи. Бульон он выпил, но продолжал спать.

Потом я прибрал покойников. Сильно порезанных завернул в одеяла и в непромокайку, остальных просто сложил в позе эмбрионов и зафиксировал тесьмой. Трупы начинало схватывать окоченением. Время оказалось сильно послеобеденное, я и не заметил, как оно прошло.

Пришёл Чак, весь чёрный – под песком оказалась графитная глина. Мы стали выносить покойников и складывать их на краю ямы. Принесли всех и сели покурить. У меня опять закружилась голова, ещё сильнее, чем утром. Чак понял это по-своему и сходил за шнапсом.

Мы сложили убитых в могилу – удивительно, но они поместились как раз, и втискивать не пришлось, и свободного места не осталось, – Чак постоял с закрытыми глазами, шевеля губами совершенно беззвучно, и мы в две лопаты забросали тела землёй. Уже темнело.

Ещё час мы потратили на уборку дома. Я выносил окровавленные и грязные тряпки и бросал их в костёр, а Чак горячей водой с песком оттирал пол и стену. Потом мы закончили и это дело, я набил печку дровами, затопил…

Мы сели на крылечке и, открыв ещё одну банку консервов – на этот раз это было чистое мясо, – помянули убиенных. Я охмелел почти сразу – не столько, наверное, от шнапса, сколько от сытости. И ведь нельзя сказать, что в «Птичке» нас держали впроголодь, нет… но это было как первые полгода в армии, например: всё время хочется жрать. Жрать и спать. Хотя и того и другого отпускают строго по науке. А потом вдруг оказывается, что нормы тебе этой не просто хватает, а даже остаётся какой-то избыток. Наверное, и на второй год в «Птичке» мне начало бы так казаться…

Но я бы точно не протянул там не то что год – пару месяцев. Всё, край подступил.

Помню, как мы с Чаком сидели, обнявшись, и тянули «Горную стражу». Потом к нам подсел Эхи, зацепил ножом кусок мяса, запил его шнапсом, стал подпевать. Слов он не знал, но зато хорошо попадал в мелодию, просто мыча.

Я понял, что теперь Чак не пропадёт, и потащился в дом искать себе нору. Ближайшая койка бросилась на меня, я обхватил её руками и повис. Верх и низ менялись местами, и мозг мой бурлил, рождая великие картины, но я не в силах был их рассматривать…

Мне приснилась «Птичка», барак номер четыре, моя койка в углу за занавеской – как десятнику мне полагалась эта привилегия, – и что утро, и надо выходить, но кто-то нагадил мне в ботинки… – всё это было так ярко и выпукло, с шершавыми прикосновениями одеяла и всевозможными запахами, что я понял, что весь мой побег, путь через Долину, встреча с Чаком и всё-всё, что было потом, мне только приснились, а сейчас будет рутинный поход за «пушниной», и если десятка не выполнит план по баллам, всем срежут пайку, которая хотя и просчитана научно, но не насыщает – скорее всего потому, что повара отъедают от неё краюшку… в общем, много чего приснилось такого, что вогнало меня в отчаяние, и да – я снова проснулся.

Дико колотилось сердце.

Печь прогорела, в доме было почти холодно. Я встал. Покажется странным, но голова была совершенно ясная. Кто-то снял с меня ботинки. Пришлось обуваться. Чак и Эхи спали на верхних койках, это они молодцы… там теплее, и там никто не умер. За дверью было светло от нетронутого только что выпавшего снега. Я пошёл было направо, но сообразил, что там могила. Пошёл налево и нашёл подходящее дерево. Пока я его поливал, увидел цепочку следов. Несколько собак или волков пробежали со стороны перевала к болоту. Они бежали почти след в след.

Я вернулся, заново растопил печь, попил чуть тёплого чая из чайника, прилёг. Возвращаться в сон категорически не хотелось.

Но организм не стал меня спрашивать…

Рыба

Опорный лагерь экспедиции развернули в брошенном горском поселении, которое на карте было отмечено названием Казл-Ду, что не лезло ни в какие ворота, поскольку это означало «глубокая яма», в то время как поселение стояло на высоком берегу. Я и раньше обращала внимание, что на картах горские названия перевраны или перепутаны, а вот намеренно это делалось или по разгильдяйству – тут были разные мнения. Бабка, помню, рассказывала, что горцы иногда дают мужские имена девочкам, чтобы сбить с толку злых духов – может быть, так же и с названиями?

Ладно, как оно ни называйся – а крыша над головой и стены против ветра у нас теперь были; всё остальное приложится. Солдаты из приданной команды ставили лёгкие столбы и тянули провода, рабочие таскали мебель и доски, лаборанты – контейнеры с оборудованием и приборами. До моих ещё не дошла очередь, и я бродила неприкаянной тенью, заодно постигая топографию здешних мест.

Круглые, похожие на опрокинутые стаканы, дома из дикого неотёсанного камня, склеенного белой глиной пополам с известью, стояли на этом месте со времён доисторических, но от холода не спасали – в них было более зябко, чем снаружи под ветром и пролетающим горизонтальным дождём. Я выбрала себе башенку на самом обрыве, тесную, но на вид целую и, возможно, с уцелевшим отоплением – то есть печкой в подвале и горячими трубами под полом и внутри каменных лежанок. На дрова я не рассчитывала, но поставить в топке соляровую горелку – почему бы нет? Будет тепло…

Мы тащились сюда почти неделю, особенно тяжело было последние три дня, когда дорога пошла по горам. Один тягач рухнул с обрыва – к счастью, солдат-водитель успел выскочить. Никогда не думала, что на двадцать человек нужна такая гора движущегося железа.

Генерал Шпресс показал себя неплохим организатором при подготовке, но в походе как-то отошёл в сумрак, и всем руководил его зам, майор Клорш, который к науке отношения не имел, а только и исключительно к интендантской службе. Интендантов спокон веков положено считать ворами – не знаю, крал ли Клорш или не крал, но вот то, что у него всё двигалось как положено и ничего не терялось при переходах – это я свидетельствую. И вроде бы всё доехало до цели, где уже суетились квартирьеры… В общем, я за эти дни стала лучше думать об интендантах.

На двадцать учёных – ладно, научных работников – приходилось сто шестьдесят военных и сорок пять разнорабочих, набранных на бирже; среди них попадались странные типы.

От опорного лагеря к доступным местам в Долине было ещё где два, а где двадцать километров по разным дорогам и тропам – трём более или менее проходимым и двум таким, что лучше бы их и не было вовсе. Пройти самим и провести пару вьючных ослов.

Ослов, впрочем, ещё не пригнали…

Долина Зартак лежала на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря и на карте напоминала изуродованную кисть руки с сильно отставленным толстым большим пальцем, с феноменально длинными указательным и средним – и обрубленными мизинцем и безымянным. С севера на юг она протянулась на сто двадцать километров, с востока на запад – на сорок пять. Вероятно, когда-то не так давно она была дном озера или морского залива, потому что в песке в изобилии попадались ракушки, иногда даже неповреждённые. Но нас, разумеется, интересовали не ископаемые ракушки, а «Хиэшпар-Йачх», то есть «Дивное место» по-горски, или «Область Отклонений», как подобную территорию именовали в научных трудах ещё со времён императора Цаха. Насколько я знаю, это самое древнее из известных Дивных мест – в тысячелетней давности горских могилах, раскопанных для научных целей, находили предметы оттуда. Множество легенд существует о том, что некую богатую гробницу раскопали, и тут же ни с того ни с сего началась Первая Кидонская война…

Всё может быть, скажу я как внучка своей бабки. Всё может быть…

В Долине находили удивительные предметы, обладающие непонятными возможностями. Долина временами была смертельно опасна для находящихся в ней, а временами пропускала всех и даже излечивала от болезней. Иногда из неё выходили странные животные, а иногда, говорят, и люди. Возможно, и наш Поль пришёл отсюда, не знаю. Потому что господин советник мне соврал, и вот это я знаю точно. Знала уж тогда, когда шёл наш с ним самый первый разговор…

Как давно это было. Несколько жизней назад.

Говорят, советник активно участвовал в Бессмертной Революции (после которой начались кровопролитнейшие гражданские войны по всей стране), что-то там возглавлял – а потом бесследно исчез. Об этом я узнала, когда вышла на свободу – без жилья, без денег, без работы, без родных, с изуродованным лицом и без малейших надежд хоть на какой-то просвет, – вышла и от отчаяния решила позвонить по тому номеру, который он мне велел зазубрить и по которому я однажды позвонила – когда в Спецстудии всё-таки появился человек, выдавший ментограммы, похожие на ментограммы Поля. Я тогда позвонила, назвалась, сказала условную фразу, отключилась, а вечером мне назначили встречу в кинотеатре (показывали старую-старую ленту «Собиратели брызг», зал был почти пуст), и слегка заикающийся юноша выслушал мой (шёпотом) доклад, поблагодарил и вручил мне увесистый свёрток, в котором оказалась сумма больше моего годового оклада на обеих работах… Господин советник мог быть каким угодно лжецом и негодяем, но жмотом он не был определённо. Да, и вот я позвонила второй раз, и мне сказали, что моего патрона больше нет, но тем не менее я как специалист, может быть, могу им пригодиться…

Я очень постаралась пригодиться.

Вроде бы получилось, да. Но меня всё время беспокоило – слегка – подозрение: а ценят ли меня за то, что я собой действительно представляю, – или же так вот благодарят за какую-то мне самой не до конца понятную старую услугу?…

Впрочем, выбирать-то было не из чего. Сколько я видела бывших своих преподавателей, продававших на улицах обувной крем, сальные свечи или никому не нужные книги? Проходя мимо, я иногда думала: как хорошо, что меня почти невозможно узнать…

«Хиэшпар-Йачх» занимал не всю долину, а лишь её юго-западную четверть: большой палец и основание большого пальца, сорок километров на двадцать. Где был кончик пальца, располагался какой-то секретный объект, нам туда ход был закрыт. Южная оконечность Долины была отдана на разработку вольным старателям, с ними нам, наоборот, следовало установить добрые отношения. Нам же досталась область сустава – того самого, который выбивается почти при каждой драке…

Описаний этой части Долины было немного. Долгое время учёных сюда не пускали горцы, а потом, когда горцы ушли, стало не до науки. Так что мы имели некоторое количество карт, кроков, три экспедиционных дневника… ну и всё.

Жилых построек в Казл-Ду я насчитала пятьдесят шесть – каменных башен разной величины, от маленьких, как я выбрала себе, и до огромных, где за столом в зале нижнего этажа могли свободно разместиться человек сорок – в таких разворачивали администрацию и некоторые лаборатории; для своей я нашла другое место – угол рыночной площади. Сюда как раз встанет зимняя армейская санитарная палатка, а ничего лучшего я и представить себе не могла. Но это будет завтра в лучшем случае, а скорее дня через два…

Я постояла у обрыва. На реке солдаты и рабочие монтировали электростанцию: два десятка туннельных погружных генераторов, собранных в этакое дикарское ожерелье. Всё правильно, зависеть от одного только старенького танкового реактора было неразумно, а для дизелей солярки не навозишься.

По всему выходило, что научный лагерь намеревался стать стационарным многолетним научным опорным пунктом. Вернее, укрепрайоном – если брать в расчёт здешние масштабы.

А значит, задумано что-то серьёзное. Просто так такими ресурсами не разбрасываются.

– Извините, вы – доктор Мирош? – спросили сзади.