Гость

– Мне кажется, ты вполне готова для этой роли. Сегодняшняя гонка показала, что ты готова убить людей и убить себя. Ты всегда так водишь машину? Всегда гоняешь по дорожкам скверов на скорости двести в час?

– Я хочу на этой скорости ворваться в Кремль, в Троицкие ворота, пронзить его насквозь и вылететь на Красную площадь из Спасских ворот. Хочешь, промчимся вместе?

– Нас расстреляют на подходе к воротам.

– Ты не бойся смерти. Смерть – это то, что подают в конце жизни на сладкое. Хочешь меня убить?

Она повернулась к нему и смотрела темными, без белков, безумными глазами, в которых Веронов угадал ту исступленную сладость, которую сам испытывал, проваливаясь в смертельную бездну.

– Убей меня!

Веронов слушал ее, смотрел на сине-красный цветок на ее плече, на близкую грудь с темным соском, к которому она не давала ему прикоснуться. Испытывал нарастающую едкую неприязнь, не только к ней, но и ко всем, с кем повидался на сегодняшней вечеринке. К нарциссу Цесерскому, изнуренному старческим эротизмом. К извращенке Воронецкой, решившей перейти из одного народа в другой. К салонному революционеру Кавалерову, чья имитация воспета модными французскими журналами. И к этой пресыщенной дочке миллионера, которая из холеной Европы приезжает в Россию позабавиться среди обезумевших московских обывателей, как приезжают иностранцы поохотиться на экзотического русского зверя.

Все они были сверхлюди, возвышались над маленькими бренными человечками, находили в этом оправдание своим интеллектуальным бесчинствам. И Веронову хотелось взорвать это клановое превосходство, сбросить их на грязную землю, потоптаться на них измызганными подошвами.

Он чувствовал, как начинает сочиться в душе мучительное наслаждение, предчувствие темной пропасти, куда он полетит, оставляя над собой рванный провал, взрывную волну, сносящую незыблемые опоры. И он спрячется от этой волны в бездонной воронке.

– Мне надо идти, – сказал он.

– Ты не останешься?

– Нет.

– Как хочешь, – равнодушно сказала она.

Веронов стал одеваться. Застегивал рубаху, чувствуя, как в душе слабо трепещет, сотрясается в неслышных вибрациях незримый взрыватель.

– Ты знаешь, мне надо тебе что-то сказать, – он застегивал манжеты рубахи. – Я очень виноват.

– Что такое? – вяло спросила она.

– Мне было трудно с собой совладать. Ты такая прекрасная. И эта езда, эти безумные скорости.

– В чем дело?

Он набрасывал пиджак, надевал замшевые туфли:

– Мне страшно тебе признаться. Я негодяй. Но я не мог совладать.

– Да что, в самом деле?

– Видишь ли, я должен был тебе сказать. Но какое-то безумие. Ты такая прекрасная. Я забыл обо всем.

– Перестань! Говори!

– Видишь ли, у меня СПИД. На очень скверной стадии. Прости.

– Что? – возопила она. – Что ты сказал?

– Может, еще не поздно. Ты обратись к врачу. Может, я не успел тебя инфицировать.

– Мерзавец! Как ты мог? Ты гадюка!

– Мне очень жаль. Прости меня, – и он пошел из комнаты к выходу, слыша, как разрастается взрыв, как взрывная волна сметает весь модный литературный салон и летят, переворачиваясь, смехотворный Цесерский в канареечном пиджаке, Воронецкая в отвратительном коммуфляже, поэт Кавалеров со своей бледной изысканной кистью, украшенной перстнем, и эта голая красавица с лиловыми губами, провожающая его истошным криком.

Глава шестая

Он вернулся домой поздней ночью. В нем продолжали звучать рокочущие гулы, словно он крикнул в колодец, и ответный крик гудел, отражался из глубины.

Он подошел к окну и не увидел монастыря. Там, где обычно сияло розово-белое, с золотыми проблесками видение, сейчас была тьма. Он протер глаза, тьма оставалась, будто на глаза легли черные бельма. Он испугался, что его поразила слепота. Всматривался что есть силы в черную пустоту, в которой растворился монастырь, и постепенно из мрака вновь появилось нежно-золотое, бело-розовое видение. Его страх прошел. Видимо, на время была отключена подсветка, озаряющая монастырь.

Он почувствовал легкое подташнивание, какой-то ком в горле. Ком казался живым. Будто он проглотил мышь.

Он пошел в ванну и лег в теплую пену, желая смыть недавние ощущения, которые его тяготили. Он увидел, что змея на груди сохранилась, осталась синеватым отпечатком. Видимо, краска. которой он мазал тело перед походом к церковникам, была едкой и не сразу смывалась. Он тер себя губкой, и змея пропадала, тонула под розовой кожей.

Ночной Интернет затих, кончился обмен оскорблениями, жалобами, комплиментами. Буяны-блогеры спали, набираясь сил для предстоящих свирепых атак. Только изредка какой-нибудь ночной безумец вывешивал изображение голой женщины, или призрачного, в мертвенном освещении здания, или светящийся ночной цветок. Но Веронов чувствовал, как незримо пропитывают интернет темные энергии, которые он запустил в мир своей недавней выходкой. Тихая тьма змеей вползала в мировое пространство, и в горле, мешая глотать, шевелилась живая мышь.

Утром он услышал по радио, что в одной из колоний строгого режима в Псковской области произошел бунт заключенных. Зэки взяли в заложники несколько охранников. Последовал штурм колонии отрядом спецназа. Была стрельба, несколько заключенных было убито. Веронов не сомневался, что взрыв, который он произвел, привел к восстанию, породил отчаяние среди заключенных, заставил спецназ надавить на спусковые крючки.

Утром пришло электронное письмо от Янгеса. «Больше так не гоняйте по Москве. Мне дорога ваша жизнь. Очередной транш прошел».

Веронов не понимал, как Янгес мог уследить за ним. Какие тайные соглядатаи расставлены Янгесом в местах, где появлялся Веронов. И он решил прекратить эти опасные опыты. Выйти из этой сатанинской игры. Заслониться от зияющей тьмы образами прошлой восхитительной жизни.

Были, были в его жизни мгновения, когда он обожал, благоговел, любил. Когда его душа взрастала, ликовала, собирала чудесную, разлитую в мире красоту. Когда он верил, что этой красотой сотворен мир. Что у мира есть Создатель, любящий, всемогущий, знающий о нем, Веронове, дарующий ему одно чудесное откровение за другим.

Вспомнилось его увлечение молодой аспиранткой – историком Верой Полуниной, зеленоглазой, с очаровательными светлыми локонами, которые он так любил целовать, касаясь губами душистого лица посреди снежной Москвы с оранжевыми фонарями, вспомнилось, как она сквозь смех его останавливала: «Ну подожди. Ну здесь же люди. Давай уйдем в переулок». Они гуляли по старым московским улочкам, заходили в храмы, любовались великолепными монастырями. Он говорил ей о городах будущего, о космических поселениях, в которых станут жить лучшие прилетевшие с земли люди, образуя новое человечество. А она рассказывала ему о русских святых и праведниках, которые населяли монастыри: это, по ее словам, и были люди русского будущего, а монастыри – космическими поселениями, которые своими алтарями, крестами и чудотворными иконами летели в небесную бесконечность.

Он сделал ей предложение. Они решили пожениться. Отложив женитьбу на осень, решили поехать в Карелию, в глушь, чтобы там, в безлюдье, среди озер и негасимых зорь, насладиться друг другом.

Лодка колышется. Он вытягивает из озера сеть. Ячея в сверкающей слюде. Серебряные рыбы дрожат, извиваются, сбрасывают солнечные капли. Он смотрит на свою любимую сквозь сверкание сети, трепещущих рыб. Он так любит ее! Она явилась ему из озерного блеска, из красных прибрежных сосняков, из синего летнего облака.

Они идут лесами. Красный сосновый жар. Пахнет смолой, муравьиным спиртом. На тропе то и дело попадаются фиолетовые от черничного сока комья медвежьего помета. Где-то рядом, в черничниках бродят медведи. Но им обоим не страшно, они идут, взявшись за руки, и в стволах то слева, то справа мерцают озера. Он целует ее, видя, как на стволе длинной тягучей каплей висит золотая смола и в ее волосах запутался листик черники.

Баня на берегу. Ночное озеро черно-синее, недвижное. А в бане звон, плеск. Он кидает ковш воды на седые камни. Взрыв, удар раскаленного жара. Она вскрикивает, закрывает лицо. Он в тумане видит ее чудесную наготу, гладит ее стеклянные плечи. Взмахивает распаренным веником, чтобы ее не обжечь, поднимая своими взмахами душистый березовый жар. А потом – вон из бани, по мосткам с разбега в темное студеное озеро. Она плещется, плывет в темноте. Он видит, как, белая, она выходит из темной воды. И он из озера провожает ее обожающим взглядом.

Они поднимаются в гору, красную от подножья к вершине, покрытую дикой клубникой. Подол ее белого платья в ягодном соке. Губы сладкие, розовые от клубники. На вершине горы разрушенная деревянная церковь, серо-серебряная, с рухнувшим куполом. Они достигают вершины, поднимаются на церковное крыльцо. И с горы открывается безбрежная даль, красные боры, синие озера, с высокой утиной стаей, с застывшим голубым облаком, из которого летит блестящий дождь. И вдруг – такой бесшумный удар света, такая любовь к ней, обожаемой, к пролетающим уткам, к дощатой разрушенной церкви, ко всей неоглядной дали, которую подарил ему Господь, и к Господу, незримому и любимому, к которому ввысь, в бесконечность, стремится его верящая душа, исполненная лучистого света.

Веронов сидел среди ночи в своей московской квартире и чувствовал, как по щекам текут слезы.

Глава седьмая

Наутро Веронов проснулся свежим, с легким сердцем, чувствуя освобождение от бремени. Он избавился от тяжкой обузы, от пагубной страсти, избавился от кабального договора, по которому терял свободу, превращал свое изящное легкомысленнее искусство в орудие чужой разрушительной воли. Эта внешняя, воздействующая на него воля была отвергнута. Бодрый, счастливый, он пользовался обретенной свободой. Монастырь за окном в летнем солнце был нежный, женственный, весь в кружевах, как волшебный цветок, от которого исходило сияние и чудное благоухание. Веронов поклонился монастырю, молитвенно, бессловесно, мимолетно подумав о маме, о былой невесте Вере Полуниной, испытав тихую светлую печаль.

Он принял душ и, к своей радости, убедился, что противная змея на груди исчезла, как исчезло недавнее помрачение. Пил кофе, отложив, не читая, газеты, слушая милую Анну Васильевну с ее стареющей красотой, розовыми пухлыми щеками и тонкими морщинками над верхней губой. Она казалась ему привлекательной, домашней, доброй, как и все в этот утренний час обретенной свободы.

– Уж вы на меня не сердитесь, Аркадий Петрович, что я вам скажу. Не будете сердиться?

– На вас невозможно сердиться, Анна Васильевна.

– Я хотела вам сказать. Аркадий Петрович, почему вы не женитесь? Вы такой видный, благородный. На вас, наверное, женщины заглядываются. Столько прекрасных одиноких женщин, которые украсили бы ваш дом. Вы состоятельный человек, вам можно содержать семью. Вам в пору иметь детей, чтобы они здесь бегали, шумели. А вы все один да один. А в одиночестве вам приходят всякие мысли, и вы, как мальчик, шалите. А если бы у вас была семья, была жена, вы бы свои силы, свой ум тратили бы совсем по-другому. На пользу семье, на пользу людям. Вам, Аркадий Петрович, в доме нужна женщина.

– Да у меня уже есть в доме женщина. Это вы, Анна Васильевна. Другой не нужно, – засмеялся Веронов, видя, как смущена Анна Васильевна, как она уже жалеет, что завела неделикатный разговор.

– А мой Степан Тимофеевич очень меня любил. Я с ним познакомилась, когда он был майором. И мы всегда были вместе. Он был в Афганистане, а я детей растила. Думала, если его убьют, от него дети останутся, дальше жить будут. Очень он меня любил и не обижал никогда, – Анна Васильевна всхлипнула, отвернулась, и Веронов смотрел, как она прикладывает к своим бледным синим глазам платок.

Его телефон лежал рядом на столе без звука. Иногда начинала трепетать слабая вспышка, кто-то звонил, но Веронов не откликался. Телефон тонкой трубочкой соединял его с внешним миром, и по этой трубочке в его умиротворенный дом мог проникнуть яд, наполнить солнечные комнаты мертвенной мглой, как затмевает солнце пепел далекого взорвавшегося вулкана.

Веронов чувствовал, что в глубине телефона существует черная точка. И в этой точке таится взрыв чудовищной силы. От этого взрыва разомкнется пространство, сгорит время, разверзнется бездна, в которую упадет его обезумевшая душа. И он старался не смотреть на телефон, не отзывался на настойчивые мерцания.

Из телефона дул едва ощутимый сквознячок, словно в нем открылась малая скважина, ведущая в непомерную тьму, где дуют жуткие ветры, гуляют смертоносные вихри, грохочут камнепады. Но из скважины долетал едва ощутимый сквознячок, лизал ему лоб. Было впечатление, что черная точка из телефона переместилась на лоб, и блуждает, как метина прицела.

Скважина засасывала его. Казалось, к его шее, к артерии прилепилась тонкая щупальца, прикрепилась малая присоска и сосет его кровь, вбрасывая темные струйки яда. Он был отравлен, это отравление проявлялось, как нарастающий голод, потребность в той пьянящей сладости, которую он испытывал в своих прежних падениях в бездну. Каждая клеточка требовала утоления, умоляла насытить ее, напитать пьяной отравой. И он мучился, содрогался, как мучается наркоман в поисках шприца.

Он чувствовал, как в нем шевелится живое инородное тело. Он был беременен. В нем разрастался страшный эмбрион, который требовал пищи, яростно трясся, беззвучно орал. И видя, как трепещет в телефоне бледная вспышка, слыша утробный крик невидимого эмбриона, Веронов взял телефон.

– Аркадий Петрович? Это вас беспокоят из Музея Российской армии. Ваш телефон дал нам Илья Фернандович Янгес, член общественного совета.

– Что вам угодно?

– Илья Фернандович рекомендовал вас как видного общественного деятеля и замечательного оратора. Мы открываем в Подмосковье, в селе Петрищево, обновленный музей Зои Космодемьянской. И хотели бы просить вас выступить на митинге в честь открытия музея. Сейчас, вы знаете, участились нападки определенных людей на героев Великой Отечественной войны. Вы сможете выступить на митинге?

– Дайте мне подумать, – сдавленно ответил Веронов, слыша утробный рык. – Перезвоню через десять минут.

Он испытывал вожделение. Война и Победа были лакомством, на которое желал наброситься утробный зверь. Терзать, хрипеть, поливать ядовитой слюной, слыша бесчисленные стенания, видя, как содрогаются кости в братских могилах, как обессиленно сникают ветераны, как меркнет сияние военных парадов, как линяет красный цвет победных знамен и поминальное шествие Бессмертного полка тает и гаснет, теряя таинственную мощь воскрешения.

У него появлялся повод сокрушить незыблемую святыню, исторгнуть из миллионов сердец стон и рыдания, вкусить несравненную сладость осквернения, которое породит разрушительный вихрь и тот сметет последний оплот государства. Повалятся кремлевские башни, в ужасе разбегутся войска, и обезумевший народ начнет свою кромешную бойню.

Его удерживала мысль, что среди братских могил есть одна, в Сталинградской степи, где лежит его дед, молодой лейтенант – пулеметчик, добровольцем ушедший на фронт. Смертью своей он продлил слабую струйку рода, текущую через его, Веронова, жизнь. В юности, когда душа была исполнена родовых мечтаний, поисков сокровенных истоков Веронов собирался поехать в Сталинградскую степь и отыскать могилу деда. Положить на нее цветы, почитать стихи, которые хранились в тонких книжицах из дедовской библиотеки, чтобы дед из своей могилы услышал вещие звуки. Но так и не поехал, все откладывал на потом таинственное родовое свидание.

Теперь же ему предлагалось осквернить могилу деда. Чтобы в ужасе встрепенулись его легкие кости и пуля, сразившая его, выскользнула из костей и продолжила свой полет.

Он смотрел на телефон, и в нем раскрывалась темная сосущая бездна, в которую его влекло, и он был бессилен ее миновать.

Взял телефон и набрал номер:

– Хорошо, я согласен. Выступлю на митинге.

Его «бентли» мчалась по Минскому шоссе, среди сверканья встречных и попутных машин. Шоссе казалось голубым, с мелькающими тенями лесов, с внезапным озарением полей, в которых уже витал едва уловимый золотой свет близкой осени. На заднем сидении машины стоял саквояж, в который Веронов поместил сюрприз, приготовленный к выступлению в Петрищево. Его замысел был сокровенный, не подлежал разглашению, был связан с конспирацией. Веронов, боясь, что его мысли будут угаданы, прятал их, заслонялся легковесными песенками, сумбурными мыслями. Так прячут взрывное устройство в ворох мусора, в груду палой листвы.

На восьмидесятом километре шоссе возвышался памятник Зое Космодемьянской. Высокая, как хрупкий стебель, девушка тянулась вверх, но не туда, где в то далекое утро над ней качалась петля, а выше, в предзимнее небо, куда готова была улететь ее измученная, непокоренная душа. У памятника было людно, у подножья лежали цветы. Стояла полицейская машина с моргающей вспышкой. Проезжавшие автомобили в знак поминовения сигналили, и Веронов, подобно остальным, нажал на сигнал, боясь, что полицейские могут разгадать его замысел.

Деревенька Петрищево, где была казнена партизанка Зоя, являла собой небольшое поселение, в котором дома уже трудно было назвать крестьянскими избами. Они были перестроены, обшиты современными материалами, рядом с ними были гаражи, на них круглились телевизионные тарелки, и обитатели их были не крестьяне, а дачники, быть может, дальние потомки тех, кто пахал здесь и сеял, а в черную военную зиму шел смотреть, как немецкие солдаты вешают измученную девушку.

Кругом было многолюдно, шумно, вдоль улицы стояли машины, из репродукторов звучали военные песни – «Священная война», «Мы не дрогнем в бою за столицу свою», «Артиллеристы, Сталин дал приказ». Было много молодежи с цветами. Веронов, оставив машину у околицы, захватив саквояж, шел в многолюдье к единственному сохранившему вид крестьянской избы дому, тому, который собиралась поджечь Зоя и где располагалась команда немецких солдат. В этой избе всю ночь солдаты измывались над девушкой, из него на рассвете ее повели на виселицу.

Перед домом в палисаднике цвели яркие золотые шары, розовели пышные мальвы. Цветы, посаженные заботливой рукой, говорили о красоте, нежности, о любви, превозмогшей смерть, о памяти, одолевшей забвение. Веронов на мгновение залюбовался цветами, испытал печаль, но тут же превратил свои переживания в жесткую сталь затвора, который вогнал в ствол пулю. Ему предстояло сделать выстрел и поразить малую мишень, от попадания в которую содрогнутся земля и небо.

У палисадника толпились люди, немолодая женщина в платке с круглыми сорочьими глазами рассказывала, должно быть, не в первый раз, пользуясь случаем оказаться в центре внимания:

– Вот отсюда ее повели, прямо по снегу, босой, в одной рубахе. А солдаты над ней всю ночь насильничали. А выдал ее староста, который был кулаком, но не выслан. Когда наши пришли, конечно, его расстреляли. И две бабы, тоже из петрищевских, когда Зою вели, они в нее помои вылили. Тоже их расстреляли. А родня их уехала, кто куда, чтобы уйти от позора. А Зою вели вон туда, на тот конец, где уже народ согнали и виселица стояла.

И люди, слушая ее, медленно тянулись туда, куда она указала, и девушка, державшая пучок красных гвоздик, положила на землю два цветка, туда, где когда-то ступила босая стопа Зои.

Музей был новый, с крыльцом, он был обшит нарядным тесом, пах свежей краской. У входа Веронов отыскал человека, который по телефону пригласил его принять участие в торжеству. Угадал его по георгиевской ленточке на лацкане пиджака, по оживленным жестам распорядителя, по торжествующему лицу устроителя многолюдного действа.

– Аркадий Петрович, вам будет предоставлено слово пятым по счету. Сначала батюшка прочитает молитву. Потом глава района. Потом от Министерства обороны. Потом ветеран. Потом вы. Сейчас осмотрим музей, – и он куда-то исчез, оставив Веронова у крыльца среди почетных гостей.

Священник был в фиолетовой ризе, шитой золотом, синеглазый, с добрым розовощеким лицом. Глава района в дорогом костюме смотрел приветливо, но подмечал, все ли видят в нем значительную властную персону. Генерал из Министерства был строг и важен. Старик-ветеран был с бесцветным изможденным лицом, выцветшими глазами, сутулый, согбенный. Избыточно навешанные на нем медали и ордена, казалось, своей тяжестью тянули его к земле. Веронов сберегал под сердцем свой замысел, боясь выдать себя неосторожным словом и взглядом.

– Прошу в музей. Короткая экскурсия по музею, – позвал всех появившийся распорядитель. – Экскурсовод Вера Спиридоновна, очень коротенько, пожалуйста!

Молодая женщина-экскурсовод, свежая, красивая, на высоких каблуках, воодушевленная, вела почетных гостей по музею, устремляя указку к экспонатам.

– Смотрите, вот такая ситуация сложилась к осени сорок первого года на фронте вокруг Москвы, – указка скользила по карте. Черные стрелы фашистских ударов теснили кольцо красной обороны, прижимая его к Кремлю.

– Вот места, где в районе Москвы действовали партизаны и отряды НКВД, – экскурсовод перешла к соседней карте, где красными кружками среди черной оккупированной территории были обозначены партизанские центры.

– Вот такими бутылками с зажигательной смесью была вооружена Зоя Космодемьянская, проникшая в деревню Петрищево, – экскурсовод, переступая, постукивала модными каблуками. Она заметно волновалась.

– Так выглядел мундир немецкого солдата сухопутных войск, которые в те дни обосновались в Петрищево, – в стеклянной витрине был выставлен грязно-зеленый мундир с нашивками и крестом.

– А это личные вещи Зои Космодемьянской, платье и кофту пожертвовала музею мама Зои и Саши Космодемьянских. Брат и сестра были награждены посмертно звездами Героев Советского Союза.

Экскурсовод перешла к большой картине, на которой изображалась казнь партизанки. Горюющие крестьяне, немецкие кавалеристы, виселица с петлей, Зоя в белой, испачканной кровью рубашке.

Веронов так внимательно слушал, так сочувственно кивал, так не отрывал глаз от скользящей указки, что экскурсовод, завороженная его вниманием, обращалась только к нему, искала его глаз, его сочувствия.

Веронов же почти не слышал ее. Думал, на какие святыни он посягал, куда нацелен его удар. На все гигантские стенающие годы войны, на все ее фронты, на все атаки, на все горящие самолеты и танки, на все перерывшие планету траншеи, на все предсмертные стоны, на все хрипы и вопли рукопашных, на все пылающие города, на все салюты, на дырявый купол Рейхстага с красным победным знаменем, на парады, на песни, на торжественные гимны, на ночные кошмары, на сверкающие ордена, на всю горькую и великую память о войне, которая как бездонный водоем со святой водой, орошала Россию, не давала ей упасть, померкнуть в унынии, питала ее неисчерпаемой энергией. Победа была могучим реактором, питавшем энергией огромную измученную страну. В этот реактор был направлен удар Веронова. Взрыв реактора выплеснет непочатую энергию, и, распадаясь, он испепелит огромные пространства русской истории.

Так думал Веронов, содрогаясь, пугаясь, испытывая жуткую сладость, предвкушая сладострастное падение в бездну.

– Все, Вера Спиридоновна, спасибо, – прервал экскурсовода распорядитель с георгиевской ленточкой, который, вероятно, был директором музея. – Товарищи, прошу на митинг. Народ уже ждет.

Из музея все направились по улице к месту казни. Здесь посреди деревни росли высокие ели, под ними высилась стелла. Почетным гостям раздали гвоздики, и они печально прошагали к подножию стеллы и положили на землю цветы.

Кругом было много народа, круглились головы. Десантники в голубых беретах с автоматами готовились салютовать. Рядом со стеллой стояла небольшая трибуна, темнел стебелек микрофона.

– Дорогие односельчане, уважаемые гости, разрешите митинг, посвященный открытию нашего музея, митинг памяти Зои Космодемьянской считать открытым. Батюшка, отец Алексей прочитает молитву.

Священник сиял епитрахилью, рокотал баритоном. Прочитал литию и обратился к собравшимся с пасторским словом:

– Зоя Космодемьянская – мученица тех великих и трагических лет. Судя по ее фамилии, она была из семьи священников, служивших в церкви Козьмы и Демьяна. Значит, скорее всего, она была крещеной. А если нет, то крестилась кровью, приняв муку за «други своя», за Родину. И я предполагаю, что когда-нибудь наша православная церковь рассмотрит вопрос о ее канонизации, как мученицы, отдавшей жизнь за Христа, за Христову Победу.

Веронов вдруг испытал панику, желание схватить свой саквояж и кинуться прочь с трибуны мимо десантников с автоматами, протиснуться сквозь толпу, пробежать по деревне мимо памятника хрупкой, со связанными руками партизанки, мимо избы с золотыми шарами и мальвами. Он желал запустить мотор машины и мчаться подальше от этих мест, где было совершено злодеяние, где был совершен подвиг, где он, Веронов, пораженный глубинным недугом, черным сладострастием, собрался было второй раз казнить Зою, набросить петлю на ее тонкую, в кровоподтеках, шею и толкнуть ногой деревенскую лавку. Скорей, скорей прочь!

Но кто-то властный, мощный, поселившийся в нем, остановил его порыв, удержал на трибуне. И Веронов стоял сжимая саквояж, слушая выступление главы района:

– Мы открываем сегодня музей Зои Космодемьянской, который мы обновили за наши районные, бюджетные деньги. Это пример того, как в нашем районе мы заботимся о патриотическом воспитании молодежи. Сюда будут приходить и школьники, и ветераны, и я думаю, что музей будет привлекать к себе туристов со всех концов России.