Помоги проекту - поделись книгой:
В июне мы переехали в квартиру, расположенную в центре.
Радости в жизни составляли 0,0001 % от всего времени.
Мне нравилось, что она была очень светлой. Стены, выкрашенные в белый цвет, добавляли простора, ламинат на полу имитировал светлое дерево, современные квадратные окна занимали большую часть стен, а дешевый диван, оставленный хозяином, был бирюзовым.
Конечно, это все равно была Англия. Мы все еще жили в Йоркшире. Солнечного света там очень не хватало. Несмотря на то что эта светлая квартира была для нас дороговата, нам нравилось, что она значительно лучше студенческой конуры с бордовыми коврами и коричневой кухней. Бирюзовый диван в любом случае был лучше бирюзовой плесени.
Я нуждался в книгах. В то время моей жизни они были для меня не роскошью, а наркотиком класса А.
Свет был повсюду. Лучи солнца, окна с открытыми занавесками. Страницы с короткими главами, много белого пространства и короткие абзацы. Свет был для меня всем.
Тем же самым постепенно становились для меня книги. Я читал, читал и читал с упоением, которого не знал раньше. На самом деле я всегда считал себя человеком, любящим книги, но есть разница между любовью к чтению и потребностью в нем. Я нуждался в книгах. В то время моей жизни они были для меня не роскошью, а наркотиком класса А.
Я с радостью влезал в большие долги из-за книг (это правда). Думаю, за те полгода я прочитал больше, чем за пять лет в университете, и я абсолютно точно глубже погрузился в миры, описанные на страницах.
Многие считают, что человек читает по двум причинам: или сбежать от себя, или найти себя. Честно говоря, я разницы не вижу. Мы обретаем себя через бегство. Важно не то, где мы находимся в данный момент, а то, где мы хотим оказаться в будущем. Как однажды написала Сильвия Плат[22]: «Есть ли способ сбежать от разума?» Меня интересовал этот вопрос (его значение и возможный ответ на него) с того момента, как я подростком наткнулся на него в книге цитат. Если и есть такой способ, кроме смерти, то он заключается в словах. Может, слова и не способны помочь сбежать от разума, но они могут служить кирпичами для постройки нового, похожего, но лучшего разума, который напоминал бы старый, но обладал бы более устойчивым фундаментом.
Каждая написанная книга — это результат работы чьего-то разума в определенном состоянии.
Шекспир писал, что цель искусства заключается в придании жизни формы. Что касается моей жизни и беспорядка в голове, то они отчаянно нуждались в складной конфигурации. Я сбился с сюжета. Линейное повествование о моей жизни было невозможно. Я любил фильмы, телесериалы и особенно книги за надежду, которую они мне давали. Книги сами по себе стали для меня причиной, чтобы жить.
Каждая написанная книга — это результат работы чьего-то разума в определенном состоянии.
Если объединить все книги, можно получить сумму мыслей всего человечества. Каждый раз, когда я читал стоящую книгу, мне казалось, что я расшифровываю карту, на которой указан путь к сокровищу. Сокровищем же, которое я так стремился отыскать, был я сам. Однако каждая карта была неполной, и найти клад можно было, лишь прочитав все книги. По этой причине погоня за самим собой становилась бесконечной. Книги отражали ту же самую идею. Именно поэтому сюжет каждой из них можно свети к простой формуле: кто-то что-то ищет.
Считается, что люди погружаются в книги, потому что они одиноки, но в моем случае книги были для меня спасением от одиночества. Если вы относитесь к тому типу людей, которые постоянно о чем-то волнуются, то вы чувствуете себя бесконечно одинокими в окружении других людей.
Когда депрессия была особенно тяжелой, я чувствовал себя в ловушке. Мне казалось, что я увяз в зыбучем песке (когда я был ребенком, мне часто снился такой ночной кошмар). Все книги были о движении, поисках и путешествиях, о началах, серединах и концах, но не всегда в этой последовательности. В них были новые главы. Старые оставались позади.
В то время прошел всего месяц с того момента, как я перестал понимать отдельные слова, рассказы и даже язык в целом и был решительно настроен избежать такого состояния впредь, поэтому читал, читал и читал.
Я читал в постели под светом ночника в течение двух часов после того, как Андреа засыпала. Читал, пока мои глаза не становились сухими и усталыми. Беспрестанно я находился в поиске, но не находил того, чего искал, хотя чувствовал, что уже совсем близко.
Сила и слава
Одной из книг, которую я перечитывал, была «Сила и слава» Грэма Грина.
Грэм Грин был интересным выбором. Я изучал его произведения во время учебы в магистратуре в Лидском университете. Не знаю, почему я выбрал этот курс. На самом деле мне вообще мало известно о Грэме Грине. Мне было известно, что он написал «Брайтонский леденец», но я не читал этого произведения. Также слышал, что он жил в Ноттингемшире и ненавидел это графство. Я тоже жил в Ноттингемшире и в то время также не испытывал к графству нежных чувств. Может, в этом и была причина.
В течение первых нескольких недель я думал, что совершил большую ошибку. Оказалось, что я был единственным человеком, записавшимся на этот курс. И преподаватель меня ненавидел. Не знаю, является ли «ненавидел» в данном случае подходящим словом, но он совершенно точно меня недолюбливал. Он был католиком, всегда одевался очень официально и разговаривал со мной с легким презрением.
Занятия тянулись долго и были такими же радостными, как поход к врачу на обследование яичек. Чтобы их пережить, мне требовалось море пива. Я всегда выпивал одну-две банки, пока добирался на поезде в Лидс (из Халла, где жили мы с Андреа). В конце модуля я сдал лучшее эссе из всех, что когда-либо писал, и получил за него 69 %. Такой результат я воспринял как личное оскорбление.
Тем не менее мне нравился Грэм Грин. Его произведения были наполнены волнением, которое было так мне знакомо. В них можно было встретить чувство дискомфорта по любому поводу: из-за вины, секса, католицизма, безответной любви, запрещенного сладострастия, тропической жары, политики, войны. Все было дискомфортным, кроме самой прозы.
Мне нравился его стиль письма и то, как он сравнивал вещественное с абстрактным. «Он проглотил бренди, будто испил проклятие» (пер. Н. А. Волжиной). Тогда этот прием мне особенно нравился, потому что граница между материальным и нематериальным из-за депрессии казалась размытой. Даже мое собственное тело казалось нереальным, абстрактным и частично вымышленным.
«Сила и слава» — это роман о неравнодушном к выпивке священнике, путешествующем по Мексике в 1930-е годы, когда католицизм был вне закона. В течение всего романа его преследует полицейский, задачей которого является поимка священника.
Мне понравилась эта книга, еще когда я впервые прочитал ее в университете, но и сейчас я оценил ее по достоинству. Будучи алкоголиком с нестабильным душевным состоянием на Ибице, я легко мог сочувствовать такому же алкоголику в Мексике.
Невинность всегда окружена опытом, а потеряв невинность, ее уже не вернуть.
Это тяжелая и глубокая книга. Когда вы находитесь в тяжелом душевном состоянии, только такие произведения способны до вас достучаться. Однако и оптимизм в произведении тоже прослеживался в виде возможности возвращения. Эта книга о целебной силе любви.
«Ненависть говорит об отсутствии воображения», — гласит она.
Вот еще одна цитата из книги: «В детстве всегда бывает минута, когда дверь распахивается настежь и впускает будущее». Невинность всегда окружена опытом, а потеряв невинность, ее уже не вернуть.
Эта книга, как и многие другие произведения Грина, о вине католика. Несмотря на то что Грин был склонен к депрессии, я считаю, что книга об этом. Все началось еще в детстве, когда его дразнили в школе, где его неуважаемый отец был директором. Он пытался покончить с собой, в одиночку играя в русскую рулетку. По моему мнению, это произведение не столько о духовной вине, сколько о вине психологической, которую всегда влечет за собой депрессия. Эта книга помогла мне справиться с одиночеством, связанным с болезнью.
Другие книги, которые я прочел в тот период:
«Невидимые города» Итало Кальвино. Очень красивая книга о воображаемых городах, каждый из которых напоминает Венецию и одновременно нисколько не похож на нее. Мечты на страницах. Они были настолько нереальными, что превосходили самые странные картины в моем разуме.
«Изгои» С. Е. Хинтон. Именно благодаря этой книге в возрасте десяти лет я полюбил читать. Когда мне хотелось сбежать от мира, я всегда выбирал это произведение. Оно пропитано духом Америки и содержит множество великолепных сентиментальных диалогов. (Например, «Оставайся золотым, Понибой», — говорит Джонни перед смертью, прочитав «Все золотое зыбко» Роберта Фроста.)
«Посторонний» Альбера Камю. Нравятся мне книги об изгоях и об экзистенциальной безнадежности. Сдержанность прозы странным образом успокаивает.
Краткий словарь цитат Коллинза. Цитаты легко читаются.
Письма Китса. Я изучал Китса в университете. Этот молодой поэт был ранимым, впечатлительным и обреченным, поэтому я чувствовал некую схожесть с ним.
«Кроме апельсинов, есть и другие фрукты» Дженет Уинтерсон. Мне нравилась эта книга Дженет. В каждом ее слове была мудрость. Я открывал книгу на случайной странице и искал строки, которые были мне близки. Например: «Я пробежала большой круг, но в итоге снова встретилась с собой на линии старта».
«Голос» Николсона Бейкера. Этот роман, полностью состоящий из эпизода телефонного секса, волновал и порабощал меня, когда мне было шестнадцать. Сплошной диалог. Это опять было легкое чтиво, наполненное сексом и идеей секса, а для молодого и тревожного разума мысль о сексе была хорошим способом отвлечься.
«Деньги» Мартина Эмиса. Эту книгу я знал вдоль и поперек и даже писал по ней сочинения. Произведение грубоватое, резкое, забавное, с нотками мужественности и ненависти, что и делает книгу такой «сильной». Другими словами, печальная красота среди комедийности. («С каждым часом слабеешь. Когда я сижу в своей лондонской квартире и пялюсь в окно, то порой думаю, как это грустно, трудно, тяжело — смотреть на дождь и не знать, почему он идет».)
Дневник Сэмюэла Пипса. Мне особенно нравились отрывки о Великом лондонском пожаре и чуме. Было что-то особенное в том, как Пипс продолжал радоваться жизни во время апокалиптических событий семнадцатого века. Чтение об этом обладало лечебным действием.
«Над пропастью во ржи» Дж. Д. Сэлинджера. Холден был моим старым приятелем.
Поэзия периода Первой мировой войны. Такие стихотворения, как «Странный ад» Айвора Герни и «Умалишенные» Уилфреда Оуэна (стихотворение о контуженых солдатах в сумасшедшем доме), восхищали и пугали меня одновременно. Несмотря на то что мне не довелось пережить войну, страх перед каждым новым днем, наполненным болью, был хорошо мне знаком. Меня поражало, как депрессия и тревожность способны переплетаться с посттравматическим стрессовым синдромом. Может, все мы пережили травму, о которой не догадываемся? Вероятно, шум и ритм современной жизни — это травма для наших разумов пещерных людей? Был ли я настолько слабым? Или жизнь — это война, но большинство из нас не подозревают об этом?
«История мира в 10,5 главах» Джулиана Барнса. Эту книгу я читал и любил ранее. Она была забавной, странной, и я знал ее практически наизусть.
«Советы по выживанию в дикой природе» Маргарет Этвуд. Сборник рассказов. Более легкое чтиво. Рассказ под названием «Настоящие отбросы» был моим любимым. Он о мальчиках-подростках, которые пялятся на официанток.
«Широкое Саргассово море» Джин Рис привело меня к «Джейн Эйр». Книга о «сумасшедшей на чердаке» и ее пути к безумию. Действие в основном происходит на Средиземном море. Отчаяние и одиночество в раю так хорошо были мне знакомы. Я знал, что значит чувствовать себя ужасно в «самом красивом месте в мире». Это так напоминало мне о последней неделе в Испании.
Париж
Андреа готовилась рассказать мне о моем подарке на день рождения.
«Мы едем в Париж. Завтра. Мы едем в Париж завтра! Я уже купила билеты».
Меня контузило. Я и представить не мог более страшных слов. «Не могу. Я не могу поехать в Париж», — ответил я.
Это произошло. Паническая атака. Я почувствовал, как она зарождается у меня в груди. Мне казалось, что я вернулся в 2000 год, когда я чувствовал себя запертым внутри самого себя, как обреченная муха в банке.
«Нет, мы поедем. Мы остановимся в шестом округе. Будет здорово! Мы будем жить в отеле, где умер Оскар Уайльд. Он называется L’Hotel».
Перспектива жить там, где умер Оскар Уайльд, мое самочувствие не улучшила. Это значило лишь то, что я тоже там умру. Умру в Париже, прямо как Оскар Уайльд. Я представил себе, как меня убьет воздух. Я уже четыре года не был за границей.
Лучший способ победить монстра — найти другого, более страшного.
«Не думаю, что смогу там дышать», — сказал я, понимая, что это глупость, потому что я не был сумасшедшим! Но факт оставался фактом: Я не думал, что смогу там дышать.
После этого разговора я свернулся в позу эмбриона прямо за дверью. Я весь дрожал. Не думаю, что кто-то так сильно боялся Парижа со времен Марии-Антуанетты. Но Андреа знала, что делать. К тому моменту она была уже доктором наук в этой области. Она сказала: «Хорошо, мы не поедем. Я отменю бронь в отеле. Мы потеряем немного денег, но если тебе так тяжело…»
Так тяжело.
Мне все еще было сложно пройти в одиночку 20 метров и не поддаться панической атаке. Я испытывал невероятную тяжесть. Это как если бы обычного человека заставили пройтись голым по Тегерану или что-то вроде того.
Но.
Если бы я ответил «нет», то был бы человеком, который не выезжает за границу, потому что боится. Тогда это сделало бы меня сумасшедшим, а я больше всего на свете боялся (даже больше, чем смерти), что сойду с ума или что мне придется сдаться демонам. Итак, как это часто бывает, большой страх побеждает другой большой страх. Лучший способ победить монстра — найти другого, более страшного.
В итоге я поехал в Париж. Евротоннель не развалился, и море не обрушилось на наши головы. Мои легкие, как оказалось, вполне способны дышать парижским воздухом. Хотя в такси я даже говорить не мог. Путь от Северного вокзала к отелю был нелегким. На берегу Сены проходила какая-то забастовка, и в толпе развевался большой красный флаг, как триколор в фильме «Отверженные».
Я начал понимать, что иногда нужно просто совершить то, чего ты ужасно боишься, и выжить.
Закрыв глаза той ночью, я не мог заснуть, потому что у меня перед глазами мелькал Париж, словно я смотрел на него из окна такси. Однако мне удалось успокоиться. На протяжении следующих четырех дней у меня даже не было ни одной полноценной панической атаки. Я чувствовал только сильную тревогу, которая преследовала меня, пока я гулял по левому берегу Сены, бродил вдоль улицы Риволи и сидел в ресторане на крыше Центра Помпиду.
Я начал понимать, что иногда нужно просто совершить то, чего ты ужасно боишься, и выжить. Это и будет лучшим лекарством. Боитесь выходить на улицу — выходите на улицу. Боитесь замкнутого пространства — проведите какое-то время в лифте. Если у вас сепарационная тревога, то побудьте какое-то время в одиночестве. Когда вас одолевает депрессия или тревожность, ваша зона комфорта сужается с размеров целого мира до размеров постели или исчезает вообще.
И еще кое-что. Стимуляция, эмоциональное возбуждение — все то, что можно найти в незнакомых местах. Иногда это может казаться пугающим, но это освободит вас. В знакомом месте разум фокусируется только на себе. В вашей спальне нет ничего нового, что ему нужно было бы заметить. Никаких потенциальных внешних угроз, только внутренние. Оказавшись в незнакомом месте, а лучше — незнакомой стране, разум неизбежно начинает сосредотачиваться на мире вне вашей головы.
Мне, по крайней мере, такой способ помог.
В действительности в те дни в Париже я чувствовал себя более нормальным, чем дома, потому что во Франции обычная для меня неловкость, обусловленная тревожностью, легко могла сойти за неловкость, характерную для британцев.
Многие люди в депрессии начинают путешествовать, чтобы избавиться от своих симптомов.
Великая американская художница Джорджия О’Киф, как и многие другие творческие люди, всю жизнь пребывала в депрессии. В 1933 году, когда ей было 46 лет, О’Киф положили в больницу из-за неконтролируемого плача, неспособности есть и спать и других симптомов депрессии и тревожности.
Многие люди в депрессии начинают путешествовать, чтобы избавиться от своих симптомов.
Роксана Робинсон, биограф О’Киф, утверждает, что госпитализация ей не помогла. На пользу ей пошли путешествия. О’Киф отправилась на Бермуды, на Лейк-Джордж в Нью-Йорке, в Мэн, на Гавайи. «Тепло, спокойствие и одиночество были тем, в чем нуждалась Джорджия», — писала Робинсон.
Конечно, путешествия не всегда решают проблему. Иногда о них даже и речи быть не может, но мне поездки определенно помогают. Мы, может, и застряли в собственном разуме, но физически способны двигаться. Перемещения в пространстве иногда облегчают боль разума. Движение — это противоядие от неподвижности, в конце концов. Оно помогает. Иногда. Только иногда.
«Путешествия делают человека скромнее, — писал Гюстав Флобер. — Они помогают понять, насколько ничтожное место он занимает в мире». Странно, но мысль об этом дарит свободу. Особенно когда человек подвержен болезни, которая, с одной стороны, понижает самооценку, а с другой — раздувает пустяки до огромных размеров.
Перемещения в пространстве иногда облегчают боль разума.
Помню, как во время очередного кратковременного усугубления депрессии я посмотрел фильм Мартина Скорсезе «Авиатор». Там есть эпизод, где Кэтрин Хепберн, роль которой блестяще сыграла Кейт Бланшетт, поворачивается к Хьюзу (Леонардо Ди Каприо) и говорит: «В Говарде Хьюзе слишком много Говарда Хьюза». Именно такое гипертрофированное восприятие себя (в фильме, по крайней мере) внесло свой вклад в развитие у Хьюза обсессивно-компульсивного расстройства, вынудившего его заточить себя в номере одного из отелей Лас-Вегаса. После просмотра фильма Андреа сказала, что в Мэтте Хейге слишком много Мэтта Хейга. Она пошутила, но в каждой шутке есть доля правды. Лично для меня эффективно все, что уменьшает мое гипертрофированное чувство себя. После той поездки в Париж одним из таких средств стали для меня путешествия.
Причины, чтобы быть сильным
Шел 2002 год. Я уже был на том этапе своего выздоровления, когда я чувствовал себя неплохо на протяжении довольно долгих промежутков времени. Конечно, хорошим мое самочувствие можно было считать только на контрасте со всеми ужасами, которые происходили со мной ранее. Тревожность не отступала, я до сих пор боялся принимать какие бы то ни было лекарства и был убежден в том, что мой язык распухает каждый раз, когда я ем креветки, арахисовое масло или любые другие продукты, на которые у меня вдруг может возникнуть аллергия. Мне также необходимо было находиться рядом с Андреа. Когда она была рядом, я ощущал себя в тысячу раз спокойнее, чем в одиночестве.
Большую часть времени я не чувствовал себя чудаком из-за всего этого. Мы с Андреа вместе жили и работали в нашей скромной квартире и практически ни с кем не общались. Раньше в нашей паре я был тем, кто постоянно стремился ходить куда-нибудь и встречаться с друзьями, но теперь от этого желания не осталось и следа.
В 2002 году у матери Андреа обнаружили рак яичников, и наша жизнь резко изменилась. Мы стали часто оставаться в доме родителей Андреа в графстве Дарем, пока Фрида проходила химиотерапию. Андреа, потратившей последние три года на приведение в чувство депрессивного бойфренда, пришлось теперь ухаживать за больной раком матерью.
Она много плакала. Я решил, что эстафетная палочка была теперь у меня. Настал мой черед быть сильным.
Когда Андреа только узнала о болезни матери, она села на край кровати и заплакала так, как я никогда раньше не видел, чтобы она плакала. Я обнял ее и почувствовал тот недостаток слов, который обычно возникает, когда происходит нечто ужасное. К счастью, Андреа и здесь мне помогла.
— Просто скажи, что все будет хорошо, — сказала она.
— Все будет хорошо.
Два месяца спустя я сидел в доме ее родителей, умоляя Андреа взять меня с собой в больницу.
— Мне нужно отвезти маму в больницу, — сказала она ранее.
— Хорошо, я поеду с вами.
— Нужно, чтобы кто-то остался дома и открыл дверь Дэвиду.
Дэвид — это брат Андреа, который должен был вернуться из Лондона.
— Я поеду с вами.
— Мэтт, ну, пожалуйста.
— Я не могу остаться один. Сепарационная тревога. У меня будет паническая атака.
— Мэтт, я прошу тебя. Моя мама больна. Я не хочу, чтобы она лишний раз волновалась. Не будь эгоистом.
— Черт. Дерьмо. Прости. Но ты не понимаешь.
— Ты справишься.
— Нет, не справлюсь. Разве ты не можешь сказать родителям, что я тоже поеду?
— Ладно. Хорошо. Я скажу им.
Но затем это все-таки произошло. Выключатель щелкнул.
— Нет.
— Что «нет»?
— Я смогу. Я останусь. Я останусь дома.
Поделиться книгой: