Помоги проекту - поделись книгой:
Неизвестный художник французской школы. Портрет герцогини де Шеврёз. XVII в.
7. Мир, подписанный в Рюеле, никого не успокоил. Обе партии оставались сильны. «Дрожжи недовольства» бродили среди многих чиновников и горожан, выведенных из себя «этим мошенником, этим фигляром, этим старьевщиком, этим итальянским обманщиком». Народ обвинял в дороговизне хлеба Мазарини, который был совсем ни при чем. И было еще одно более важное событие: Великий Конде, опора двора, вдруг обернулся к нему спиной. Непомерная гордость Конде заставляла его считать, что кардинал не оказывал ему достаточного уважения и что без его поддержки кардинал будет побежден. Все амазонки королевства – мадам де Лонгвиль, мадам де Шеврёз – вновь плели заговоры. Гонди, чтобы теснее сплотиться с этой компанией, взял себе в любовницы – с согласия ее матери – мадемуазель де Шеврёз. «Существуют, – говорил он, – священники, похожие на тех женщин, которые могут сохранять достоинство в галантных отношениях только благодаря заслугам их любовников». Чтобы вернее погубить Мазарини, Гонди и окружающие его женщины притворились, что идут с ним на сближение, и уговорили арестовать Конде и принцев, дерзость которых переходила все границы. Арест победителя при Рокруа и при Лансе был смелым шагом. Парламент принял сторону Конде. Если бы произошло объединение парламентской Фронды и Фронды принцев, то Мазарини был бы обречен. В январе 1651 г., освободив Конде, он был вынужден удалиться. Но Анна Австрийская прекрасно умела устраивать дела. Пообещав Гонди шапку кардинала, она привлекла его на сторону короны, а также заручилась поддержкой Тюренна, единственного генерала, который мог оказать противодействие Конде. Мадемуазель де Монпансье, Великая мадемуазель – мужеподобная девица, полагавшая себя предназначенной стать королевой Франции (путем женитьбы на своем кузене Людовике XIV), – взяла на себя командование армией и, облачившись в латы, решила присоединиться к Конде. Она впустила в Париж войска принцев. Но Мазарини прекрасно знал, что существует человек, на которого всегда можно было рассчитывать в борьбе против Конде: это был сам Конде, столь несносный и кичливый, что в конце концов Париж предпочел ему даже Мазарини! Патриотично настроенный народ заволновался, увидев испанские знамена в армии Конде. Толпа начала обращаться против тех, кто ее возбуждал. По улицам потекла кровь. Ратуша горела. Во время сражения в предместье Сент-Антуан Великая мадемуазель, чтобы обеспечить отступление Конде, приказала выстрелить по королевским войскам из пушки Бастилии. «Этот пушечный выстрел убил ее мужа!» – сказал Мазарини. Подошло время, когда третья партия – «те люди, которые ничего не могут в начале, но в конце волнений могут все», – готова была вступить в игру. Депутации торговцев со слезами на глазах умоляли короля вернуться в Париж. Знаменитый Бруссель, избранный купеческим прево во времена своей популярности, был грубо смещен, но толпа не обратила на это никакого внимания. Brevis populi amores.[37] В октябре 1652 г. Людовик, царственный и мужественный, совершил военное возвращение в Париж. Все, кто имел хоть какой-то вес в коридорах дворца, пришли к нему на поклон. Фронда была окончена.
Ф. ван Мерлин. Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня Монпансье. 1652
8. Прежде чем вернуться, Мазарини выждал несколько месяцев. «Этот изгнанник, этот нарушитель общественного спокойствия, этот низкий человек», этот враг народа был принят «не только без единого звука, но как триумфатор, покрытый славой», – пишет буржуа Валье. В ратуше кардинала-министра низкими поклонами приветствовал тот самый старшина-рантье, который незадолго до этого говорил, «что Мазарини был самой большой мерзостью века». Наиболее ярые гонители кардинала, впавшего в немилость, были в первых рядах и низко кланялись, когда счастье ему улыбнулось. Король шествовал перед кардиналом. Фронда преподала ему жестокий урок. Он видел, как при пособничестве благородных бунтовщиков и парламентариев, опьяненных своей значимостью, его дворец был наводнен чернью. Он понял, что непопулярность слишком могущественного министра грозит опасностью потерять королевство. С этого момента он решил править самостоятельно, без главного министра, укротить дворян и отправить парламентариев исполнять их судебные обязанности. И тем не менее он сохранял при себе Мазарини до самой его смерти. «Он любил меня, и я тоже любил его», – скажет он позднее. Он знал цену этому «отчиму», скрытному и скромному, который учил его основам политики; а главное, он никогда бы не пожертвовал министром, возвращение которого знаменовало победу короля над Фрондой. Почему же провалилась Фронда? Потому что она представляла собой соединение эгоистических и противоречивых интересов и не имела твердых убеждений. Часто говорилось, что она предвосхитила революцию 1789 г., что Брус-сель напоминает Байи, Рец – Талейрана и что приверженцы Мазарини предшествуют «папаше Дюшену».[38] Но в 1789 г. с нацией будут советоваться, и она будет представлена в революции, а Фронда была всего лишь группировкой. Моральным упадком и материальными разрушениями, почти столь же плачевными, как и после Религиозных войн, Фронда внушила желание продолжать монархическую и абсолютистскую реакцию, начатую еще первыми Бурбонами. Этот мятеж дискредитировал свободу.
9. Мазарини прожил до 1661 г. и в конце своей жизни успел сделать для Франции еще много хорошего. Нужно было полностью покончить с Испанией, которая, хоть и уменьшенная в размерах по Вестфальским договорам, не прекращала способствовать всем нашим внутренним раздорам. Мазарини проявил так же мало щепетильности, как и его соперники: он организовал возмущения в Каталонии, в Португалии, в Неаполе и не испытал никаких колебаний, вступая ради победы над Испанией в союз с цареубийцей – протестантской Англией Кромвеля. Он ничего не изобрел сам, он просто следовал традиции Ришелье: никакой религии ни в стратегии, ни в дипломатии. Благодаря этому союзу с Англией и гениальности Тюренна он выиграл «битву в дюнах» (близ Дюнкерка.). Отныне в военном отношении Испания оказалась вне игры. Однако для обеспечения мира требовалось, чтобы французский король женился на дочери короля Испании. Людовик был влюблен в племянницу Мазарини – Марию Манчини. Но в вопросах брака король обязан следовать интересам короны, а не склонностям своего сердца. Мазарини умолял Людовика преодолеть свою страсть: «Ради вашей славы, ради вашей чести, ради служения Господу, ради блага королевства, я заклинаю вас… сделать великодушно над собой усилие…» Король уступил. Пиренейский мир упрочил защитный пояс Франции, которая приобрела Руссильон, Сердань и Артуа. Каталония осталась за Испанией, что было вполне справедливо, потому что эта провинция была естественной составной частью Иберийского полуострова. Мария-Терезия, старшая дочь Филиппа IV и Елизаветы Французской, вышла замуж за Людовика XIV. В обмен на приданое в 500 тыс. экю золотом она отказалась от своих прав на отцовский трон. Но Испания была очень бедна. Появились основания опасаться, что приданое никогда не будет выплачено. Любые надежды были оправданны, и даже надежда на объединение в один прекрасный день обеих корон, потому что у Филиппа IV не было на тот момент наследника мужского пола.[39] Мазарини завершил дело Ришелье. В 1661 г. он умер, успев обсудить на смертном одре финансовые вопросы с Кольбером, одним из своих любимых служащих. Начиналось единоличное правление Людовика XIV.
III. О том, как Великий король царил над Великим веком
1. Вольтер писал, что каждый, кто размышляет и обладает вкусом, рассматривает только четыре века в мировой истории: век Перикла, век Августа, век Медичи и век Людовика XIV. «Европа, – говорит он, – обязана своей учтивостью и светским остроумием двору Людовика XIV». Это справедливо, хотя Вольтер, как большинство людей его времени, не до конца учитывает влияние французской цивилизации в Средние века. Учтивость XVII в. – это всего лишь внучка куртуазности XIII в. Новизна царствования состояла в том, что король привил свои вкусы стране. Он правил один, и это единоличное правление было не только безоговорочно принято французами, но и нравилось им на протяжении первых двадцати лет. Вольтер говорит: «Все было спокойно в это царствование». Не было гражданских войн, не было выступлений Фронды. На смену суматохе бунтов приходит величественность церемоний. Внутри страны наблюдается поразительный расцвет литературы и искусств. За ее границами, несмотря на превратности финала, у Франции огромный престиж. Для всей Европы французский король был Великим королем, и его век навсегда останется Великим веком.
2. Действительно, все было тогда великим, и прежде всего сам Людовик XIV. «Королевское дело, – писал он, – велико, благородно и прекрасно, когда чувствуешь себя в силах достойно исполнять все то, что должен». Памятуя опеку Мазарини, он с самого начала решил быть своим собственным министром и никогда не допускал священнослужителей в свой совет. Он председательствовал в совете, работал по шесть часов в день, вменил себе в правило подписывать все ордонансы даже на самые ничтожные расходы государства и вел тетрадь, которая была чем-то вроде счетоводной книги Франции. Не любивший его Сен-Симон говорит, что Людовик XIV родился с умом ниже среднего (что опровергают письма короля), но «его ум был способен организовываться, совершенствоваться и заимствовать у других, не впадая при этом в подражание и не испытывая от этого никаких стеснений», что в устах врага звучит как высшая похвала. У Людовика были безупречные манеры: он не позволял себе даже самых простеньких и безобидных насмешек и всегда снимал шляпу, проходя мимо женщины («Я говорю о горничных, и ему было известно, что это горничные», – наивно добавляет Сен-Симон). «Его обычные повседневные разговоры никогда не были лишены естественности и врожденной величественности». По природе он был мягок и терпелив, к его слабостям следует отнести любовь к лести – выслушивание и поощрение самых грубых восхвалений, что быстро ведет к полностью искаженному восприятию реальной действительности и к смешению интересов государства с заботой о собственной славе. Хотя он был набожным и верующим, но легко поддался тому, что двор начал его обожествлять. Понемногу он превращается в величественного эгоиста, расценивающего людей только по степени их благоговения перед его персоной. Но в течение долгого времени все это казалось вполне терпимым и даже приятным, потому что после стольких потрясений Франция жаждала твердой власти.
Сцена при дворе Людовика XIV. Гравюра французской школы. 1676
3. Переезд двора из Парижа в Версаль укрепил деспотизм монарха, выведя его из-под контроля общественного мнения. К такому решению Людовика XIV привело несколько обстоятельств: бунты меньшинства, которые навсегда остались в памяти юного короля; невозможность защитить государя от нескромности посетителей в Лувре, куда каждый мог зайти как к себе домой; неудобства для фавориток и «риск выставить напоказ крупные скандалы в центре такой населенной столицы». Первые дни пребывания в Версале, в маленьком замке, выстроенном Людовиком XIII, Людовик провел с мадемуазель де Лавальер в те времена, когда их любовь была еще тайной. Понемногу он возвел там «бесконечные строения» и наконец, начиная с 1682 г., превратил Версаль в свою главную резиденцию. Пять тысяч человек, элита французского дворянства, проживали во дворце и еще пять тысяч – в других пристройках. Французская аристократия, постоянно отсутствующая в своих провинциях, потеряла там свой авторитет. Каждый крупный сеньор, не проживавший при дворе, лишался милостей, должностей, пенсионов и бенефиций. Фраза в устах короля: «Я не вижу этого человека» – равнялась безоговорочному приговору. Жизнь в Версале была очень разорительной, и это также входило в определенную систему. Преследуя свою политику, Людовик XIV вынуждал дворянство к излишней расточительности. «Он всех разорял, требуя проявления роскоши в соответствии с положением», и тем самым доводил придворных до полной зависимости от своих благодеяний, уже просто необходимых для их существования. Этим объясняется тот необыкновенный престиж всех, кто был приближен к королю: любовниц, незаконных детей, врачей и слуг. Король хвастался, что не слушается женщин, даже тех, кого он любил, поскольку «та слабость, которой они обладают от природы, часто заставляет их предпочитать самым серьезным соображениям пустячные интересы». Но это было полуправдой, ибо он сделал все возможное, чтобы придать титул принцев крови своим незаконнорожденным детям от Луизы де Лавальер и детям, появившимся в результате двойного адюльтера, от маркизы де Монтеспан. К концу своей жизни он подчинился благочестивым требованиям мадам де Ментенон. Он установил при дворе церемониал с соблюдением мельчайших деталей и впадал в неописуемый гнев, если жена Государственного секретаря осмеливалась сесть раньше какой-нибудь графини. Сен-Симон считал, что это проистекало из-за того, что «его ум от природы был обращен на мелочи», но он также признает, что король, не имея возможности бесконечно раздавать подлинные милости, проявил изобретательность, подменив их милостями воображаемыми. Он сумел придать ценность мельчайшим знакам внимания – приглашению, оброненному слову или взгляду. Торжественные пустяки являются прекрасным инструментом деспотизма.
Израэль Сильвестр. Вид на Версальский дворец со стороны парка. 1674
4. «Государство – это я». Людовик XIV никогда не произносил этой фразы, но подобная идея владела его сознанием. При Людовике XIV Генеральные штаты ни разу не созывались, министры превратились в важных служащих, парламенты были низведены до узких обязанностей дворцов правосудия, интриги были редки и осторожны. И все же устоявшиеся обычаи королевства, набожность короля и его здравый смысл (кроме дел, касающихся религиозного устройства) помешали этому абсолютизму выродиться в тиранию. Монархия признавала традиционные правила. Когда Людовик XIV захотел учредить герцогство на землях канцлера Сегье, то парламент вернул ему королевскую грамоту, потому что высшее должностное лицо не имело права принимать вознаграждение от двора. Королевским солдатам запрещалось входить в большинство крупных городов. В Бастилии, крепости, расположенной в самом сердце столицы, в гарнизоне могли быть только инвалиды. И наоборот, совершенно достоверно, что по простому приказу короля, содержащемуся в письме, запечатанному королевской печатью и подписанному королевским секретарем, в нее мог быть заключен кто угодно. Эти «письма с печатью» использовались: а) в отношении участников государственных дел, очень немногочисленных, которые исчислялись десятками, а не тысячами; б) для разрешения семейных дел по просьбе отца или мужа, потому что во Франции каждая семья все еще рассматривалась как «самоуправляющаяся община», и, таким образом, авторитет королевской власти отдавался в распоряжение отца семейства; в) в делах полиции, чтобы избавить виновного от судебной огласки, а уважаемую семью – от позора. «Письмо с печатью» было мерой произвола, оно не несло никаких гарантий тому, кто становился его жертвой. Впрочем, во времена Людовика XIV это установление не вызывало особых нареканий. Люди считали, что эта мера устраняла большее зло и бесполезные скандалы. Только в следующем веке существование «писем с печатью» стало причиной всеобщего недовольства.
5. Людовик XIV управлял Францией через собрания, в которых – теоретически – он принимал решения единолично. Это были советы по «высшим делам», советы по дипломатическим депешам, по финансам; совет по религиозным делам назывался советом вероисповедания. Министры были немногочисленны: канцлер, генеральный контролер финансов, государственные секретари по вопросам войны, морского флота и королевского дома. Король менял их редко. За пятьдесят четыре года личного правления у него было только семнадцать министров. Он выбирал претендентов из семей незнатного происхождения, чтобы они полностью от него зависели. С самого начала своего правления он приказал арестовать, судить и пожизненно заключить в тюрьму суперинтенданта финансов Николя Фуке, щедрого мецената, которого обожали все его друзья, и среди прочих мадам де Севинье и Лафонтен. Но Фуке усвоил пагубную привычку не делать различия между государственными финансами и своими собственными. Причиной его падения стал один слишком пышный праздник, который Фуке дал в честь короля в своем замке Во-ле-Виконт (а возможно, и слишком настойчивые ухаживания за Луизой де Лавальер). Это было довольно несправедливо, потому что он, кажется, был точно таким же финансистом, как и все остальные, и подобная нечестность не выходила за рамки обычая, но зато его ум и смелость значительно превосходили средний уровень. Судебный процесс велся беспорядочно, ни один документ не был передан обвиняемому; председателя суда сменили по ходу разбирательства дела. Состав суда был набран из противников суперинтенданта. Короче говоря, никакого правосудия. Фуке был заключен в Пиньероль в 1664 г., где и умер в 1680 г. Все дело представляется весьма таинственным и не делает чести тому режиму.
6. Состав последующих министров был тщательно отобран. Кольбер, Летелье и его сын Лувуа со всем тщанием исполняли свои обязанности «служащих высшего ранга». Задача Кольбера в области финансов была очень трудной. Он исполнял свои обязанности при расточительном государе. «Я умоляю ваше величество, – писал он королю, – разрешить мне заметить вашему величеству, что и в мирное, и в военное время ваше величество никогда не интересовались состоянием финансов для определения своих расходов…» Кольбер, наделенный самым редким для специалистов качеством – здравым смыслом, не видел другой основы для приведения бюджета в равновесие, как увеличение доходов и уменьшение расходов: «Надо экономить даже гроши на вещах, которые не являются необходимыми. Среди прочего я сообщаю вашему величеству, что ненужный обед в две тысячи франков причиняет мне крайнее огорчение…» Он также пытался прояснить общественную бухгалтерию, уменьшить число освобождений от тальи, смягчить строгость преследований и принудительных мер против сборщиков. Но его дело всякий раз оставалось незавершенным из-за войн, которые постоянно приводили к дефициту. Для короля беспокойство о «славе» было важнее, чем забота о восстановлении финансов.
7. Кольбер безгранично верил в управляемую экономику. «Надо решиться осчастливить народ, невзирая на его желание», – говорил он. Его целью было привлечь во Францию золото и серебро (только эти металлы считал он подлинным богатством). Это следовало осуществить: а)
Робер Нантейль. Портрет Жан-Батиста Кольбера. Гравюра. 1676
8. Лувуа, сын Летелье, соперник Кольбера, тоже трудился ради возвеличивания короля. Он был упорен, высокомерен и беззастенчив, но именно он создал первую настоящую современную армию на постоянной основе. До него полки и роты принадлежали полковникам и капитанам, которые их набирали, выплачивали им жалованье и, конечно, были заинтересованы в сохранении воинских частей-призраков. Лувуа не смог уничтожить эту систему, но он сделал ее менее опасной, придав почетным полковникам и капитанам подполковников и лейтенантов, которые на деле осуществляли командование. Создание для главных офицеров табели о рангах, определяющей стаж каждого, положило конец скандальным конфликтам на поле боя по поводу главенства. Солдаты были добровольцами, завербованными на четыре года. Лувуа в 1670 г. ввел форму, строжайшую дисциплину и вооружил солдат лучше, чем в любой другой европейской армии. Штык, изобретенный Вобаном в 1687 г., сделал ненужными копейщиков. Кавалерия получила карабины. Были созданы один полк бомбардиров и двенадцать рот канониров. Для снабжения войск Лувуа создал службу армейских интендантов. В 1674 г. для отставных старых солдат были созданы дома инвалидов. В этой многочисленной армии (300 или 400 тыс. человек) существовали прославленные полки: швейцарские гвардейцы, французские гвардейцы, Дом короля, Большие и Малые мушкетеры. Но Лувуа, прекрасный организатор, оказался для Людовика XIV опасным советчиком. Чтобы стать необходимым королю, он подталкивал его к войне, в которой суверен искал только славу. Сен-Симон рассказывает ужасную историю одной войны, смело развязанной Лувуа только для того, чтобы вновь упрочить свое положение при короле, после того как тот грубо с ним обошелся.
9. А вместе с тем в тот момент, когда Людовик XIV взял управление делами в свои руки, казалось, что продолжительный мирный период в жизни королевства возможен. К 1665 г. Франция была самой сильной державой на континенте. Испания была ослаблена, и Людовик XIV мог надеяться, что наступит день, когда либо оба государства объединятся, либо произойдет объединение хотя бы с Нидерландами, потому что приданое Марии-Терезии все еще оставалось невыплаченным. Раздробленные Германия и Италия уже не представляли серьезной опасности. После Реставрации Англия возвела на трон Карла II Стюарта, друга французского короля, (к тому же Карл получал от него субсидии). Таким образом, выходило, что у Франции нет врагов. Ее задачей должно было стать постепенное, без военных конфликтов, укрепление северо-восточной границы. Вобан, великий военный архитектор и инженер, строил защитные крепости, валы, куртины и равелины которых защищали и украшали страну на протяжении двух веков. Он указал королю на города, необходимые для завершения этого каменного пояса страны. Вобан не любил войну и отнюдь не вдохновлялся мелким тщеславием. Но в ту эпоху ни Лилль, ни Дуэ, ни Страсбург, ни Безансон еще не принадлежали Франции, и она казалась незащищенной от любых вторжений. Война, названная Войной за испанское наследство, разразилась после смерти Филиппа IV в 1665 г. Королева Франции Мария-Терезия родилась от брака этого монарха с дочерью Генриха IV. Ее единокровный брат, четырехлетний ребенок, должен был наследовать испанский трон под именем Карла II. Людовик XIV потребовал часть территориального наследства, ссылаясь на право «преимущества по старшинству», – чисто внутренний обычай, по которому дети от первого брака пользовались большими правами, чем дети от последующих браков. Тюренн вторгся во Фландрию. Это был тот единственно действенный способ, который мог обеспечить получение королевского наследства. В военном отношении ему ничего не мешало дойти до Шельды и захватить Антверпен, но существовали дипломатические причины, по которым следовало проявлять осторожность. Первая кампания окончилась в Экс-ла-Шапель (Ахене) в 1668 г. и стоила Людовику XIV нескольких крепостей. Но в 1672 г. началась вторая кампания. Всякое продвижение Франции в Нидерланды вызывало беспокойство со стороны Голландии и Англии. Через посредничество своей очаровательной невестки Генриетты Людовик XIV добился нейтралитета Карла II. Более упорная Голландия призвала на помощь шведов и немецких князей. Она не уступила и предпочла затопить свои земли. Голландия предоставила полномочия Вильгельму Оранскому, человеку из лагеря сопротивления Франции, и, чтобы выжить, согласилась превратить свою буржуазную республику в страну, подчиняющуюся военному правлению. С героическим упорством она сражалась с 1672 по 1678 г. и, создав коалиции, вынудила Францию защищаться. В 1677 г. произошла неожиданная династическая развязка. Мария, племянница английского короля и его заранее назначенная наследница, вышла замуж за Вильгельма Оранского. Это являлось уступкой Карла II его подданным-протестантам, но тем самым он поддержал и Голландию и неизмеримо укрепил ее положение. Людовик XIV был вынужден заключить мир, который был подписан в городе Нимвеген в 1678 г. и по которому к Франции отходила часть Фландрии и Франш-Конте. Таким образом, была установлена почти современная граница Франции, но без Страсбурга, который Людовик XIV аннексировал уже в мирное время по приговору суда (1681). Таким же образом были присоединены и другие города (то есть путем консультаций с юристами, которые «истолковывали» прежние договоры). Это ярчайшее доказательство силы тогдашней Франции, потому что Европа молчаливо приняла эти «юридические» аннексии.
10. До этого момента политика Людовика XIV приносила прекрасные результаты при минимальных затратах, но в 1685 г. Карлу II наследовал его брат Яков II, католик, а в 1688 г. протестантская революция вигов возвела на трон вместе с Марией и ее мужа, неизменного врага Франции Вильгельма Оранского. Начиная с этого момента Англия и Голландия, объединившись, будут стараться ослабить Людовика XIV, как некогда Елизавета ослабила Филиппа II. Голландские и английские купцы считали, что Антверпен в руках французов является залогом их неминуемого разорения. Таким образом, можно сказать, что Вильгельм III продолжил традиционную политику Англии: защита Фландрии, господство на море и создание лиги против самой могущественной державы континента. В качестве превентивных мер Людовик XIV занял левый берег Рейна, а на другом берегу Лувуа разорил графство Пфальц, чтобы создать пустыню между империей и Эльзасом. Король осудил такую жесткую меру, которая должна была вновь пробудить вековую злобу. Теперь против Франции объединились Англия, Священная Римская империя, Голландия, Испания и Швеция. Задачей этой лиги, получившей название Аугсбургской, было вернуть Францию к границам, предусмотренным Вестфальским и Пиренейским договорами. Континентальную Европу сильно беспокоило военное могущество Людовика XIV. Англия и Голландия опасались Франции как морской и колониальной державы. Поначалу сильный французский флот под командованием Турвиля одерживал победы над объединенным англо-голландским флотом. Но вести одновременные действия в Средиземном море и в океане, на море и на континенте не представлялось никакой возможности. Уже не было Кольбера, чтобы должным образом экипировать французский военный флот. В конце концов он потерпел неудачу при Ла-Уг, и Людовик XIV решил начать переговоры. В Рисвикском конгрессе он проявил мудрую сдержанность. Людовик соглашался отказаться от Нидерландов и признать Оранский дом в Англии. Он считал, что это лучше, чем позволить Испании воссоздать – при поддержке Англии – империю Карла V. Со своей стороны, Вильгельм III считал, что он сумел восстановить равновесие на континенте между Священной Римской империей и Францией. Казалось, что после Рисвика (1697) мир в Европе будет наконец обеспечен.
11. Судьба потрудилась нарушить этот мир, а злокозненность событий взяла верх над относительной мудростью государей. Единственным вопросом, который все еще вызывал опасения, был вопрос об испанском наследстве. Вскоре умер, не оставив наследника, король Испании, слабоумный Карл II (1700). Кто же будет ему наследовать? Сын императора? Французский принц? Или курфюрст? Если Священная Римская империя займет позиции в Испании и Италии, то Франция вновь будет окружена. Людовик XIV, страстно желая мира, предложил оставить Испанию курфюрсту Баварскому. Дофину (сыну Марии-Терезии) он рекомендовал ограничиться Неаполем, Королевством обеих Сицилий, Тосканой и Гипускоа, а герцогство Миланское он готов был уступить Австрии. Это было бы разумным решением вопроса, но «смерть не заключает договоров». Умирает курфюрст Баварский, девятилетний ребенок, и французский принц и австрийский эрцгерцог остаются в этом споре один на один. И компромисс становится невозможным. Начинается новый этап переговоров между Людовиком XIV и Вильгельмом III. Ради сохранения мира оба суверена готовы были расчленить Испанию. Испанские министры, полагая, что французская поддержка для ослабленной Испании более нужна, поскольку Франция ближе, добились от своего умирающего короля завещания, по которому наследником назначался герцог Анжуйский или герцог Беррийский, внуки Людовика XIV. Если же они отказывались, то наследовать должен был австрийский принц. Это означало поставить Людовика XIV перед неизбежным выбором. Теперь он не мог уже отказаться от Испанского королевства для своих внуков, потому что в противном случае он сам способствовал бы реставрации империи Карла V. Он принял эту чреватую опасностью честь и послал герцога Анжуйского в Мадрид под именем Филиппа V (в 1701 г.). Ярость Вильгельма III была велика. Он входит в сношения с императором, в то время как Людовик XIV, вопреки мирному договору в Рисвике, признает претендента, находящегося в изгнании, Якова III Стюарта, королем Англии.
Война за испанское наследство: Битва при Бленхейме, 13 августа 1704 г. Гравюра немецкой школы
12. Война за испанское наследство, к которой Людовик XIV совсем не стремился, длилась вплоть до 1714 г. и болезненно отразилась на всем периоде конца его царствования. Цели англичан в это время оставались все те же: а) сохранить в Европе равновесие сил; б) помешать Людовику XIV объединить испанские и французские силы; в) принудить его уйти из Фландрии и дельты Рейна. На стороне Франции было то преимущество, что она с самого начала войны уже занимала оспариваемые земли. Но она была истощена полувековой борьбой и, главное, не владела господством на море. Генералы союзников, Мальборо и принц Евгений, воспользовавшись тем, что французские войска выдвинулись за пределы укрепленных линий Вобана, попытались – к ужасу ортодоксальных военных – заменить осадную войну на войну действий. В пехоте обеих армий кремневые ружья и штыки заменили пики и мушкеты. Потери с обеих сторон были устрашающими. Мальборо разбил французов и баварцев при Бленхейме (1704), а затем при Рамийи и отвоевал всю Фландрию (1706). Но виги, сумевшие выиграть войну, не сумели заключить мир. В 1709 г. англичане могли бы добиться договора, который оградил бы их от всяких страхов в отношении Фландрии. Во Франции повсюду царило уныние. «Все рухнуло, – писал Фенелон, – и мы не оправимся от этой войны. Мое мнение таково, что надо покупать перемирие любой ценой…» Но требования англичан оказались такими несоразмерными (они требовали, чтобы Людовик XIV сам прогнал своего внука с испанского трона), что король возмутился. Он направил прекрасное послание губернаторам провинций: «Хотя моя нежная любовь к моему народу не меньше, чем к моим собственным детям, хотя я разделяю все горести войны, от которых страдают все мои верные подданные, и хотя я показал всей Европе, что стремлюсь к благам мира, но все же я убежден, что мой народ сам откажется от мира на условиях, противоречащих как справедливости, так и достоинству имени француза…» Маршал де Виллар уговаривал своего повелителя не только отражать наступление, но и нападать: «Составим некоторые планы наступления, ибо постоянно отбиваться у стен – это лучший способ ничего не добиться и ежедневно терять многое». Битва при Мальплаке во Фландрии оказалась для союзников далеко не такой удачной, как предыдущая. Победители потеряли в ней более трети солдат, а Виллар отступил в таком идеальном порядке, что не могло быть и речи о его преследовании.
Сатирическая гравюра, высмеивающая Людовика XIV и его поражение в войне. 1706
13. В Англии общественное мнение выражало усталость от войны. Свифт осуждал тех, кто хотел навязать Франции слишком жесткие условия мира. «После битвы у Рамийи, – писал он, – французы были так подавлены своими потерями и так жаждали обрести мир, что их король решил подписать мирный договор на любых разумных условиях. Но когда его подданные узнали о наших непомерных требованиях, они вспомнили о своем достоинстве и единодушно решили помочь своему королю продолжать войну любой ценой, вместо того чтобы покориться…» Одно непредвиденное событие укрепило англичан в их желании вести переговоры с Францией. Неожиданная смерть австрийского императора вновь создала угрозу, что испанская и австрийская короны могут быть возложены на одну и ту же голову, если Филипп V отречется от престола. Это означало бы нарушение равновесия сил, присутствие Испании во Фландрии – все то, чего так опасалась Англия. Используя политику игры в равновесие, которая была одним из постоянных признаков ее внешней политики, Англия неожиданно подписала мир с Францией. Миссис Мэшем сменила герцогиню Мальборо в сновидениях королевы Анны,[40] а тори пришли на смену вигам. Однако голландцы и приверженцы императора продолжали войну. Людовик XIV сказал Виллару: «Если с вашими войсками произойдет беда, что должен буду делать я? Удалиться в Блуа, как многие мне это советуют? Но моя армия никогда не будет настолько разбита, чтобы не укрепиться на Сомме. Если случится беда, напишите мне; я соберу в Париже людей столько, сколько смогу; я приду в Перонн или в Сен-Кантен, чтобы погибнуть вместе с вами или спасти государство». Битва при Денене (1712) предопределила разгром голландцев. «Маршал Виллар спас Францию при Денене», – написал позднее Наполеон. Это – правда, но нельзя также забывать и того факта, что Людовик XIV по-королевски величественно поддержал Виллара. Утрехтский мирный договор 1713 г. положил конец этой долгой войне. Франция сохраняла крепости, построенные Вобаном, то есть оставалась примерно в своих нынешних границах; она уходила из Бельгии, а Англия еще настояла, чтобы все фортификации в Дюнкерке были снесены, – неловкая попытка нанести оскорбление. Кроме того, мы теряли еще Новую Землю и Акадию в Канаде. Империя же отказывалась от Испании. Голландия и Португалия становились «баркасами на буксире британского корабля». Из этого исторического периода Англия выходила владычицей морей. Кроме того, она сильно укрепляла свои позиции на континенте. Начиналась эра британского господства.
IV. О том, как в период царствования Людовика XIV само величие монархии подготовило ее крушение
1. В Средние века король был лицом полусвященным. Во время царствования Людовика XIV он становится буквально живым идолом. Мужья приносят ему в жертву своих жен: «Нет ничего оскорбительного в том, чтобы поделиться с Юпитером». Личная жизнь монарха представляется чем-то вроде функции государства. При абсолютной монархии события в прихожих при спальных покоях приобретают такое же значение, как при конституционном режиме – события в парламентских коридорах. Добрая королева Мария-Терезия все так же неуверенно чувствовала себя при версальском дворе. У нее была одна только роль – роль той, которая подарила короне дофина, Монсеньора, умершего в пятидесятилетнем возрасте, в 1711 г. Месье, брат короля, женоподобный мужчина, занимался только своим миньоном, шевалье де Лорреном. Первая супруга Месье – Генриетта Английская, сестра Карла II, живая и очаровательная, – очень нравилась августейшему деверю и служила ему посредницей в переговорах между Францией и Англией. Когда она умерла совсем молодой, Месье женился на толстой немке, пфальцграфской принцессе – столь мужеподобной, что появилась шутка: «Мадам – самый глупый мужчина королевства, точно так же как Месье – самая глупая женщина». Эти двое двуполых глупца произвели на свет умнейшего человека – герцога Шартрского, позднее – герцога Орлеанского и регента Франции. Его воспитатель, аббат Дюбуа, преподавал ему историю. Герцог ненавидел этикет, хвалил английские вольности, обладал «героизмом безбожия», читал во время мессы Рабле и трудился вместе с одним химиком над созданием философского камня и перегонкой духов. Двор утверждал, что «сам дьявол руководит его работой». Король, чтобы породнить законную семью с незаконной, женил шартрского племянника на одной из своих побочных дочерей, мадемуазель де Блуа, которую прозвали «мадам Люцифер». Королева, ненавидевшая незаконных детей, дала Месье (своему сыну) пощечину, когда он объявил ей об этом браке. Но что оставалось делать? Этого потребовал король, а король правил даже супружескими парами.
2. Первой «провозглашенной любовницей» короля была трогательная Луиза де Лавальер, фрейлина Мадам, белокурая, грациозная и нежная. «Эта фиалочка, скрывавшаяся в траве, стыдилась быть любовницей, быть матерью, быть герцогиней», – пишет мадам де Севинье. Она любила короля ради него самого, родила ему четверых детей и в 1667 г. была вытеснена надменной маркизой де Монтеспан «Несравненной», а также «громогласной и победоносной», которая наводила на Лавальер ужас. На некоторое время король поселил их обеих в Версале, в апартаментах, названных «апартаментами Дам», но затем, в 1674 г., Лавальер под влиянием Боссюэ ушла на покаяние в монастырь кармелиток. Она прожила при дворе тринадцать лет и тридцать шесть лет провела в монастыре. Когда к ней в монастырь прибыли, чтобы сообщить о смерти графа де Вермандуа (одного из побочных детей Людовика XIV), она разрыдалась, а затем сказала: «Хватит оплакивать смерть сына, потому что я еще недостаточно оплакала его рождение…»
У мадам де Монтеспан было от короля восемь детей, один из которых, любимец отца, стал герцогом Мэнским. Этих бастардов, плод адюльтера, воспитывала во дворце мадам Скаррон, гувернантка. Король, отличавшийся набожностью, сожалел о случившемся скандале, но полагал, что достаточно способствует восстановлению добродетели, «если, уступая сердцу, он оставался хозяином разума», иначе говоря, если его любовницы и царили, то все же не правили. Но никто не смог бы предположить, что «вдова Скаррон», урожденная Франсуаза д’Обинье, гувернантка детей, «узаконенных Францией», займет место своей покровительницы в постели короля. Встречаясь ежедневно с Людовиком XIV, она сумела ему понравиться своим умом и скромностью, и он сделал ее маркизой де Ментенон, а потом, после смерти Марии-Терезии, тайно женился на ней (в декабре 1684 г.). Ей было сорок девять лет, а королю – сорок шесть. Прекрасная победа добродетели. Иезуит – духовник короля оказывал поддержку мадам Скаррон в твердой уверенности, что орден обретет в ней покровительницу. Ею восхищались благочестивые люди, ее почитали юные бесприданницы благородного происхождения, для которых ее заботами было открыто учебное заведение Сен-Сир. Ненавидевший ее Сен-Симон называет ее «роковой и позорной Ментенон», но признает за ней определенную ловкость и такт, которыми и объяснялась ее власть. Герцогиня Бургундская, чей муж, внук короля, стал в 1711 г. дофином, ухаживала за мадам де Ментенон, которую называла «тетушкой». Никогда еще наследник трона не был более достоин, чем герцог Бургундский, стать правителем. Воспитанный Фенелоном как либерал и реформист, он сумел бы консолидировать монархию. И вдруг в 1712 г. смерть с особой жестокостью поражает всю эту семью. Первой скончалась очаровательная герцогиня, затем герцог Бургундский, вслед за ними – маленький Людовик, герцог Бретонский, их старший сын; в 1714 г. умер герцог Беррийский, третий внук Людовика XIV. Выжил только двухлетний ребенок, герцог Анжуйский, сын герцога Бургундского, правнук короля, будущий Людовик XV. Современникам эта вереница нежданных смертей показалась подозрительной. Заговорили об отравлениях, обвиняли австрийский двор, и особенно герцога Орлеанского. Чтобы не дать ему возможности претендовать на трон, король объявил двоих своих незаконных детей (герцога Мэнского и графа Тулузского) узаконенными, «а также и продолжение их мужского потомства [приказал считать] подлинными принцами крови, получающими по праву этот титул, все чины и почести и имеющими право наследовать корону…» Обвинения против герцога Орлеанского были абсолютно необоснованны. На самом деле герцог Беррийский умер в результате падения с лошади. Трое других стали, похоже, жертвами эпидемии («багровой кори», то есть скарлатины, болезни крайне заразной). Яд был здесь ни при чем, но клевета оказалась упорной и, как обычно, весьма эффективной.
Николя де Лармессен. Портрет Луизы де Лавальер. Вторая половина XVII в.
Николя де Лармессен. Портрет Франсуазы д’Обинье, мадам де Ментенон. Вторая половина XVII в.
Неизвестный художник. Портрет мадам де Монтеспан. Вторая половина XVII в.
Бал при дворе Людовика XIV. Французская гравюра конца XVII в.
Жан-Батист Риго. Бурбонский дворец – резиденция маркизы де Монтеспан. Гравюра начала XVIII в.
3. Если сегодня красоту Версаля можно определить как меланхолическую, то какое ощущение радости должно было создавать это золото, эти зеркальные воды, эти лестницы розового мрамора, эти фонтаны и эти лужайки, когда тысячи мужчин и женщин, остроумных и очаровательных, участвовали в том постоянном празднике, каким была придворная жизнь! Платья, расшитые самоцветами, мундиры, ливреи, жирандоли, экипажи, зеленый бархат и огненные завесы, парчовые стулья – все это каждый миг создавало феерию цвета и света. Постоянно звучала музыка Люлли, ставились комедии Мольера, балеты Бенсерада. «В шесть часов садимся в коляски, – пишет мадам де Севинье, – мы едем наконец на канал кататься в гондолах. Там слушаем музыку, возвращаемся в десять часов и смотрим комедию; ровно в полночь – разговенье». В начале царствования юный король сам выступал в балетах и маскарадах. Он всегда любил Корнеля, Расина и Мольера. Он следил за тем, чтобы в карты при его дворе играли по-крупному; долги давали ему власть над придворными. Приверженный «внешней стороне религии», он ежедневно присутствовал на мессе и дважды в неделю ходил к причастию. Там старались появляться и дамы, потому что правильное поведение считалось добродетелью. Но постепенно вместе с Людовиком XIV старел и двор. Королю нравилось проводить время в покоях мадам де Ментенон, своей непровозглашенной супруги, где у него было свое кресло, а на маленьком столике лежали «О подражании Христу» и псалтырь. Девицы из Сен-Сира играли для него «Эсфирь» и «Аталию» Расина. Час смерти он принял с присущим ему достоинством. «Дитя мое, – сказал он пятилетнему дофину, – вы можете стать великим королем. Не подражайте мне ни в моем пристрастии к строительству, ни в моем пристрастии к войне…» Массийон, читавший надгробную молитву, начал ее такими словами: «Велик только Бог, братья мои…» Легко быть чистосердечным, когда говоришь о королях уже покойных.
Карло Марратта. Портрет Андре Ленотра. Около 1680
Франсуа де Труа. Портрет Жюля Ардуэна Мансара. 1699
4. В век Людовика XIV религиозные дела занимали такое же место, как и при Филиппе Красивом. Умы искали нового равновесия. Декарт наставлял их, что ничто нельзя считать истинным до тех пор, пока эта истинность не будет доказана. Он добавлял, что разум и метод ведут к вере. Откровенные атеисты были редки и вызывали возмущение. «Атеизма просто не существует, – писал Лабрюйер. – Великие, которых больше всего в нем подозревают, слишком ленивы, чтобы обосновать в своем мозгу, что Бога не существует; их вялость делает их холодными и безразличными к таким первостепенным вопросам, как природа души и значение истинной религии. Они этого не отрицают, но и не принимают, они просто об этом не думают…» Однако Гассенди, Сент-Эвремон были свободомыслящими, и даже в среде верующих Церковь сталкивалась с затруднениями политического и духовного характера. В политике возобновился старый спор о правах Церкви и правах Рима. В 1682 г. Галликанская церковь опубликовала энергичную «Декларацию», по которой французские епископы признавали власть папы в области веры, но отказывали ему в праве вмешиваться в дела мирские. Ватикан выразил несогласие, отказал в канонической инвеституре новым французским епископам, и король был вынужден уступить, чтобы приходы не остались без своих пастырей. Но галликанская политика, политика Декларации, политика Боссюэ, продолжала оставаться политикой Французского государства вплоть до Третьей республики, как это следует из «Аметистового перстня».
Пьер Корнель. Гравюра XVII в.
5. Самым серьезным духовным спором был спор между янсенистами и иезуитами. Он напоминает теологические споры Средневековья. Вера столкнулась с теми же самыми проблемами, что и во времена ересей: проблема зла и проблема свободной воли. Янсений, епископ Ипрский, в трактате о святом Августине («Augustinus») поддерживал мысль о неизбежной силе воздействия Божественной благодати, которая дарует человеку счастливую потребность не грешить. Эти идеи напоминали идеи Кальвина. На них нападали иезуиты, они были осуждены Римом, но во Франции их защищали отшельники из Пор-Рояля, а также Блез Паскаль в своем шедевре «Письма к провинциалу». Основной тезис Паскаля заключается в том, что в трактате «Augustinus» нет тех положений, на основании которых выносилось осуждение, и что в вопросах выбора веры никакие авторитеты не могут выдавать предписаний. Споры приобрели небывалую остроту. Иезуитский духовник короля ненавидел янсенистов, которые представляли мощную партию в парламенте и при дворе. Иезуиты и их друзья не видели большого зла в том, чтобы обмануть короля, который «полагал бы себя апостолом», если бы стал преследовать янсенистов. В конечном счете Пор-Рояль был уничтожен, а его приверженцы рассеяны. Но «малое общество» продолжало тайно существовать вплоть до XIX в., и непризнанный янсенизм оставался во Франции той формой политической оппозиции, которую парламенты будут использовать против короля еще и в XVIII в.
6. После того как Генрих IV установил религиозный мир своим Нантским эдиктом, в стране продолжали существовать протестанты (примерно 1 млн 200 тыс. человек). В основном они проживали в Лангедоке, в Дофине и на западном побережье. Католическое духовенство изо всех сил старалось преследовать R. P. R. («так называемую протестантскую религию»[41]). Под давлением своего духовника Людовик XIV запретил протестантам строить новые храмы, а затем дал священникам право приходить к умирающим приверженцам R. P. R., чтобы постараться обратить их в католичество раньше, чем они умрут. В 1681 г. король разрешил обращение в католичество детей, начиная с семилетнего возраста. Обоснование всякого принуждения в вопросах веры искали в трудах святого Августина. Затем протестантам запретили быть нотариусами, судебными исполнителями и даже бакалейщиками! Под давлением отца Лашеза и мадам де Ментенон король счел, что исполняет свой долг, разрешив «драгонады», во время проведения которых солдаты короля пытали подданных короля, принуждая их обратиться в католичество. Они проявляли такую жестокость, что многие запуганные протестанты отрекались и переходили «от пытки к причастию». Наконец 17 октября 1685 г., в роковой для Франции день, король подписал отзыв Нантского эдикта. R. P. R. было запрещено проведение открытого богослужения. Раздались «единодушные» хвалебные отклики, что всегда является признаком давления. Некоторым протестантам удалось эмигрировать в Англию, в Голландию и даже в Америку, где они создали уважаемые и вполне заслуживающие уважения гугенотские общины. Франция лишилась 400 тыс. французов из числа самых лучших. Она сильно обескровила свою армию, свой морской флот, свое чиновничество и свою торговлю. Это явилось самой большой ошибкой царствования Людовика XIV.
Пьер Савар. Жан Расин. Гравюра. 1772
7. Перевод двора в Версаль разделил «двор и город». Но город самозабвенно подражал двору. Помимо дворянства, парижское общество состояло из чиновников, врачей, литераторов и купцов. Комедии Мольера показывают, что именно подлежало высмеиванию: скупость буржуа, педантизм врачей, «смешные жеманницы», ученые женщины, святоши. Но если у ученых женщин и были свои слабости, то вместе с тем они были очень полезны в деле распространения любви к литературе и унификации языка. Салоны – а они существовали еще со времен Людовика XIII – способствовали преобразованию французского языка в язык классический и всеобщий. Благодаря «жеманницам» и их друзьям Франция превратилась в «страну грамматистов». Литература стала предметом национального интереса. «Учтивость, – говорит Вольтер, – проникла даже в лавчонки». Парижанин, изображенный Лабрюйером, аккуратно читает «Gazette de Hollande» или «Mercure Galant», проводит несколько часов в обществе женщин, ходит на парады войск, в комедию, может напеть все оперные дуэты. Он – завзятый зритель, уличный зевака, сплетник. Но главное, он – закоренелый горожанин. «С большинством горожан, если вы хотите, чтобы вас поняли, нельзя говорить ни о полях под паром, ни о молодых деревьях, оставленных на вырубаемых участках, ни об отводках винограда или фруктовых деревьев, ни о покосах: эти слова звучат для них не по-французски. Говорите с ними о торговле текстилем, о расценках или о проценте, соразмерном с долей участия каждого, или об иных путях обжалования, гражданского прошения на имя суда, получения жалованья или передачи дел в высшую инстанцию. Они знают свет и с его хорошей, и с его плохой стороны; но им совершенно неизвестна природа, ее начала, ее развитие, ее дары и щедроты» (Ж. Лабрюйер). Однако в следующем веке все изменится с приходом Руссо.
Жан-Батист Мольер. Гравюра. 1680-е
8. Век Людовика XIV стал во Франции веком шедевров. В XVIII в. наша литература служила образцом для всей Европы. Еще и в XX в. эта литература кажется французам верхом совершенства. Валери восхищался Боссюэ, Лафонтеном, Расином. Пруст видел свои корни в Сен-Симоне и мадам де Севинье. Мольер остается нашим самым великим комедийным автором. Корнель, Расин, Ларошфуко, Лабрюйер – каждое из этих имен связано с представлением о таких красотах языка, что для их прославления достаточно просто их назвать. Так в чем же суть французского классицизма? В подражании древним? В XVI в. оно было более точным. В картезианском методе? «Но Декарт думал точно так же, как и его современники; он не учил их думать по-своему». В почитании разума? Но кто почитал его больше, чем святой Фома? Ни герои Корнеля, ни кардинала де Реца не отличаются рассудочностью. Абстрактный и обезличенный характер этого искусства? Но творчество Паскаля и мадам де Севинье носит ярко выраженный личностный характер. По мнению Валери, французский писатель эпохи классицизма не стремится «сделать новое» – он стремится «довершить», то есть сделать свой шедевр независимым от обстоятельств и эпохи. Ларошфуко изучает самого себя, но анализирует в себе извечного человека. Расин накладывает современные ему драмы на античные или библейские трагедии. Авторам классицизма ставили в упрек их жесткую приверженность правилам. Но как раз эта дисциплина, наложенная придворной жизнью на пылких писателей, эти требования соблюдения трех единств, этот вкус и создали столько прекрасного. Великий классический писатель – это укрощенный романтик. Вторым следствием придворной жизни можно считать развитие до невиданных прежде высот науки о
Поделиться книгой: