Гость

«Богохульник должен предстать перед судом».

«Что, попы, дождались кары небесной?»

«Иудеи не дремлют».

Пришло электронное сообщение от Янгеса: «Восхищаюсь! Вас причислят к лику святых! Очередной транш прошел».

Он лежал на диване посреди кальянов, слыша слабые звоны Новодевичьего монастыря, и думал о природе своего искусства. Оно родилось не вчера. Молодым человеком он работал в закрытом институте, изучающем Космос. Вместе с другом Степановым они проектировали поселения для дальнего Космоса, в котором превалирует серая материя, действуют иные законы природы. Мир, как утверждал Степанов, подчиняется геометрии Лобачевского, согласно которой две прямые пересекаются в бесконечности. И есть еще второй мир – мир Меньковского, умонепостижимый, запечатанный и нераскрытый. Они со Степановым стремились смоделировать эти миры, искали их математический и эмоциональный образ. Доводили себя до безумия. Веронов считал, что этот образ открывается человеку в момент стресса, или в момент смерти, или в секундных откровениях, когда в мозг из других миров влетает космическая частица, замыкает в нем нейроны, и человеку на одно мгновение открываются фантастические картины, которые затем навсегда пропадают.

Для поиска этих частиц они поднимались на вершины Памира и целыми сутками сидели посреди светомузыки гор, под огромными звездами, дожидаясь гостьи из Космоса. Они прыгали с парашютами, били себя электрическим током, оглушали себя страшными децибелами, топили себя, фиксируя свои видения и переживания.

Их разработки, чертежи, рисунки, математические выкладки были остановлены распадом страны, крахом науки, смертью великих начинаний. Их институт закрыли, в нем хозяйничали американцы, вывозя секретную документацию. Янки предлагали Веронову и Степанову уехать в Америку. Веронов согласился, а Степанов остался в России на воде и хлебе.

В Америке Веронов недолго поработал в Хьюстоне, а потом познакомился с компанией художников, творцов современного искусства. Так родились его перфомансы. Так он погружал публику в стрессы, извлекая из этих стрессов небывалые переживания. Вернувшись в Россию, он несколько раз порывался отыскать Степанова, позвонить по его домашнему телефону. Но откладывал звонок. Откладывал встречу с прошлым.

За окном тихо шелестела Москва. Веронов слышал множество переливов, слабых всплесков, словно он лежал на отмели и на него набегали невидимые волны. Они неслись в мироздании, соединяли его с бесчисленными явлениями мира: звездами, цветами, атакующими танками, висящими на дыбе мучениками, девственницей, кричащей в объятиях насильника. Он слышал, как просачивается в мир, обретая волновую природу, его сегодняшнее действо – задранная борода иерарха, испуганный зев отца Марка, полное тоски лицо безусого семинариста.

Встал и включил телевизор. Сюжет, на который он натолкнулся, рассказывал о трех девочках – подростках, которые, взявшись за руки, с блаженными улыбками бросились с крыши двенадцатиэтажного дома. Так они и лежали в крови, взявшись за руки.

Веронов знал, что их роковой прыжок был связан с перфомансом. Когда он вскочил на стол, разрывая рясу, девочки подходили к краю крыши. Когда он танцевал, выкрикивая глумливые слова, они падали. Когда он убегал из зала, заматываясь в обрывки рясы, они уже были мертвы.

Этот сюжет не поразил его, а только изумил. Какая таинственная сила взаимодействует с его колдовскими действами? Ответа не было. Были три подруги, которые с улыбкой себя убили.

Глава пятая

Пребывая в возбуждении, он не мог оставаться дома и отправился на вечеринку, которую устраивал один модный литературный журнал. Редакция журнала находилась не далеко от Чистых прудов. Там собирались писатели, поэты, актеры, безалаберные милые фантазеры, неизбежные спутники богемы, наполнявшие подобные вечеринки смешными разговорами и безобидными сплетнями.

Вечеринка проходила в ресторане: в зале были убраны столы, служители разносили напитки, гости снимали с подносов бокалы и рюмки, слипались в нестойкие группы, чокались, судачили, теряли друг к другу интерес, переходили из одной группы в другую, создавая в зале непрерывное кружение, в котором словно размешивался, какой-то невидимый раствор.

Веронов чувствовал свою принадлежность к этому сообществу, где все друг друга знают, дружат, недолюбливают, кидаются друг другу на помощь, вероломно отворачиваются. Где все нуждаются друг в друге, как друг в друге нуждаются лесные деревья, кусты, трава, грибы, мхи и лишайники – все то, что и называется лесом.

Так думал Веронов, посмеиваясь над собой, не зная, кем себя считать – жимолостью, желудем или сыроежкой.

– О, привет, Аркадий! – кинулся целоваться с ним писатель Цесерский, автор манерных, с претензией на модерн, эротических повестей. – Ну ты великолепен! – Цесерский был худ, с лицом молодящегося старика, с тяжелыми морщинами, добытыми не в тягостных раздумьях, а в страстных и порочных поползновениях. Он был одет в желтый пиджак, сиреневые штаны, на шее красовался шелковый розовый бант, и это экзотическое облачение соответствовало эстетике его повествований, модной, дорогой и безвкусной. – Слушай, твои последние перфомансы наделали шума. Это новое слово. Ты взрываешь все мосты, все храмы и все могилы, и мы любуемся летящими в небо осколками. Россию надо взрывать, взрывать и взрывать. Надо сделать русский народ очумелым. Чтобы он жил среди взрывов. Чтобы он сошел с ума и только потом прозрел. Русский народ – это бык с налитыми кровью глазами. Если его не бить, то этот бык забодает весь мир. Ты сражаешься с этим быком. Ты – тореадор современного русского искусства! – Цесерский смотрел на Веронова дружелюбно, но его коричневые, с розоватыми белками глаза таили тревогу, словно он ожидал от Веронова едкой насмешки, и своими комплиментами предупреждал возможность такой насмешки. – Ты знаешь, вышла моя новая книга «Отравленная лилия». Пришлю тебе обязательно, она в твоем вкусе. Я только что из Парижа, презентовал «Лилию». Огромный успех. Договоры на переводы, рецензии в «Фигаро». Ты знаешь, французы считают меня лучшим русским писателем. Что ж, я не мешаю им так думать! – Цесерский рассмеялся, но взгляд был по-прежнему тревожный – не прозвучит ли в ответ на его похвальбу желчное замечание, на которые был охоч Веронов. – Надо ехать на Запад, – произнес писатель с горьким вздохом. – Только там оценят наше с тобой искусство. Здесь, в России, мгла! Искусство не нужно. Власть жрет, народ пьет. До какой степени оскотинился народ! Русским отведено место в стойле, и они охотно его заняли, – его морщины стали горестными и обрели странное сплетение, переходя одна в другую, словно их выточил один и тот же червь, ползавший по лицу Цесерского. – В России все гадко – власть, дороги, автомобили, книги, котлеты. Одно хорошо – это женщины. «Волосатое золото», как их называют. Я возвращаюсь из Парижа в Россию, только для того, чтобы насладиться русскими женщинами. У них особые пальчики, особые соски, особые губки. У русской женщины особое выражение глаз, когда ты доводишь ее до экстаза, а потом делаешь ей больно. Их глаза меняют цвет. Я описал это в моей книге «Русские прелестницы». Ну, ты читал, конечно, – и он, забывая о Веронове, отошел, мелькая среди гостей канареечным пиджаком и сиреневыми штанами.

Мимо Веронова прошла девушка в спортивной расстегнутой куртке и белой майке, под которой волновалась свободная, ничем не стесненная грудь. У девушки было смуглое, как у мулатки, лицо, черные вьющиеся волосы, сиреневые губы и яркие шальные глаза, которыми она скользнула по Веронову, маня его куда-то сквозь толпящийся люд. В ее руке был бокал с вином, и она сделала жест этой рукой в том же направлении, куда повели ее глаза. Веронов притворился, что этого не заметил и повернулся к поэтессе Лиле Воронецкой, которая писала стихи про арийцев и нибелунгов и побывала на Украине в частях, которые сражались в Донбассе с повстанцами.

– Ну как «Золото Рейна»? Как Зигфрид? Как Вагнер? – Веронов поклонился и внимательными, чуть смеющимися глазами оглядывал мужеподобное лицо поэтессы, тяжелый подбородок, мужскую солдатскую стрижку, коммуфлированную грубую куртку и брюки. Представлял, как в этом коммуфляже, посреди боевиков батальона «Азов» она читает свои стихи.

– Арийские мифы побуждают человека не бояться смерти, обращают его к величию, – сумрачно ответила Воронецкая. – Русский народ больше не верит в бессмертие, отвернулся от величия. А я отвернулась от русского народа. Я больше не русская. Я учу иврит, учу украинский. Я не хочу быть представительницей подлого трусливого народа, который отдал себя во власть еврейским банкирам и служит охранником в банках. Я сменила народ.

– Можно сменить пол, но как можно сменить народ? – спросил ее Веронов. – Твой народ будет преследовать тебя до предсмертного шепота, ибо ты перед смертью станешь шептать по-русски.

– Я перед смертью прочту на иврите мой стих, посвященный Моше Даяну, который купался в крови этих недочеловеков арабов.

– А как тебя принимали в батальоне «Азов»? Они не разглядели в тебе новую Ахматову и Цветаеву?

– Я читала им стихи на украинском на позициях, где артиллерия била по этим бандитам и недоноскам в Донбассе. Я сказала, что каждый убитый ими русский вызывает во мне восторг. И я попросила артиллеристов позволить мне выпустить снаряд по Донецку.

– Может быть, твой снаряд убил неизвестную тебе русскую поэтессу по другую сторону фронта?

– Я бы очень этого хотела. Мои стихи – это снаряды, которые я выпускаю в сторону народа-отщепенца, народа-предателя! Каждый русский, которого привозят в брезентовом мешке из Сирии или с Донбасса – премия за мои стихи! – Воронецкая резко повернулась к Веронову бритым затылком, и Веронову показалось, что от ее одежды пахнуло казармой и гарью.

В Веронова вцепился пробегавший мимо чернявый, похожий на колючку, публицист Меерович, посвятивший все свое творчество высмеиванию Президента. Он схватил пуговицу на сюртуке Веронова и стал сыпать мелкими смешками, мерцал бусинками фиолетовых глаз:

– Последний кремлевский анекдот. Президент летит в Алеппо принимать парад российских солдат-победителей. Одновременно решил испытать систему ГЛОНАСС в условиях Сирии. Прилетает. Строй бойцов. Он выходит; «Здравствуйте, товарищи грушники». А они в ответ: «Аллах Акбар!» Оказывается, ГЛОНАСС сдал сбой и привел его в расположение ИГИЛ. Смешно? – Меерович, хихикая, отцепился от Веронова и побежал дальше, чтобы колючкой прилипнуть к кому-нибудь другому и рассказать тот же самый анекдот.

Веронов снова увидел смуглую девушку, которая прошла совсем близко от него, опустив глаза и улыбаясь сиреневыми губами, и эта улыбка сиреневых губ предназначалась Веронову, и ее рука с бокалом показала куда-то в сторону, приглашая за собой Веронова. Но он снова сделал вид, что не увидел знак.

– Кто эта особа с сиреневыми губами, которая ходит кругами с бокалом вина? – спросил Веронов у модника, писавшего острые эссе в глянцевые журналы.

– Вы не знаете? Лариса Лебедь. Дочь крупного нефтяника из списка «Форбс». Живет в Европе, приезжает в Москву, чтобы устроить пару скандалов. Папа выкупает ее из полиции, и она, удовлетворенная, уезжает обратно в Европу. По-моему, она ищет повод устроить скандал. Держитесь от нее подальше.

Устроитель вечера, главный редактор издания, уже слегка подшофе, расплескивая из стакана виски, возгласил:

– А теперь, дорогие собратья, как всегда в традиции наших встреч прозвучат стихи. Сегодня их нам читает один из самых экстравагантных революционных поэтов Вениамин Кавалеров. Прошу тебя, Веня!

Гости расступились, не выпуская из рук бокалов и рюмок. В круг вышел невысокий изящный человек в черной рубахе, из выреза которой была видна худая, в стариковских складках, шея. Его лицо было высохшим, сморщенным, как плод, пролежавший долго на солнце. Седой бобрик, выбритые виски, рука с перстнем – все было модным, стильным, изысканным, словно над обликом поэта работал опытный стилист. Вениамин Кавалеров был эмигрантом, покинувшим советскую страну еще в семидесятые и многие годы прожившим в Париже. Там он сотрудничал с антисоветскими журналами и подвизался в богемных салонах. Там он воспринял стиль революционных студентов, философию Сартра и поэзию французского авангарда. Вернувшись в новую Россию, он продолжал исповедовать революционные идеи, участвовал в демонстрациях и создавал эстетику грядущей в России революции.

Теперь он стоял, окруженный литераторами, отчужденный от них едва ощутимым высокомерием, сознавая себя не столько поэтом, сколько провозвестником грядущих бурь.

Он поднял свою легкую руку с блеснувшим перстнем и стал читать:

В кремле разбилось голубое блюдце,И с колокольни колокол упал.Зажглись над Русью люстры революций,И начался кромешный русский бал.

Голос у Кавалерова был с клекотом, петушиный. Он своим чутким слухом угадывал больше других. Видел солнце задолго до того, как оно взойдет. Пророчествовал, пугал своим пророчеством неведающий суетный люд:

Ударил час, и мир сорвал личину,И чаянье пророка воплотилось.Пришла вода, и Кремль взяла пучина.Чудовищный России Наутилус.

Веронов вдруг ясно ощутил невидимый вал времени, который надвигался. Еще не наступил, но уже стоял у горизонта темной стеной, готовый их накрыть.

Революция, которая их всех поглотит, распорядится с каждым по-своему. Те, кто сейчас дружелюбно чокается, мило улыбаясь, станут непримиримыми врагами, будут стрелять друг в друга. Благополучные и респектабельные наденут красные галифе, повесят на бедра кобуры со «Стечкиным», пойдут убивать тех, кто сейчас стоит рядом с ними и рассказывает забавные анекдоты. Та молодая дама в модной шелковой блузке, с бриллиантиками в ушах, станет проституткой в парижском борделе. А та, с милой родинкой на свежем лице, пойдет медсестрой в тифозный лазарет. Тот станет жестоким предводителем новой страны, а этот пойдет по этапу. И он, Веронов, еще не зная своей доли, чувствует трепет, ожидание этого грозного вала, который изменит всю его жизнь, даст ему новый образ, быть может, ужасный.

Святая Русь, березовая грусть.Ты участи своей не избежала.Мне, сыну своему, разъяла грудь,Вонзив штыка отточенное жало.

Веронов смотрел на изящного, хрупкого, как резная статуэтка, Кавалерова, на его бледную руку с перстнем, на стильный бобрик, и чувствовал беду его поэтических прозрений, которыми он выкликал бурю, тревожил неподвижное русское время, извлекал из него взрыв. И эта буря летела, морщила, рябила недвижную гладь, была готова ворваться ревущей жутью, сметая зыбкую жизнь. Кавалеров с окровавленной головой, с пробитым лбом лежал в овраге, расстрелявшие его конвоиры удалялись, забрасывая на плечи ремни автоматов, и в овраге зацветала черемуха.

В салон, где процветали недомолвки,Где скептик остроумием блистал,Влетел снаряд тяжелой трехдюймовки,И начал повесть с белого листа.

На белой стене были развешены фотографии с именитыми гостями, посещавшими редакцию журнала. Поэт Быков, с круглой головой и усиками, похожий на кота. Вдова Солженицына Наталья, с белым волевым лицом, продолжающая на земле миссию покойного мужа. Американский посол в Москве Стелбот, окруженный сияющими членами редакции. Веронов смотрел на белую стену, нарядные рамки фотографий и чувствовал, как приближается к зданию снаряд: вот-вот с грохотом он проломит стену, оставляя в ней рваную дыру, промчится слепым вихрем над головами гостей и вылетит сквозь другую стену. И в открывшуюся дыру станет слышен шум улицы, рев толпы, пулеметные стуки, и в светский салон ворвется бешеное время, о котором пророчествует хрупкий поэт.

Померкнут блестки мишуры мирской.Повиснут флагов ветхие мочалки.Тогда в ночи промчатся по Тверской,Сверкая пулеметами, тачанки.

Веронов вдруг испытал сладостную муку, слепящее до боли в глазах страдание, жадную страсть к разрушению, в котором сгинут все обрыднувшие образы мира, обступившие его. И начнутся жуткие русские игры, уносящие с земли все омертвелые формы, все благополучные мысли, все благонамеренные слова, превращая их в разящий свист великого русского сквозняка.

Там будет кровь в озерах, как вода.И упадут созвездья к горизонту.Гремя огнем, пойдут на городаТанкисты из восставших гарнизонов.

И он, Веронов, будет сидеть в этом танке, держась за ледяную крышку люка, глядя, как летит мимо глаз стеклянный воздух и разлетаются от ударов брони лакированные, с брызгами фар, машины, и пулеметные пунктиры прошивают толпу, и впереди, туманный, со своими дворцами и шпилями, встанет желанный город, к которому стремятся танки.

Гори, гори, багровая звезда,Над миром истлевающих останков.Мне пели песню бронепоездаНа стылых разоренных полустанках.

Это была красота разрушения, поэзия истребления, когда открывается сладкая тьма и ты летишь в нее в свободном падении, удаляясь от света, забывая о небе, наполняясь священной тьмой, в которой начинает мерцать адский огонь, раздается подземный восхитительный гул, начинает играть чудовищная музыка русской бездны. И ты ее сын, ее пророк, ее провозвестник.

Москва красна от липкого варенья.Под тяжестью согнулись фонари.Моя жена, как в первый день творенья,Войди ко мне при отблесках зари.

Боже, были когда-то иная жизнь, прекрасная женщина, ее чудесное родное лицо, от которого становилось чудно и светло. Они плыли в лодке по негаснущему отражению зари, и вокруг стояли осененные леса, и в зеленом небе летела утка, роняла в озеро незримую каплю, и от той капли по стеклянной воде расходились медленные нескончаемые круги. Ведь была эта дивная женщина, которая могла бы его спасти от черной мглы, разрушительного безумия, смертельной тоски.

Когда уйдет с земли последнее создание,И ангел улетит в сияньи белых крыл,Ты нам оставишь нищее даянье,Весенний снег оттаявших могил.

Поэт Кавалеров закончил чтение, бессильно уронил руку, согнул беспомощно голову, словно у него обломилась шея. Пошел в толпу, окруженный рукоплесканиями. Все чокались, поздравляли его и уже о нем забывали. Занимались сплетнями, флиртом, шелестящими смешными разговорами. А в Веронове проснулись слезная нежность к изнуренному своими пророчествами поэту, желание обнять его, защитить от неминуемых бед, которые очень скоро поглотят их всех.

– Вы отказываетесь меня замечать? – перед Вероновым стояла девушка с сиреневыми губами, смуглолицая, с ярким глазами, в которых сверкали две серебряные безумные точки. – Вы так избалованы женским вниманием?

– Напротив, я боюсь женщин, чураюсь их, – насмешливо произнес Веронов. – Мне показалось, вы делаете знаки кому-то другому, не мне. Я не достоин вашего внимания.

– Напротив, посреди этой комариной толкотни, этих жужжащих литературных мошек, вы один заслуживаете моего интереса. Я Лариса Лебедь, – она протянула ему смуглую руку с тонким запястьем, на котором блестела золотая цепочка.

– Аркадий Веронов.

– Вам не нужно представляться. Весь Интернет полон ваших изображений. Вы строчите из пулемета, пугаете бедных правозащитников иконой Сталина, танцуете нагишом перед Патриархом всея Руси.

– Положим, это был всего лишь архиепископ. Но все равно, мне неловко за мои нелепые шалости.

– Напротив, вы ими можете гордиться. Я ненавижу этих добродетельных пошляков, которые мнят себя добропорядочными членами общества. Мне хочется их оскорбить, сорвать с них личину, облить всех зеленкой. Именно этим вы занимаетесь – обливаете всех зеленкой.

– У меня и теперь с собой флакон зеленки, – Веронов хлопнул себя по карману, кивая на клубящийся с винными бокалами люд.

– Представляю, какое наслаждение вы испытываете, когда видите изумленные, выпученные от страха глаза!

– А чем вы пугаете обывателей?

– Быстрой автомобильной ездой. Жму на педаль, смотрю, как стрелка приближается к тремстам километрам в час, как отскакивают от меня автомобили-черепахи, как сыплются горохом пешеходы, как воет бессильно сирена патрульной машины, и лечу по Москве, которая кажется размытой акварелью.

– Как бы я мечтал оказаться с вами в одной машине! – Веронов вдруг жадно захотел поцеловать ее сиреневые губы, сжать их так, чтобы она застонала от боли, и он почувствовал бы солоноватый вкус ее крови.

– Хотите прокатиться?

– Хочу.

– Пойдемте.

Они вышли из редакции. Была теплая московская ночь. Накаленные за день камни, железные крыши и чугунные ограды источали накопленный за день жар. Пахло клумбами, духами и табаками прохожих. На стоянке Лариса Лебедь подвела его к красной «альфа ромео», которая казалась дельфином, застывшим на гребне волны. Тихо хрустнул замок, брызнули фары.

– Садитесь, – она пригласила Веронова, и тот погрузился в мягкую глубину машины, окруженный запахами кожи, сладких лаков и едва ощутимых благоуханий, которые оставляет в машине молодая прелестная женщина.

– Пристегните ремень, – сказала Лариса. Осторожно, бесшумно вывела машину со стоянки, а потом резко, с ревом кинула ее на проезжую часть. Вильнула, обходя тяжеловесный вседорожник, и с грохотом, как стартующая ракета, ринулась по бульварам.

Веронов ужаснулся дикому старту. «Альфа» вреза́лась в узкие зазоры, обгоняя попутные машины, задевала их зеркалами, казалось, толкала своими красными бедрами. Как игла, пронзала тесное пространство у чугунной решетки, и Веронову чудилось, что сейчас хрустнет метал и какой-нибудь крюк намотает на себя красный рулон жести.

– Нравится? – крикнула сквозь грохот Лариса Лебедь, успевая шарахнуться от злого рассерженного «мерседеса».

Бульвар запрудили машины, она истошно сигналила, а потом чудодейственным скачком перемахнула ограду и помчалась посреди деревьев, озаряя фарами шарахающихся людей, лихо избегая скамеек, и что-то мягкое шлепнуло по стеклу, то ли слетевшая с головы шляпа, то ли вырванная ветром из рук газета.

– Нравится? – снова крикнула она, когда они вернулись на проезжую часть и с бульвара, на красный свет, проскрежетав тормозами, свернули на Моросейку.

Веронов, сжатый, втиснутый в кресло, смотрел на нее, и она казалась ему сумасшедшей. Яростные глаза. Открытый, жарко дышащий рот. Среди сиреневых губ красный влажный язык. Руки бьют по рулю.

Это было безумное упоение, ожидание удара, смертельного хруста, последней вспышки. Веронов боялся ее окликнуть, не смел останавливать, ибо это могло привести к сбою чудовищного ритма, грозило крушением. Он только смотрел остекляневшими глазами, как мелькают фасады, валятся назад колокольни, проносятся красные огни светофоров. Навстречу шел троллейбус, и она мчалась ему в лоб, желая врезаться, протаранить, полыхая фарами. И только в последний момент отвернула, подрезала испуганную машину.

Они грохотали теперь по Садовой. Алая, пленительная, как губы красавицы, «альфа ромео» превратилась в свирепого хищника, который с ужасающим рыком рвал пространство, терзал другие машины, вылетал на встречную полосу, слепил огнями, предупреждал устрашающим ревом, непрерывным надсадным гудком. Веронов видел, как стрелка спидометра пересекает красную риску. В женщине рядом с ним горела смертельная страсть, дышала ярость, которую она переливала машине, и та была готова убить себя, расплющить в раскаленную красную кляксу.

Мимо, как миражи, проносились фасады, озаренное высотное здание, витрины, рекламы, брызгающие бриллиантами гирлянды, лунно-голубые колонны. Следом за ними уже выли патрульные сирены, истошно мигали фиолетовые вспышки. Они ускользали от погони. Лариса Лебедь оглядывалась на Веронова с безумным счастьем, с хохочущим оскалом зубов. Полицейская машина пристроилась сбоку, и металлический голос приказывал остановиться. Но «альфа» обошла машину, и было слышно, как что-то лязгнуло, заскрипело сзади, и голос умолк, прерванный ударом. Веронов вдруг ощутил счастливый провал в груди, упоение смертельными скоростями, приближение гибели, слом всех запретов: они рассыпались в прах, уступая безумной воле к смерти, воле к небытию, которое открывалось в душе, как заветная бездна.

Они свернули с Садовой, метнулись к театру Российской Армии, нырнули в пустынную улицу с чахоточными клиниками. Памятник Достоевскому мелькнул, озаренный, похожий на горящую свечу. Скользнули в темные переулки, под шлагбаум. Остановились у дома с фонарем, похожим на люстру. Лариса Лебедь небрежно бросила машину. Пошла, не оглядываясь на Веронова, к подъезду. Он шел следом, слыша, как тихо стонет сзади машина. За Ларисой Лебедь воздух светился, как ночное море, по которому прошел катер.

Они поднялись на лифте. Она отомкнула дверь, вошла в темную квартиру и по мере того, как шла по комнатам, зажигая свет, сбрасывала туфли, куртку, стягивала майку, роняла юбку, преступала через разбросанную одежду, голая, глянцевитая от пота. Направилась в ванную, и там, не прикрыв дверь, стояла под душем и Веронов видел ее поднятые локти, сильную грудь, блестящую спину, по которой бежала вода.

В постели она была душистая, влажная. Не давала обнять себя. Извивалась, как змея. Во время поцелуев больно кусала его. Нависала над ним и мчалась, как наездница, с криком, хохотом, без устали, закрыв глаза, словно продолжала недавнюю гонку, куда-то желая прорваться, испепелить плоть, превратиться в слепящую бестелесность. С последним вскриком, мучительным стоном, ослабела, упала рядом и лежала, как мертвая, неловко вывернув руку. Веронов смотрел на ее близкое плечо с красно-синим цветком татуировки.

– Они там все манекены. Из глины, из папье-маше, – тихо произнесла она.

– Кто манекены? – переспросил он.

– Все европейцы превратились в манекенов. Пустых и смешных. Их хочется толкнуть и разбить.

– Но ты выбрала Европу. Ты там живешь, тебе там нравится.

– Мне нравится, когда арабы в черных масках с «Калашниковым» врываются в синагоги и ночные клубы и опустошают там все обоймы. Мне нравится, когда выходец из Сенегала с фиолетовым лицом и кровавыми белками садится за руль грузовика и давит толпу манекенов в Ницце.

– Тебе нравятся террористы?

– А разве ты не террорист? Ты приходишь на собрание, где собрались манекены, и взрываешь их.

– Это искусство. Я художник.

– Террорист – великий художник. Он соскабливает своими взрывами и автоматными очередями пошлую обветшалую фреску и пишет другую, сочную, обрызганную кровью. Старое человечество, склеенное из глины и папье-маше, человечество неодушевленных манекенов, исчезает среди грохота и огня и возникает молодое человечество, орошенное живой кровью. Террористы делают надрез кесарева сечения, и появляется младенец, обрызганный кровью.

– Может быть, ты собираешься поехать в Сирию и примкнуть к ИГИЛ?

– Зачем мне Сирия? Скоро Россия превратится в сто тысяч Сирий. Мне место здесь.

– Ты что, веришь пророчествам Кавалерова? Ждешь новой русской революции?

– Она уже началась. Всмотрись в глаза людей. Среди тусклых, погасших, вдруг вспыхнет взгляд, в котором ненависть и восторг. В котором рушатся эти мерзкие дворцы, супермаркеты, золоченые храмы. Где горят города. Где на красных русских зорях мечутся бесчисленные стаи черных ворон, а в белых руках рублевских красавиц засияет вороненый ствол автомата.

– Кем ты будешь в этой русской революции?

– Мне примером служат те женщины, что в кожаных куртках и галифе расстреливали из наганов тучных банкиров, трусливых министров, дурных офицеров.