Стеклянный меч

Руг после того, как под «утюг» попал, вечным дневальным оставался и вполне мог подслушать, о чём старшие совещались. Но ведь не скажет, гад. И правильно, я бы тоже не сказал.

Впрочем, могли мы вполне и задержаться ещё на сколько-то дней: жратва кой-какая в подполе оставалась, а добычи доброй как и не было, так и нет, неудачный получился сезон, остаться бы при своих, не до жиру…

Я допил чай и решил прогуляться. А чего сидеть? Накинул козью куртку, шапку с ушами, взял мотоциклетные очки – хорошо глаза прикрывают от пыли да «моли» – и намордник, подпоясался потуже портупеей с обвесом и тихонько вышел за дверь. Койка сзади скрипнула. Наверное, Руг что-то услышал. Ну и ладно.

Туман да, туман осел ощутимо, видимость стала вполне приличной. Я подошёл к столбам. Сильно пахло мочой – положено было тут опростаться, а потом на гать выходить, – но я же не в Долину шёл, я до пирамидки, это не в счёт.

Так что я недрогнувшей рукой взял шест из привалки – раньше, помню, шесты рубили здесь же из тонких деревец, но выяснилось, что через сырое дерево на руки проникает чёрная ржа, потом замучаешься выводить, так что теперь привозим с собой пластиковые трубы, они и легче, и крепче – и ступил на гать. И тут же провалился по колено.

Ну да. Болотные духи могли ведь и не знать, что мне тут недалеко, только к повороту пробежаться по холодку…

Вылез, конечно. Ну, в сапог натекло. Пришлось возвращаться и из последних сил кропить столб.

* * *

Примерно на середине гати меня накрыл туман. Обычно в горах туманы холодные и влажные, почти ледяные, – а эти, из Долины, тёплые и сухие. Вроде дыма, но не дым. Впрочем, всё равно ни джакча не видать, так что мне с того, влажный он или сухой?

Я постоял, прислушиваясь. Тут тонкость-то в чём? Болото, оно дышит. А суша – нет. И в темноте, скажем, такое вот свойство болота находить направление помогает. Но вот в тумане…

Давно все знают: туманом на гати прихватит – стой на месте, ни шагу назад. Или там вперёд. Рано или поздно туман сдует, так что стой и терпи.

Тем более что в тумане, говорят, шастают какие-то неведомые твари и жалом бьют на звук – как слепые жабы-говноплюйки, только громадные и бесшумные. Так что лучше замереть и даже дышать через уши…

Но впереди прямо передо мной смутно маячило какое-то чуть различимое продолговатое пятно, похожее то ли на дерево, то ли на человека в плаще. Я сколько-то времени смотрел на него, пытаясь понять, явь это или морок, потом решил, что явь – и потихонечку, промеряя глубину, побрёл к нему. Сердце колотилось чёрт знает отчего… чаю перепил, наверное.

И что вы думаете? Дошёл, не провалился и жабе под жало не попал. Выбрался на сухое. Пятно было деревом, увешанным ленточками и верёвочками. Ни разу я этого дерева тут не видел. На перевалах видел, это такие горские типа храмы, возле них горным духам молятся – вот эти верёвочки с узелками завязывая. Один узелок – одна просьба к духам. Некоторые верёвки как бусы болтаются, а есть такие, ну – как шторы из узелков, у Рыбиной бабки, помню, такие на всех дверях висели – то ли от духов, то ли от мух, тогда спросить боялся, а теперь и не у кого…

Эх, Рыбонька. Как же ты так?

Не было здесь этого дерева, а теперь появилось. Впрочем, здесь ведь край Долины. В Долине и не такое бывает.

Впрочем, тропа должна оставаться всегда. Это деревья и скалы могут прыгать туда-сюда, а то, что под ногами – неизменно… нет, как-то другими словами у великого и непревзойдённого было написано, но по сути так…

Я пошёл влево и шагов через двадцать действительно ступил на утоптанную землю. Оглянулся. Дерево, разумеется, исчезло.

Долина. Ничему тут нельзя верить, и в первую очередь глазам. Особенно когда туман.

По доброму, шест надо было оставить здесь, у пустующей привалочки, но я зачем-то прихватил его с собой. Шёл, вперясь в тропу и стараясь по сторонам не смотреть – мало ли что можно там, в тумане, увидать… До пирамидки было триста шестьдесят шагов, и на трёхстах сорока я остановился.

Нет, пирамидка была на месте, где ей и положено. Но камень кто-то убрал.

По-хорошему, надо было тихонечко пятиться назад, потом поворачиваться и дуть к гати со всей возможной прытью. Потому что это была непонятка, а от непоняток в Долине надо всегда держаться как можно дальше, а особенно в последние дни сезона. Но я почему-то не попятился. Стоял наподобие памятника забытому часовому на перевале Тиц, опершись на свой шест, как тот – на своё копьё… но того-то через сто лет разморозили, а что со мной будет, только горным духам ведомо…

А потом по ту сторону пирамидки туман сплёлся в тень, и тень эта стала медленно приближаться. И я понял, что обычай кропить столбик имеет большое практическое значение.

Тень, видимо, считала примерно так же. Потому что, поравнявшись с пирамидкой и почти став человеком, остановилась и, как мне показалось, стала искать у себя краник. Но нет, это просто был слишком глубокий карман. Потом тень присела и стала шарить по земле, подобрала белый камень, положила его на пирамидку, сверху положила ещё один. И, скособочившись, повернулась, чтобы уйти.

– Постой, – сказал я. – Ты кто?

Тень пригнулась, как от выстрела, и я догадался, что меня она до этого момента не видела и не слышала. Научился я бесшумно ходить, было дело…

Да, тень пригнулась, но не убежала. Наоборот, распрямилась и стала ждать.

Ну и ладно, подумал я и пошёл к пирамидке. Скорее всего, это человек, и не похоже, что горец. И не наш. Какой-нибудь беглый пандеец… или партизан – всё по горам блуждает да мосты рвёт… Я подходил, а он всё распрямлялся и распрямлялся.

Мужик. Выше меня, но в плечах поуже. Стёганая куртка на репейном пуху и такие же штаны. Резиновые сапоги с закатанными голенищами. На голове бесформенная шапка с торчащими ушами и скатанная в рулон многослойная противокомаринка. Из-под рулона видны… глаза? нет, глубокие ямы там вместо глаз… а под глазами выпирающие чёрные скулы и втянутые щёки с седой щетиной, губ нет, щель вместо рта… и где-то я всё это видел…

Но он узнал меня раньше. На секунду, но раньше. Наверное, я не так изменился.

– С-с-с… – начал он, и я уже знал, что он скажет. – С-сыночек?

– Князь… твою светлость… Как?!

Он молча содрал шапку, бухнул её под ноги, перешагнул – и мы обнялись. Долго, крепко, молча.

Не знаю, что там Князь думал про меня – а я был уверен как соль солона, что мой сводный брат и названный шурин уже года три мертвее мёртвого…

* * *

Это было последнее лето Маленькой Империи. Нас щемили со всех сторон, перекрывая дороги, отжимая от плодородных долин в голодные и холодные горы; а там, в горах, где спокойно выживали пастухи и охотники – когда от одного к другому полдня верхом, – даже роте солдат, размещённых купно, было не прокормиться. А уж наша-то армия, да с обозом… Копали корешки, ловили змей… всё шло в котёл. Но рано или поздно приходилось кому-то идти за продовольствием вниз.

Внизу всегда ждали. Может быть, солдат-республиканцев кто-то предупреждал. Может быть, они ухитрялись тупо оседлать все козьи тропы. Не знаю. Но не было случая, чтобы наши фуражиры не наткнулись на заставу.

Другое дело, что чаще они заставу эту сбивали и шли дальше. И возвращались. Не всегда, но возвращались. Потери были немалые, каждый мешок муки или там земляных яблок был полит кровью. Иной раз – в прямом смысле.

Солдатам-то республиканским – им за что умирать было? А наши везли хлеб для своих семей. Тут сам мёртвый будешь мёртвых кобыл понукать…

Тяжко было в нашем обозе. Ну, взрослые – понятно, никто их силком не тащил и плетюгами не гнал, все добровольцы. А детям-то как объяснишь, отчего жрать раз в день дают – супчик змеиный с какими-то зёрнышками да лепёхи кусок непонятно из чего? В холоде закваска не бродит, тесто не всходит, то, что из печки вынуто, тут же и каменеет… потом наловчились тонкие пресные лепёшки печь на броневых щитах, всё равно от них в горах проку другого не было. Дурацкая была идея с этими щитами, сколько сил и денег в них вбили…

Да много чего дурацкого произошло. Во что ни ткни, вроде как умную вещь сотворили, а смотришь потом – какой идиот до такого допёр? Ах, это я сам… ну да, бывает…

Вообще-то меня к решениям не допускали – может, и правильно делали, я человек с просолёнными мозгами, а значит простой и склонный к простым решениям. Не то что наши стратеги, плетельщики кружев. С одной стороны, конечно, тяжело одной жопой затыкать дюжину дырок, с другой – ну надо же иногда от карт генштабовских отрываться и по сторонам смотреть детским любознательным взглядом. Тогда бы не придумали хитрого плана: выйти из Бештоуна, как будто бы оставив там все запасы – чтобы республиканская дивизия туда рванула, а мы бы раз, и обе дороги перекрыли, а запасов-то на самом деле никаких нет, пустышки – ну и бери республиканцев тёпленькими… Ага. Только всё не так вышло. И запасы, которые загодя и скрытно надо было вывезти, не вывезли, потому что республиканское подполье, оказывается, под носом нашей контрразведки самозародилось, оно-то и засаботировало вхлам все усилия (а я так думаю, что не подполье это было, а свои долбоклювы), и железку перерезать не удалось, потому что два бронепоезда, которые у нас считались не на ходу и разоружёнными (стояли в депо под брезентом), вдруг оказались и при пулемётах, и на ходу, да так на ходу, что… в общем, не перерезали мы железку. Мало кто вообще оттуда невредимым вернулся. Вот это точно подполье сработало, а вернее, диверсанты – ведь своих железнодорожников в Бештоуне не осталось ни единого человека, всех прислали из центра во времена комиссара Грамену…

Так мы потеряли и Бештоун, и всякие надежды на наступление и на победу. Но целый год мы ещё держались в Межгорье, потому что фермеры и крестьяне были за Императора и против комиссаров – пока мы их не объели по-настоящему. Тогда они стали за Республику. Ну или нейтральными. Типа, мы за вас, но деньги вперёд.

И нам пришлось уходить в горы. А потом настала пора решать, что делать дальше, потому что бороться с голодом уже не было сил.

Динуат – сына я здесь всегда называл полным именем, в отличие от Князя, которого по имени почти и не величал теперь, – велел мне быть на этом совещании. И Лайте. Лайта теперь была такая всеобщая мать. Она вся чёрная стала от чужого горя, а по-другому просто не могла. Она бы, мне кажется, от себя бы куски отрезала и ребятишек кормила…

В общем, пришли мы и послушали умных людей.

Мнений, если лишние слова убрать, было три. Первое – это женщин и детей отправить в плен, а самим биться до конца, сохранив честь Короны. Второе – пробираться в Пандею, в конце концов они нам обещали помощь (много чего обещали, ничего не сделали). Третье – уходить на восточное побережье и там искать контакт с архами. Ах да, было ещё и четвёртое: рассыпаться мелкими группами, а там как пойдёт.

Так оно почти и получилось в конечном итоге, но не по плану, а само собой…

А тогда всё решал генерал Дорд. Ему было за семьдесят, и был он когда-то адъютантом принца Гуаха, главнокомандующего сухопутными силами Империи. О победах принца мало что известно военным историкам, да и адъютантская должность не подразумевает оперативно-тактических талантов – однако же генерал благополучно пережил и Вторую кидонскую войну, и Революцию Отцов, и правление Отцов, и Бессмертную Революцию – ту, что была недавно. И даже при Республике был обласкан и помещён на трон начальника Академии Генштаба – откуда внезапно, под влиянием нахлынувших верноподданнических чувств, сорвался и прибыл в наш взбунтовавшийся край во главе отряда из двенадцати слушателей Академии в чинах от майора и выше.

С тех пор у нас всё пошло враздрай…

Единственное действие, на которое решились господа офицеры – это послать маленький отряд на побережье для установления контактов с островитянами. Командиром отряда назначили Князя.

Мы с ним только парой слов ухитрились тогда перекинуться, торопился он очень. Я: пусть, мол, вам соли на дорогу хватит – а он: ты Лайту береги, Сыночек, вернусь, проверю… ткнули друг друга кулаком в плечо и разбежались. И всё, ушёл отряд – одиннадцать штыков – к побережью и как канул, ни единой весточки…

И вот теперь я стою и обнимаю эту тощую скотину, эту змеюку пандейскую, этого крокодила вонючего – и молча реву, и ничего не могу с собой сделать.

Князь

Когда я понял, что не обознался и что действительно видел Чака, причём Чака здорового, в уме (с поправкой, конечно, на избыток соли в мозгах, но это неизбежно на нашей малой родине) и, возможно, твёрдой памяти – меня затрясло. Меня так трясло только раз: когда я примчался в расположение роты и увидел, что в живых не осталось никого. Я тогда ещё не знал, что и с городом то же самое. А когда узнал, что то же самое и с городом, то решил, что и со всем миром…

Я второй раз в жизни попытался застрелиться, и второй раз пистолет дал осечку.

Больше я никогда не пробовал, хотя поводы были.

Трясло меня, конечно, в основном от слабости и нервного истощения, да ещё от промозглого холода. Ну не от надежды же? На что тут надеяться – что старатели со дня на день свалят, а какая-то еда в доме останется, и мне хватит её, чтобы восстановить силы, а потом пройти через перевалы… и что?

И всё.

Я был в чём-то подобен Печальному Принцу после всех его странствий, только ключик-то у меня в руках был настоящий, а вот Фея Часов с последним ударом гонга превратилась в кукушку… Нет, я, конечно, дойду до обитаемых мест, соблазню молодую вдову-фермершу, отъемся и отопьюсь до нормальных кондиций – но дальше-то что? Хорошо, легализуюсь. Даже если меня возьмут, то не факт, что вернут обратно в «Птичку», всё же там я проходил под другим именем, а узнать меня сейчас даже родной названный брат, он же зять, не узнает (и вот тут я ошибся!). Всё это достижимо. Дальше-то что? Что мне делать с тем, что у меня в голове?

Похоже, что истинная роль моя в той бессмертной опере «Печальный Принц» – прорицатель Зуда, который давал абсолютно верные, но никому не нужные предсказания…

Так что посмотрел я вслед уходящим старателям, потом положил второй белый камень поверх первого и побрёл к яме. Надо было постараться пережить и эту ночь.

Эхи не спал. Огонь в очажке теплился, голубоватый, бездымный. Я надвинул на яму крышку – разлапистый сук с накиданной на него травой и листьями, – и сразу стало тесно. Эхи молча подвинулся, отдавая мне место у очага. Я прилёг, согнув колени и закинув руки за голову. Эхи подал мне сухарь. Сухарь был размером и формой с большой палец – ну, чуть побольше. Один из последних. Мы всё-таки рассчитывали, что будем двигаться намного быстрее.

– Итак? – спросил он своим петушиным голосом.

– Завтра всё будем знать, – сказал я. Мне не хотелось его обнадёживать – в вдруг зря?

– Но что-то ведь было? – как и раньше, он был проницателен.

– Ну, что… Старатели шли почти пустые. Мне показалось, что одного из них я знаю.

– Это хорошо или плохо?

– Ну… наверное, хорошо. Но судя по тому, что он оказался тут – всё остальное плохо.

– Он учёный?

– Нет. Больше не спрашивай. Завтра всё выясним.

Эхи издал какой-то полузадушенный звук, я покосился – глаза у него закатились, щека подёргивалась. Раньше бы я испугался, но долгое совместное путешествие дало мне много бесполезных сведений о моём спутнике. Это он так засыпал.

Я наскрёб под очажком ещё горсть щепок, бросил их в огонь. Сначала померкло, потом разгорелось. Дымок пополз по стенке ямы, распластался под крышкой, всосался в щели. Я сунул в рот сухарь, стал сосать его медленно, растягивая процесс. Потом нашарил в кармане две сушёные ягодки-пистонки. Говорят, они в огромной цене у столичных модниц – убивают чувство голода. Скоро узнаем, так ли это – ягодки последние. Я посмотрел на них и сунул обратно в карман.

В «Птичке» есть хотелось постоянно. Там кормили – не сказать чтобы досыта, но и впроголодь не держали. Но все разговоры почему-то были об еде. Кто как и где ел, названия блюд, размеры порций, имена знаменитых поваров и кулинаров; кто и когда закатывал званные обеды-ужины, какие выпивались вина и сжирались закуски… и потом всех пробивало на сладкое, и начинались воспоминания о тортах, пирожных, пирогах с ягодами, пирогах со сладким сыром, о взбитых сливках, о ликёрах… Наконец, измученные, все падали по койкам и засыпали. А в побеге нас с Эхи эти голодные психозы не посещали совсем, хотя питались мы исключительно сухарями да корешками с личинками – вот хорошо нас готовили на курсах, сколько лет прошло, а я всё помню: что можно есть, что нельзя, где брать, как обрабатывать…

Если бы не горы да не подступающая зима – заботы бы не знал. Отъелись бы мы на червячках, на здоровой белковой пище. Эхи, правда, поначалу капризничал…

До сих пор не знаю, правильно ли я сделал, что потащил и вот тащу его с собой. С другой стороны, без меня он в «Птичке» не выжил бы – многие там островитян ненавидели пуще, чем конвойных. А рано или поздно они узнали бы, что Эхи – чистокровный архи.

Да ещё и научный офицер в чине майора.

Про островитянскую науку у нас ходит множество самых чёрных историй. Надо сказать, что всё это – правда. Более того, многого у нас ещё просто не знают…

Потом я уснул, спал тяжело и мутно, проснулся, вылез из ямы – и потопал к пирамидке. С совершенно пустой головой, низачем – на автомате. Даже подумал было, что я продолжаю спать, а это мне снится. И я – не совсем я, а кто-то слегка посторонний. Вот и камешек свалился… я положил его на место, а потом почему-то решил, что в кармане у меня завалялся ещё один, откуда он мог там взяться, я полез проверять и правда – небольшой такой… Поэтому, когда на меня из тумана стало надвигаться нечто квадратное и лохматое, я совсем не подумал про Чаки. Ну да, вчера я его вроде бы видел… вроде бы его… но какое это имеет отношение?… – ну и так далее. И только когда он меня облапил, до меня стало доходить, что это, пожалуй, всё так и есть – он, я, край Долины… и мы почему-то живые оба…

* * *

– …Нет, туда мы дошли, можно сказать, по ковру – дней за двадцать всего. Перевалы открытые, небо чистое. Ну и – безлюдье. Там вообще даже трава не растёт. С горных лугов спускаться начинаешь, и всё – сплошная каменная крошка. То есть я читал, что там вот такое побережье и есть, и всегда оно такое было, но когда своими глазами видишь – ну очень жутко. Я половину отряда оставил на высоте: во-первых, чтобы охотились, кроме коз там жрать нечего, а во-вторых, если с нами что случится, так было кому увидеть, вернуться и доложить. Ну а сам с четырьмя бойцами спустился к воде…

Я вернул Чаку его трубочку. С отвычки голова у меня стала совсем лёгкой и закружилась. Да и курил Чак такую забористую смесь, что выдохом можно было двери высаживать.

– Побродили мы по берегу… Слушай, столько всяких обломков там – я даже не представляю, от чего столько может быть обломков! Дерево, пластик, какая-то пена каменная… и кости здоровенные, ну как ящеров древних, помнишь кино? И вот волны накатывают, и это всё с шуршанием – вверх-вниз, вверх-вниз… а ночью мерещится – кто-то идёт по щебню… Ну и никаких Белых Субмарин, понятно, нет.

Чак ещё раз задумчиво похлопал себя по карманам, будто ожидал, что там самозародится фляжка со шнапсом или ломоть прессованного окорока по-пандейски: с орехами и пряными травами. Пандейцы засаливают мясо между двумя дубовыми досками, под гнётом, потом вялят на сквозняке… я мотнул головой, отгоняя наваждение; начнёшь думать об еде и всё, не сможешь соскочить с крючка…

– Мы проторчали на месте две недели, жгли костры из плавника, дыму было… Потом решили сходить на юг, ребята как раз с гор спустились, принесли много мяса. И тут появился самолёт. Не такой, как в «Принце Кирну», а… как будто ракета с крыльями. И звук от него – то ли свист, то ли шелест. Но я сразу понял, что это самолёт. Прошёл он над нами сначала высоко, потом вернулся – уже сильно ниже. А потом вижу – он над самой водой к берегу летит и так как бы раскрывается снизу, и получается лодка с крыльями. И, понимаешь, садится прямо на воду. Брызги… В небе был, казался не очень большим, а тут на воде – как корабль. Две лодки откуда-то выпрыгнули, пошли к берегу. Я звено бойцов отправил в скалы прятаться, а остальных выстроил парадной шеренгой – ждём. Ребята, конечно, очко зажали, но держатся хорошо. Эти подплывают и начинают выгружаться, нас в упор не видят. Тюки вынесли какие-то, площадку ровную расчистили, быстренько шатёр поставили. Мы стоим, как дурни с помытыми шеями. Потом выходит из шатра длинный такой, весь в белом, белая фуражка с крестом. И с ним ещё один, тоже в белом, но маленький, в очках. И они к нам идут. Я командую «на караул!», честь отдаю, длинный мне тоже козыряет, я представляюсь, мол, полковник Императорской Гвардии Лобату, ищу встречи с представителями Островной Империи. Он тоже козыряет, фрегат-капитан как-то-его-там, и приглашает в шатёр для переговоров. А маленький пристально так очёчками круглыми смотрит, и я вдруг понимаю, что он здесь главнее, но прячется в туман… Я тебя не утомил? Меня, кажется, с твоего курева на болтовню прожгло.

Чак помотал головой. С его лицом происходило что-то необычное: правая половина будто застыла, а левая кривилась в гримасе, и я испугался, не случился ли с моим другом удар? Но вроде нет – он обхватил лицо руками, что-то пальцами крепко поправил и уставился на меня поверх впившихся в скулы пальцев круглыми глазами без ресниц.

– Я посчитал, – сказал он. – Мы как раз в этот день на прорыв пошли. Сил уже не было…

Конечно, он не хотел укорить меня, ничего такого в виду не имел, а просто вспомнил тот ужас… я знал об этом прорыве в достаточных подробностях, в «Птичке» же сидели в основном бывшие офицеры Маленькой Империи – не гвардейские, а армейские, они меня не видели раньше, а если кто-то и видел, то промолчал, – но меня Чаково «сил уже не было» прошило насквозь, и хоть не было моей вины ни в чём, даже наткнись мы на архи в тот же миг, как вышли на берег, ничего бы не изменилось, потому что у них не было ни малейших намерений спасать нас… в общем, я почему-то испытал сильнейший ожог стыдом, который был мною совсем не заслужен, но я его испытал…

Армия спускалась с гор пятью колоннами, по разным тропам – впереди шли гвардейцы, потом солдаты, потом мирные. Республиканцы поставили артиллерию на прямую наводку и били шрапнелью. Когда пушки удалось захватить, в строю остался только каждый третий. А когда наши вышли из ущелий, появились танки. Много танков.

Вроде бы кто-то видел, как Динуата, наводившего трофейную пушку, разнесло в клочки ударившим под щит снарядом. Никто не ушёл с того поля – разве что несколько сот мирных, затаившихся в ущелье. В плен из армии попало человек шестьсот, почти все раненые. Из Гварди – ни одного.

Вернее, только я. Хотя позже и в другом месте, но всё же…

Я встал, покачнулся. Слишком резко встал. В глазах потемнело. Пришлось ждать, согнувшись и упершись руками в колени, пока темнота не рассеется. Чак, кажется, этого не заметил.

Вода в котелке дымилась. Я убрал его с огня и бросил в воду горсть «чая» – измельчённый древесный гриб. Говорят, он даже полезный.

Пусть постоит.

Эхи всё не выбирался из ямы, я заглянул – он лежал в позе зародыша. Что-то мне не понравилось, я спустился в яму, тронул его за плечо, потормошил. Эхи не реагировал. Я оттянул ему веко. Глаз закатился. Живой…

– Чаки!

Вдвоём мы выволокли Эхи из ямы. Почему-то он казался очень тяжёлым.

– Кто это? – спросил Чак.

– Один архи, – сказал я и посмотрел на Чака. – Тоже мой друг.

– Умеешь ты выбирать друзей, – буркнул он.