Помоги проекту - поделись книгой:
4. Король частично использует своих судей для управления королевством. Бальи и сенешали вплоть до появления интендантов были в равной степени и управляющими, и судейскими. Первый президент провинциального парламента заменял в случае необходимости губернатора. Король отправлял в его совет указания, где помещаться канцлеру, суперинтенданту финансов и государственным секретарям, обязанности которых во времена Генриха IV были еще плохо определены. Канцлер является пожизненным главой правосудия, он хранит королевские печати. Начиная с Карла VII, король держит в своей власти армию и сам является ее главнокомандующим. Армия состоит из дворянства (в основном из младших сыновей дворянских семей), французских отрядов кавалерии и инфантерии; кроме того, есть наемники: швейцарцы, шотландцы, немцы. «Покойный король Генрих IV говорил, что во Франции насчитывается 300 тыс. прекрасных солдат, ветеранов, за свой счет овладевших военной наукой; не вызывает никаких сомнений, что с первой дробью барабанов легко собрать и вооружить еще 80 тыс. человек… У короля во всех крепостях множество оружия и пушек. Мы сами видели на стенах и у городских ворот Парижа сто пушек… А кроме пушек, в Арсенале находятся магазины оружия для 50 тыс. пехотинцев и для 1500 кавалеристов. А что до пороха, пуль и прочего, то у короля всего этого в изобилии…» Эти внушительные цифры вызывали восхищение всей Европы. Английский посол Кэрью писал: «Король мне сказал, что мог бы поставить под ружье в своем королевстве 50 тыс. кавалерии и 200 тыс. пехотинцев, не нарушая труда ни одного землепашца и ни одного ремесленника». Армия всегда пользовалась во Франции большим авторитетом, потому что только армия гарантировала защиту от иностранных вторжений. Она и королю придавала огромный авторитет.
5. Состояние финансов было слабым местом французской монархии. Сюлли, ненавистный, как должен быть ненавистным каждый хороший министр финансов, восстановил временное равновесие. В 1610 г. доходы составляют около 30 млн ливров, что примерно соответствует расходам, а кроме того, была восстановлена казна для ведения войны. Система налогов также была немного улучшена. Король простил не уплаченную в срок талью, «заботясь больше о том, чтобы его называли отцом народа, творящим добро, чем о том, чтобы оставить память в потомстве о другом, более очевидном титуле». Но косвенные налоги, напротив, возросли. Самым знаменитым налогом, который сыграет большую роль на протяжении всей истории Франции, был налог
6. Если бы в начале XVII в. мы разрезали на горизонтальные слои пирамиду, представляющую классы французского общества, то вот что мы примерно увидели бы. На вершине находится король, окруженный церемониалом, пышность которого при последних Валуа приобрела почти восточный характер, хотя Генрих IV и вернул ему отчасти былое простодушие. Можно задуматься, не сыграло ли существование любовниц, столь проклинаемых историками, очень важную роль тем, что рядом с сувереном, окруженным лестью, оказывалась женщина, которая осмеливалась разговаривать с ним, как с обыкновенным человеком. Потому что существует здоровый альковный эгалитаризм. Гарем аннулирует благотворные последствия такого эгалитаризма, потому что там фаворитка отделена от остального мира и ничего о нем не знает, тогда как Агнесса Сорель, Диана де Пуатье, Мари Туше и Габриэль д’Эстре были умными и хорошо информированными женщинами. Вслед за королем следовали «великие». Самая высокая аристократия состояла из принцев крови, не имеющих себе равных и испорченных властью. Сюда же относились и очень опасные инородные принцы, такие как принцы дома Лотарингии, которые зависели от Франции, но сохраняли свои права суверенов. К этой касте «великих» принадлежали также и губернаторы провинций, в принципе назначаемые на три года, а на деле несменяемые, всесильные в своих владениях и торгующиеся с королем за оказанную ими поддержку. Следует отметить, что эти представители высшей аристократии обладали властью только по соизволению короля. Ведь это он назначал губернаторов, и они были всего лишь его служащими. Средневековая иерархия уже сломана, и у мятежного принца крови уже нет многочисленных вассалов, чтобы набирать из них армию. Позднее Фронда покажет, что существуют еще основания опасаться восстания, но уже начиная с 1660 г. «великие» были полностью приручены.
7. Следующей прослойкой является среднее и мелкое дворянство, оно представляет примерно 70 тыс. феодов. Бо́льшая часть этих дворян – полукрестьян-полувоинов – еще проживает в своих замках с подъемными мостами и турелями. Но они начинают понимать, что из-за обесценивания денег они полностью разорены и что единственный способ восстановить богатства их семей – это жить в тени короля, раздающего места и бенефиции. Король поощряет сплочение дворянства при дворе, потому что здесь этот неугомонный класс, причинявший столько хлопот предкам, находится в полной от него зависимости. В общем все происходит так, словно он говорит дворянам: «Откажитесь от феодального прошлого, которое никто уже не в силах оживить; откажитесь вершить правосудие, взимать налоги и, главное, откажитесь от ведения личных и гражданских войн. И тогда ваше вознаграждение будет очень значительным во всех отношениях: „Здесь вы получите куриную косточку, там – голубиную, а к тому же еще и бесчисленные ласки“» (Ж. Лафонтен). Король хорошо принимает их при дворе, все они становятся его товарищами по оружию. Но жизнь при дворе стоит дорого. Они участвуют во всех затеях, и костюмы должны быть великолепными. Вскоре их фермы и хутора, луга и мельницы оказываются проеденными; теперь нужно прибегать к королевским милостям. Король тратит на их содержание треть бюджета (при Генрихе IV). Такова цена за преданность дворянства. Когда демократия заменит аристократию, поменяются и получатели выгод, и характер этих выгод, но список получателей останется таким же длинным. Никакое правительство не может удержаться у власти без друзей и их поддержки, и никакое правительство, если оно не раздает ни синекур, ни милостей, не обзаведется друзьями. Французская аристократия не сумела сохранить в неприкосновенности, как это сделала английская аристократия, ни свой авторитет, ни свою власть. Причинами ее непопулярности в стране были: ее зависимость от короля, ее пренебрежение к своим обязанностям на местах, отказ заниматься торговыми делами, отказ обсуждать совместно с другими сословиями положение дел в стране.
8. Духовенство зависит как от короны, так и от Святого престола. Епископы назначаются королем. Когда приходы вакантны, доходы с них идут королю. Он же ведет и список бенефиций. В обмен на поддержку Галликанской церкви корона признает во всей стране преобладающее место за духовенством. Епископы и архиепископы имеют право на большие почести, а в советах за ними закрепляются многочисленные места. Как и дворянство, духовенство освобождено от тальи, от габели и от многих других налогов. Время от времени, чтобы проголосовать за налог под названием «добровольный дар», собиралась ассамблея духовенства, которое использует эти собрания для того, чтобы энергично защищать привилегии Галликанской церкви. Тесный союз между Церковью и монархией остается во Франции элементом стабильности. Таким же элементом стабильности будет союз Церкви и государства и в Англии, а позднее – и в Соединенных Штатах. Постоянный конфликт между гражданской и духовной властью всегда ведет к ослаблению режима.
9. Часто звучало утверждение, что дворянство во Франции было изолированной кастой. Нет ничего более неточного. Всякий разбогатевший горожанин мог сделать своего сына дворянином, если он давал ему образование и покупал для него должность. Мантия судьи или советника сопровождалась жалованием дворянства, а полетта позволяла делать это дворянство наследственным. Судья, как и дворянин, был освобожден от тальи и налогов; он платил только подушную подать. Всякий удачливый торговец, всякий процветающий врач или хирург обучал своего сына латыни, а затем делал из него королевского служащего. Для удовлетворения амбиций буржуазии король умножал количество должностей. В XVII в. в каждой маленькой деревушке было гораздо больше чиновников, чем теперь. Ни одна европейская страна не была превращена, подобно Франции, в кормушку для законников и финансистов. Крупная буржуазия, тепло укутанная в меха, «красовалась в своих красных или черных мантиях во всех креслах, украшенных королевскими лилиями». Некогда дворянство выбрало своим уделом войну; французская буржуазия воспользовалась этим, чтобы прибрать к рукам администрацию и правосудие. Она привнесла туда очень важные качества: любовь к порядку, к экономии, часто и к образованности; иногда она была склонна и к проявлению мужества, как это было в случае с Арле, первым президентом парламента, который не боялся Лиги. Но были у буржуазии и свои недостатки: тщеславие, скупость, завистливость – все то, что мы находим у мольеровских представителей буржуазии, а позднее найдем и в персонажах Бальзака.
10. Говоря о третьем сословии тех времен, было бы ошибочно предполагать, что в нем был представлен подлинный народ. Третьим сословием ловко выставляла себя крупная буржуазия. На самом деле в основании пирамиды находились лишенные всяких привилегий классы, которые платили талью. В те времена французские города были населены целым племенем мелких торговцев, осмотрительных, трудолюбивых, совестливых. В них нет той финансовой смелости, которую мы находим в Италии и Англии. Французский торговец довольствуется малым, откладывает сбережения, мечтает стать эшевеном и удалиться от дел. Если ему по силам, то он отправляет своего сына на королевскую службу; если нет – то передает ему свою торговлю. Обычаи этого класса мало изменились с XVII по XIX в. Ремесленники работают небольшими группами: несколько подмастерьев и хозяин. Для работы они объединяются в корпорации, а для развлечений – в братства. Кроме того, работники одного и того же ремесла образуют нечто вроде франкмасонства: у них свой условный язык и знаки, по которым они узнают друг друга. Таким ассоциациям приписываются многие бунты и мятежи, и правительство старается отучить их от этого. Мелкий люд не любит таких корпораций. Как и сам феодальный строй, эти корпорации были полезны в Средние века, потому что позволяли торговцам и ремесленникам совместно защищаться. Понемногу пропадали те опасности, которые их породили. И тогда остался только властный и тяжеловесный организм, который обеспечивал самым богатым мастерам несправедливые привилегии. Вот почему в XVII в. всеобщей тенденцией становится обращение к королю с просьбой вмешаться и ограничить всевластие корпораций.
11. Жизнь крестьян трудно описать достоверно. Легенда превратила эту эпоху, вероятно по контрасту с ужасами гражданской войны, в золотой век «с
IX. О том, как Возрождение и Реформация изменили Францию
1. Можно ли говорить, что Возрождение и Реформация оставили во Франции глубокий след? Поверхностный обзор ситуации в стране в 1610 г. заставил бы усомниться в глубоком характере этих перемен. Мы увидели бы короля, ставшего более сильным, чем раньше, заметили бы более быстрое, чем во времена Людовика XI, движение к централизации и абсолютизму и восстановленное влияние католиков. Конечно, протестанты получили Нантский эдикт, но контрреформа действует активно, и в один прекрасный день Нантский эдикт будет отозван. Кажется, что Возрождение побеждено, так же как побеждена и Реформация. Зарождающийся XVII в. заявляет о себе как об эпохе веры и христианской морали. Вольность нравов писателей уже не в моде. Малерб приходит на смену Ронсару. Только три поколения отделяют «Гептамерон» от «Принцессы Клевской» мадам де Лафайет, но какое различие и в нравах, и в общем тоне! И насколько герои Корнеля ближе персонажам героических песен, чем Панург к Брату Жану! Поэтому естественно встает вопрос: не было ли Возрождение во Франции простой интерлюдией, не оказавшей никакого влияния на развитие основной драмы?
Леонард Готье. Вид Парижа в 1607 г. Гравюра начала XVII в.
2. Нет, это совсем не так. Вопреки видимости истинная вера строителей соборов уступила место опасным духовным поискам. В мире, бесконечно расширенном астрономами, Бог становится еще более великим, но гораздо менее близким. Человек предоставлен самому себе. И в своих «Опытах» Монтень показал, что индивид с честью может выйти из борьбы за создание своей философии, а потому Франция никогда не забудет Монтеня. Те, кто будет его опровергать, как, например, Паскаль главным образом, будут вынуждены опровергать его внутри самих себя, ибо отныне он представляет существенную часть всего французского характера. Монтень не отрицает Бога – вовсе нет, – но он помещает Его на «великолепно изолированный» трон и продолжает жить, как если бы Бог не существовал. «Монтень, – восхищенно замечает Сент-Бёв, – это вся природа целиком, но без Благодати». Он предвещает Спинозу с его абстрактным Богом. Для такого человека, как Монтень, ни святой Августин, ни святой Фома не являются властителями умов. Все его ссылки делаются на дохристианский период – на римский и греческий. По имени и по крещению он христианин. Следуя обычаю, он ходит к мессе, но христианство не играет никакой роли в его внутренней жизни. Если христианство и оставило в нем след, то это только привычки в жестах и в языке. Монтень не больший христианин, чем Вольтер, и он гораздо меньший христианин, чем Андре Жид.
3. Таким образом, совершенно очевидно, что Возрождение явилось духовной революцией. Хотя Возрождение рассматривало себя просто как поиск компромисса между античной и схоластической философской мыслью, оно уже в самом себе несло понятие национального самосознания, Французскую революцию, современную науку и мировые войны. Человек XVI в. считает, что суть жизни не изменилась, поскольку он все так же видит короля на своем троне, сеньора в его замке и кюре в его церкви. Но ему неведомо, что теперь король зависит от банкира или от золотого рудника, что и позволяет ему содержать армию и обходиться без помощи феодального дворянства. Ему неведомо, что вскоре войны будут объявляться не для защиты истинной веры, а для защиты независимости среднего класса, а позднее – независимости народных масс. Ему неведомо, что гуманизм приведет к научному агностицизму. Духовную революцию периода Возрождения нельзя приравнивать к Реформации. Главным следствием Возрождения является разрыв между идеей иррационального авторитета и истиной, данной в Откровении. Протестантизм не отрицал Откровения. Он только требовал придерживаться в этом священных книг. В XX в. гуманистическая революция будет угрожать протестантизму в той же степени, что и католицизму. Поэтому Религиозные войны окажутся войнами братоубийственными. Ренессанс и Реформация были в действительности противоположными силами. Правда, гораздо позднее французский протестантизм, ставший, как и всякое меньшинство, либеральным, присоединится к движению Возрождения, но в XVI в. ни один гугенот не мог предвидеть такого превращения. Кальвин был либералом в меньшей степени, чем Брисонне.
4. В политическом плане национальная борьба сменила борьбу феодальную. Королевские браки сохранят значимость (и так будет вплоть до эпохи Луи-Филиппа), но эти личные связи останутся в качестве пережитков. В Средние века, когда экономика была экономикой, ограниченной усадьбой или коммуной, самое большее – ярмаркой, экономические войны были невозможны (вероятно, только за исключением войн за овладение торговлей с Востоком). Национальная экономика Нового времени вовлечет страны в завоевания колоний, богатых драгоценными металлами, а затем – первичным сырьем. Патриотизм зародился во Франции очень давно и окреп во время Столетней войны. Уже начиная с Генриха IV, ни одно чувство не может соперничать с ним в сердце французов. Когда во время Фронды дворянство станет искать союза с иностранцами, тотчас же возникнет народный мятеж. Популярность доброго короля Генриха – это победа патриотизма над фракционностью. Хотя в XVI в. патриотизм еще оспаривается и гугенотами, как, например, Дюплесси-Морне, и католическими «якобинцами» Лиги, фигура короля уже воплощает единство нации, и абсолютная монархия заберет его с собой и в XVII в.
5. Рождение великой литературы, защита и прославление французского языка явились существенными элементами национального единства. Французская элита полностью вжилась в творения гуманистов, и с этих пор она будет стараться подражать совершенству форм творцов Античности. Ни один современный народ не будет придавать такого большого внимания стилю, красноречию, выбору слов. Даже проповедник станет писателем. Франциск I, Генрих IV и их потомки станут писателями-классиками. Долгое время этой общей славы, этого торжества разума и шпаги будет достаточно для объединения всех французов, которые обретут в наслаждении красотой и величием своей страны такую радость, что на два последующих века позабудут вольности Ренессанса. Во времена Генриха IV национальное самосознание достигает своего наивысшего уровня. Республиканские настроения героев Плутарха, хорошо известные благодаря переводу Амио, оставили свой след в произведениях Корнеля, так же как веселые двусмысленные вольности Рабле отзовутся в баснях Лафонтена, но в XVII в. средний французский обыватель будет послушно ходить в церковь по воскресеньям, кричать в сердечном восторге «Да здравствует король!» и терпеливо сносить привилегии дворянства и духовенства. Он никогда не узнает, что во времена его отцов свершилась великая революция человеческого духа.
6. Так что же произошло? А то, что в XVI в. во Франции и в большинстве стран Европы цивилизация, основанная на чувственном опыте, сменила цивилизацию, основанную на истине, данной в Откровении. В тот момент, когда произошло крушение Римской империи и античная философия погрузилась в сон, христианская философия спасла западный мир. Ренессанс подхватил историю духа на том этапе развития, где ее оставили греческие философы. Во внешнем облике Франции еще ничто не обнаруживает перемен, кроме стиля памятников и стихов. Но дело сделано, люди Нового времени будут чаще искать ответа в природе, чем в Библии. Хорошая она или плохая, но эта революция еще не окончена и по сегодняшний день. Она может завершиться либо всеобщим крахом, либо новой формой всемирного государства, научной и гуманистической формой христианства, некой религией разума; либо, наконец, возвратом к Божьему Граду. Роль историка заключается не в том, чтобы судить эту революцию, а в том, чтобы показать ее размах и уже в XVI в. обнаружить ее признаки.
Книга третья
Абсолютная монархия
I. О том, как Людовик XIII и Ришелье упрочили дело Генриха IV
1. Любые меньшинства – это язвы на теле монархии. Генрих IV сделал регентшей королеву Марию Медичи, надменную полную блондинку, довольно красивую, поскольку ее рисовал Рубенс, но чрезмерно самодовольную, властную и не пользующуюся никаким авторитетом. Новому королю было только девять лет. Вечно хныкающий одинокий ребенок, он был передан на руки шталмейстерам, слугам и поварам. Возможно, что мать, не уделяя внимания его образованию, стремилась продлить малолетство сына. Сама она находилась под сильным влиянием подруги детства, своей молочной сестры, которую привезла из Флоренции, Леоноры Галигаи, смуглой и жадной ведьмы. Леонора была замужем за неким фатом Кончини, и эта чета иностранцев в течение нескольких лет управляла королевой-матерью, а через нее и всей Францией. Став маркизом д’Анкром, Кончини добился своего назначения маршалом. «Великие» возражали. Смерть Генриха IV вернула им надежду на превращение Франции в олигархию. «Время королей прошло, – говорили они. – Пришло время принцев и „великих“». Генрих IV, используя свой дар личного обаяния и ловкости, используя ту усталость от гражданской войны, в которой все тогда пребывали, установил королевское единоначалие. Но личное обаяние – это не «рецепт правления», и «мастерство, которое не передается по наследству, исчезло вместе с артистом» (Ж. Каню).
2. Чете Кончини хватило ума сохранить, кроме всем ненавистного Сюлли, прежних министров Генриха IV – «барбонов», а барбонам хватило ума понять, что бессилие меньшинства делало всякую войну нежелательной. Они прекратили кампанию, развязанную покойным королем против Габсбургов, и, чтобы упрочить мир, Мария Медичи решила женить короля, своего сына, на Анне Австрийской, дочери Филиппа III Испанского, правнучке Карла V. Это вызвало негодование среди протестантов, почувствовавших для себя угрозу, но и католическое дворянство тоже не успокоило. «Великие» обоих вероисповеданий создали Лигу и осудили злоупотребления властью со стороны регентства. Сама же страна была настроена против «великих» и выступала за короля; поэтому в 1614 г. идея созвать Генеральные штаты казалась весьма разумной мерой. Людовик XIII, только что достигший совершеннолетия, предстал перед ними в белых одеждах, элегантный и хрупкий. Вереницы кортежей восхитили зевак, но «эти господа из штатов» проявили мало заинтересованности общенациональными делами. Каждый из трех орденов[31] ратовал за свой приход. «Дворянство шпаги» упрекало «дворянство мантии» и требовало упразднения полетты, то есть права на наследование должностей. Основным представителем духовенства был молодой епископ Ришелье из Люсона, прекрасное красноречие которого привело всех в восторг. Нос с горбинкой, тонкие губы, «рыцарские бородка и усы», бледный и худой – его облик производил величественное впечатление. Он требовал, чтобы духовные лица были теснее приобщены к власти. Он говорил: «У них действительно меньше, чем у остальных, личных интересов, которые часто губят дела общественные. Они и не должны иметь личных интересов, потому что соблюдают принятый целибат, и ничто их не переживет, кроме души, которая, не имея возможности копить богатства на земле, побуждает их, служа своему королю и своему отечеству, думать в этом мире только о том, чтобы навечно заслужить на небесах славное и полное вознаграждение…» Это было все равно что предложить свою кандидатуру, и Мария Медичи, которая прониклась восхищением к молодому, бледному и гордому прелату, приняла это к сведению. После острых дискуссий штаты были разогнаны обычным образом: со стен сняли гобелены. Они разъехались, так ничего и не сделав. После себя они оставили стране Ришелье, которого королева вскоре призвала в совет, и совет встретил его благосклонно. Из своего далекого прихода этот великий епископ пристально следил за двором и составил собственные правила для достижения цели. В них он рекомендовал будущим государственным мужам молчаливость, скрытность и уклончивые ответы, подобные «отступлению армии, которое спасает и людей, и снаряжение». Сразу после смерти Генриха IV он понял, что регентша может оказаться ему полезной, и стал предпринимать шаги, чтобы приблизиться к ней. А потом просто нужно было потратить усилия на «увядающую красоту и пылкое сердце» (Ф. Джустиниани). Своим взглядом, который мало кто мог вынести, он зачаровывал ее и, никогда не теряя достоинства прелата, управлял этой королевской волей.
Бракосочетание Людовика XIII и Анны Австрийской. Гравюра начала XV в.
3. Но среди условий решения задачи было одно данное, которым напрасно пренебрегли и регентша, и Кончини, и Ришелье: это был молодой король. В свое время его оставили в обществе слуг и любимого товарища – Шарля д’Альбера де Люиня, красивого малого, который, как и Людовик XIII, обожал верховую езду и охоту. Никто не обратил внимания, что король стал совершеннолетним, следовательно повелителем; никто не задумывался, что он отлично сознавал свои права, что у него был твердый, а если надо, то и жестокий характер. Необщительный, рассеянный, он делал вид, что скучал. Он любил Люиня, боялся женщин и лег в постель своей жены только через пять лет после свадьбы, когда его привел туда все тот же Люинь. Но он умел принимать решения, командовать и ненавидеть. Когда ему надоело наблюдать, как красуется маршал д’Анкр, он отдал тайный приказ одному капитану своих личных гвардейцев.[32] Людовику XIII было шестнадцать лет. «Да, теперь я король!» – заявил он. При дворе это восприняли как гром среди ясного неба. Придворные, подлые по природе, обратились к новому светилу. Ришелье, скомпрометированный связями с Кончини, удалился в свою епархию; Мария Медичи была сослана в Блуа; Леонору Галигаи сожгли как ведьму на Гревской площади. Люинь стал бы повелителем страны, если бы обладал хоть какими-нибудь способностями. Но это был слабый человек, совершенно не разбирающийся в делах. А он оказался в той ситуации, когда требовались редкие способности. В Германии продолжались сражения между католиками и протестантами. Богемия и Венгрия бунтовали против императора. Император взывал к Франции во имя католицизма, в то время как протестанты Германии просили вмешаться, чтобы положить конец проискам Австрии. Чтобы руки не были связаны в европейских делах, нужно было обеспечить мир внутри Франции, где все еще сильная партия королевы-матери вызывала беспокойство у партии короля. Ришелье, став секретарем высочайшей особы при Марии Медичи, многократно пытался вести переговоры по примирению между матерью и сыном, но не добился успеха. В 1621 г. во время похода от краснухи умер Люинь. Король его не оплакивал. Впрочем, он вообще редко плакал. После его кончины Ришелье, освободившийся от врага, получил кардинальскую шапку. Но красное одеяние «имело для него цену только в том случае, если оно превращалось в мундир первого министра».
Робер Нантейль. Портрет кардинала Ришелье. 1657
4. До этого момента Людовик XIII рассматривал Ришелье как беспокойного и опасного прелата, «готового поджечь королевство со всех четырех сторон», и не желал с ним никаких сношений. «Вот человек, – говорил он, – который очень хотел бы оказаться в моем совете, но после всего, что он сделал против меня, я не могу на это решиться». Наконец давление, оказанное Марией Медичи, и личные достоинства кардинала – особенно если учесть, что достоинства в совете встречались совсем нечасто, – вынудили Людовика XIII уступить (1624). Для организации секретной встречи между королем и кардиналом был привлечен таинственный и сильный посредник. Это был отец Жозеф – мистический капуцин, мечтательный и практичный гений, безоговорочно преданный Ришелье, посредник
Ганс Трошель Младший. Гибель маршала д’Анкра. 1617
Жереми Фальк. Портрет Людовика XIII, короля Франции и Наварры. 1643
5. Потому что Ришелье тоже был человеком болезненным, сжигаемым лихорадкой, нервным, часто на грани слез, с непостоянным настроением, суетливым и нетерпеливым. «Он может плакать по желанию», – говорила Мария Медичи. Но на самом деле он испытывал потребность плакать. С раннего детства он отличался меланхолическим нравом. Уже будучи первым министром, он в полном одиночестве вкушал в своей комнате скромную пищу и искал тишины в Шайо и Рюеле. Иногда его «огненная натура» взрывалась кратковременными и страшными приступами гнева. Если он говорил: «Сударь, ваш скромный слуга», то каждый осмотрительный посетитель должен был как можно скорее спасаться бегством. Но этот невротик умел проявлять стойкую волю. «Нужно упорно желать», – говорил он и часто выдвигал против любой критики «бесповоротное упорство человека, который заткнул себе уши». Принципиальное, а не ограниченное упорство. Никогда еще не было такого светлого ума. «Разум должен служить правилом и нормой поведения во всем», – говорил он. Он шел прямо к проблеме и с одного взгляда проникал в суть дела. Кроме ясности, он считал скрытность самым важным качеством государственного деятеля. Кроме высокопреосвященнейшего, он был еще и высокосекретнейший. «Он не делает того, что говорит, и не говорит того, что делает», – перешептывались его враги. Он исповедовал суровость, а не злопамятство: «Если человек подчиняется своему чувству мести, то выдвигать его во власть – это все равно что вкладывать шпагу в руку бешеного». Мало на какого министра так нападали и так клеветали. Он научился спокойно выносить атаки: «Нельзя наносить оскорбления ни одной должности; оскорбления закаляют того, на кого они направлены, и служат славе тех, кому вы хотите навредить». Но если величие министра и человека неоспоримы, то вовсе не верно, что он «создавал» французскую политику. Еще задолго до него многие короли стремились снизить значимость «великих», чтобы придать Франции ее естественные границы и чтобы сдержать австрийский дом. У Ришелье не было широких замыслов или планов, у него был только метод. «В политике, – говорил он, – гораздо лучше руководствоваться необходимостью дел, чем заранее предустановленными решениями», что представляется высшей мудростью любого деятельного человека.
6. «Моей первой задачей было величие короля; второй – могущество королевства». Он поэтапно смог добиться этих целей. Одним из препятствий оказалось наличие во Франции укрепленных протестантских городов и гугенотских армий. Ришелье как кардинал был вполне веротерпимым; Ришелье как государственный деятель не мог допустить того, что вносило раскол в государство. «Надо их ограничить, – говорил он о протестантах, – в том смысле, что каждый подданный должен жить в одном едином государстве, то есть он не может входить ни в какое отдельное объединение и должен зависеть от решений своего государя». Другими словами, все, что он требовал от каждого протестанта, – это быть послушным подданным. Он предпочитал французского гугенота испанскому католику. Но к несчастью, в тот период некоторые гугеноты предпочитали английского протестанта французскому католику. Отсюда возникала необходимость покончить с «хроническим шантажом» Ла-Рошели и с другими укрепленными городами. Ла-Рошель была для гугенотов тем же, чем некогда был Кале для англичан, то есть постоянным плацдармом во Франции. Чтобы помочь протестантской крепости в ее обороне, Бекингем, фаворит короля Англии, дошел до того, что высадился со своей армией на острове Ре. Кардинал осадил Ла-Рошель, одержал победу, и в 1628 г. Людовик XIII торжественно въехал в город. И здесь проявилась мудрая сдержанность Ришелье. Победитель, он заключил мир, способствующий примирению: всеобщая амнистия, свободное отправление культа, никаких конфискаций имущества. Еще через несколько месяцев мир, подписанный в Алеи «эдикт милости», положил конец Религиозным войнам. Протестанты, которые отказались от вооруженного поддержания своей безопасности, в обмен получили все моральные гарантии. Ришелье сокрушил партию, но не культ, и обращение еретиков стало «событием, которого нужно ожидать от Небес, не применяя никакого насилия».
7. Интриги «великих» были не менее опасны, чем происки гугенотов. Король и кардинал и им «укоротили коготки». Был период, когда обе королевы устраивали заговоры против Ришелье, в которых участвовали вместе с ними и Гастон Орлеанский, брат короля, наследник трона, и прекрасная Мари де Роган, герцогиня де Шеврёз (эта фаворитка Анны Австрийской в возрасте двадцати одного года осталась вдовой коннетабля Люиня, фаворита Людовика XIII), и внебрачные сыновья Генриха IV. Покарать королев и Месье было затруднительно, но зато статисты заплатили сполна и за себя, и за главных героев. Шале, Монморанси, Сен-Map лишились своих славных голов. Маршал де Бассомпьер, национальный герой, за ничтожное участие в заговоре Марии Медичи был посажен в Бастилию и оставался там до самой смерти Ришелье, то есть до 1642 г., хотя «был абсолютно невиновен ни в каком преступлении, – говорил он, – и никогда не свершал ни одного поступка, который не заслуживал бы скорее похвалы и награды, чем наказания». Ришелье происходил из дворянской семьи, но он считал дворянство опасным для государства, которое не вело войны, потому что тогда дворянство внедряло воинственный дух во внутреннюю жизнь. Отсюда и суровость эдиктов против дуэлей, за которые Ришелье карал смертью. И тогда аристократия, «не имея возможности обратиться к трагедии, обратилась к галантности». Ришелье говорил, что все политики согласны с тем, что если бы простой народ слишком процветал, то «было бы невозможно удерживать его в нормах предписанного ему поведения… Потеряв отличительную черту своей подчиненности, народ потеряет и память о своем звании. Народ можно сравнить с мулом, который, привыкнув к труду, больше портится от длительного отдыха, чем от работы…» В его глазах предметом забот правительства было не счастье народа, а безопасность государства, без которой не будет ни счастья, ни самого народа.
8. Ришелье казалось, что первым условием для безопасности государства является реалистичная внешняя политика. В Европе продолжались столкновения между протестантами и католиками. Во главе Контрреформации стоял австрийский дом и Испания. Император старался уничтожить немецкие свободы и осуществить к своей выгоде объединение Германии. Протестантские князья оказывали ему сопротивление. Чью сторону должна была принять Франция? Единственный большой друг Ришелье, Франсуа дю Трамбле, отец Жозеф, долго старался убедить кардинала в необходимости организовать нечто вроде Крестового похода, чтобы превратить Европу в христианскую и римскую. Но проницательный ум Ришелье шел дальше внешней видимости. Австрия утверждала, что борется за веру, но на самом деле она боролась только за Австрию. Если бы дом Габсбургов одержал победу над немецкими князьями, если бы он стал доминировать над Германией, Богемией, Нидерландами, Испанией и Италией, тогда он владел бы всей Европой и с независимостью Франции было бы покончено. Но разве французская цивилизация – это не та цивилизация, которая придала католицизму его европейский характер? Не является ли долгом французского министра и римского прелата поддерживать жизнеспособной и сильной родину Крестовых походов и соборов, Жанны д’Арк и Людовика Святого? Возможно, рассуждая подобным образом, сам Ришелье, не сознавая того, оказывался софистом и патриотом в большей степени, чем священником. Во всяком случае, для спасения Франции он решил примкнуть к немецким князьям, чтобы «высказать Испании все, что на сердце». Это была не та политика, которую он хотел бы проводить, но в данный момент она была наилучшей. «Он более тонко, чем кто бы то ни было другой, делал различие между плохим и самым плохим, между хорошим и самым лучшим» (кардинал де Рец).
Михаэль ван Лохом. Людовик XIII, Анна Австрийская и дофин на театральном представлении во дворце кардинала Ришелье. Гравюра первой половины XVII в.
9. В период между 1624 и 1635 г. Ришелье употребил все свое искусство на то, чтобы, не ввергая Францию в войну, натравить на Австрию ее врагов. Дания, а затем Швеция, которых подстрекал Ришелье, пришли на помощь немецким князьям. Лютеранский король Швеции Густав-Адольф получил субсидии для продолжения войны. В конце концов эту политику одобрил даже отец Жозеф: «Такими вещами нужно пользоваться как ядами, малое количество которых становится противоядием, а чрезмерное – убивает…» Чрезмерным оказалась бы протестантская империя, если бы она заменила империю католическую. Ришелье уже заручался гарантиями, продвигался к Эльзасу, вел переговоры с католической Баварией, но в 1632 г. Густав-Адольф умер. Это стало концом шведской гегемонии. В 1633 г. казалось, что армии императора дезорганизованы мятежом генерала Валленштейна, который мечтал создать (ради своей выгоды) такую империю, где все религии были бы равноправны. Ришелье надеялся, что, пока длится этот бунт, Франция без сражений дойдет до Рейна, естественной границы королевства. Его войска проникли в Эльзас. Но всегда случается что-то непредвиденное: в течение двух лет Валленштейн был убит, шведы побеждены, а немецкие князья разбиты при Нордлингене. Испания послала войска в Австрию. Австрия оказалась бы победительницей, если бы Франция не вышла на арену. И тогда Ришелье перестал колебаться. Теперь, чтобы избежать австрийской гегемонии, следовало выступить на стороне протестантов Германии.
Аллегорическое изображение Французского королевства в виде корабля, управляемого Людовиком XIII и Ришелье. Гравюра. 1630
10. Эта война таила в себе опасности. В течение десяти лет Ришелье прилагал усилия к перестройке морского флота Франции, но его сдерживали финансовые трудности. Испанская инфантерия (пехота) была самой грозной в Европе. В 1636 г. Франция была оккупирована и испанцы шли на Корби, их лазутчики добирались до Понтуаза. Все могло бы погибнуть, если бы проявленное мужество не равнялось опасности. Но своей верой в заступничество Провидения отец Жозеф оказал поддержку королю и кардиналу. Они вышли на улицы Парижа. И страна дала солдат и денег. Это был год «Сида»,[34] и великие чувства внушали великие подвиги. Испанец был изгнан. Франция обрела веру в себя. Враги Ришелье пришли в растерянность. В одном из писем Вуатюра вышучивались «те, кто в своей ненависти к правителям ненавидит свою собственную страну, и те, кто ради погибели одного-единственного человека хотел бы погибели всей Франции». И следовал вывод: «Нельзя продолжать ненавидеть человека, который так счастлив, что отомстил своим врагам… Расстаньтесь со своей партией раньше, чем она расстанется с вами». Достоверно, что после 1636 г. Ришелье почти не покидал успех. Его войска продвинулись в Пикардию и Артуа, на юге они заняли Руссильон. В 1642 г. Франция приближалась к Шельде, к Рейну, к Альпам и Пиренеям, то есть ко всем своим естественным границам. Еще один повод для торжества: 5 сентября 1638 г., через двадцать три года после свадьбы, Анна Австрийская наконец подарила Франции дофина. Гастон, герцог Орлеанский, враг кардинала, утратил всякую надежду на наследование трона. А еще через два года свершилось новое чудо: сорокалетняя королева произвела на свет второго сына, и Людовик XIII «выказал еще больше радости, чем после рождения первого, потому что он не ожидал такого счастья – оказаться отцом двоих детей, после того как он так долго опасался не иметь их совсем» («Мемуары» мадам де Мотвиль). Но в ноябре 1642 г. кардинал, который уже давно болел, почувствовал, что умирает. Он так и не увидел мирной Франции, ради которой столько трудился.
11. Священнику, который спросил его перед причастием: «Прощаете ли вы своих врагов?» – он ответил: «У меня не было других врагов, кроме врагов государства». Он говорил искренне, потому что всем пожертвовал в своей жизни ради интересов королевства. При Ришелье восторжествовало чувство национального достоинства. Людовик Святой был человеком, который мог пожертвовать целой провинцией ради идеи. В глазах Людовика XIII и Ришелье величие Франции, которое неразрывно связано с величием короля, является единственной и главной идеей. Величие, но не гегемония. Они вовсе не стремятся установить господство Франции над Европой. Они хотят обеспечить Франции должное место и помешать господству над Европой любой другой державы. Именно по этой причине, а вовсе не из личной ненависти старался Ришелье свалить «громадное дерево австрийского дома»; по этой же причине он был суров с любыми раскольниками, ибо, не имея внутреннего единства, Франция не могла надеяться на внешнюю безопасность. Все историки единодушны в оценке его внешней политики: все ее хвалят и признают, что еще и сегодня она является образцом для французской дипломатии. Но после его смерти внутренняя политика получила разноречивые оценки. Одни обвиняли его в том, что он настолько уничтожил все местные власти и провинциальные свободы Франции, что чрезмерная централизация сделала революцию неизбежной. «Французская монархия, – говорили они, – базировалась на согласии короля с его дворянством, его парламентами и штатами королевства; Ришелье, утверждая, что суверенитет столь же неразделим, как геометрическая точка, проповедуя, что государю принадлежит право как нарушать закон, так и создавать его, разрушил творение наших королей и создал новое правительство, которое оказалось нежизнеспособным». Но другие отвечали, что не Ришелье придумал абсолютизм и что королевство Людовика XIII мало чем отличается от королевства Генриха IV.
12. Вместе с тем совершенно очевидно, что Ришелье хотел абсолютной власти как для короля, так и для самого себя. Он вкусил прелести власти и «полюбил славу больше, чем это дозволяет мораль». Создавая Французскую академию (1635), он мечтал, чтобы Республика Литературы сама осознала свою власть – впрочем, вполне обоснованную – над языком и над произведениями разума. О нем говорили, что он был «наставником французской нации» (Ф. Джустиниани). Он действительно пытался научить французов логике в принятии решений и твердости в их исполнении. Он считал, что французами трудно править, потому что у них «больше сердца, чем рассудка», а потому они одновременно и нетерпеливы, и медлительны. Сколько раз он жаловался на «медлительность Франции»! Но еще во время событий в Корби он понял также, сколь быстры и значительны периоды подъема Франции. Почему же историки приписывают ему еще что-то другое помимо простых и традиционных мыслей? Потому что Ришелье был не просто великим министром – он был еще и превосходным писателем. Ничто не сохраняется во Франции так долго, как совершенство формы. По ясности взглядов и законченности изречений Ришелье в высшей степени был французом. После его смерти французы, ненавидевшие его при жизни, открыли его заново и выразили ему свою признательность.
II. О том, как Фронда стала революцией, но революцией провалившейся
1. Людовик XIII ненадолго пережил Ришелье. Эта двойная смерть поставила под сомнение саму природу Французского государства и королевского абсолютизма. Парламент, униженный кардиналом и охотно предавший бы общественному проклятию его память, искал и почти сразу нашел повод поднять голову. Своим завещанием Людовик XIII сохранил у власти «дух монсеньора кардинала», то есть совет из людей, выбранных Ришелье, которые до совершеннолетия короля-ребенка должны были контролировать регентшу Анну Австрийскую и Гастона Орлеанского, генерального лейтенанта королевства. Анна Австрийская была горделивой испанкой, совсем не злой, но долгое время лишенной нежности из-за безразличия к ней супруга («Королева такая добрая», – говорили о ней). Однако, несмотря на свой безмятежный, невозмутимый и благодушный вид «толстой привратницы» (кардинал де Рец), она была подвержена приступам гнева, и тогда ее голос превращался в пронзительный и визгливый фальцет. Она привела ребенка-короля в парламент и потребовала, чтобы завещание было кассировано и чтобы она стала правительницей без ограничений. Парламент с радостью откликнулся на возможность проявить свою власть и заявил, что «ограничения, наложенные на регентшу, наносят ущерб принципам и единству монархии». Анна получила право сама формировать совет. Чиновники полагали, что она воспользуется своей властью, чтобы до конца уничтожить «дух монсеньора кардинала». Но она удивила всех, избрав первым министром ставленника Ришелье – Джулио Мазарини.
Аллегорическое изображение Анны Австрийской и дофина в окружении фигур Справедливости, Истины и Мира. Гравюра XVII в.
2. Мазарини был итальянцем по рождению, «из мелкой, но благородной семьи». Он был капитаном инфантерии, потом стал (по милости дружбы с понтификом) каноником в Риме, хотя никогда не принимал священнического сана, потом – легатом и нунцием во Франции. Ришелье разглядел в нем ловкого человека, «замечательной изворотливости и хитрости, пригодной, чтобы руководить людьми и забавлять их сомнительными и обманчивыми надеждами». Его сильной стороной было льстить людям, подкупать их, а затем одурачивать. Ришелье был непреклонен и даже суров. Мазарини был сговорчив и не помнил ни об услугах, ни об оскорблениях. «Все увидели, – пишет Рец, – что по ступеням трона, откуда резкий и грозный кардинал Ришелье скорее метал громы и молнии, чем правил смертными, поднимается мягкий и безобидный преемник, который ни к чему не стремится и который находится в отчаянии, что его сан кардинала не позволяет ему жить в смирении, как бы он того желал…» Это была только видимость, но парламент и «великие» поверили, что наступило их царствие: «парламент, освободившийся от кардинала Ришелье, который сильно его унижал, вообразил, что золотой век наступит вместе с тем повелителем, который ежедневно повторял им, что королева хочет править только при помощи их совета. Духовенство, которое всегда являло миру пример подчиненности, проповедовала эту подчиненность под именем послушания. Вот так все вдруг и оказались поклонниками Мазарини…» Все, но особенно королева-мать. Очень добродетельная – или осторожная, – так долго обремененная супругом, который ее не любил, но «в высшей степени наделенная кокетством, присущим ее нации», в свои зрелые годы она вдруг встретила очень красивого мужчину, черные глаза которого ласкали ее, чей исполненный почтения пыл ее забавлял, а тонкое ухаживание не вызывало беспокойства. Каков был характер этой связи? Письма говорят о чувстве более чем нежном. Главное, что очень скоро она уже не могла без него обходиться и всегда поселяла его возле себя, будь то в Пале-Рояль или во время путешествий двора. Дальнейшие события показали, что ее выбор оказался правильным. У Мазарини был совсем иной стиль, чем у Ришелье, и его методы были менее прямолинейны, но он преследовал те же цели и с тем же упорством и сумел передать Людовику XIV государство сильное, как никогда прежде.
3. Для Франции было необыкновенной удачей в момент переговоров, которые должны были завершить долгий период войн, получить своим представителем опытного дипломата. Военная победа была достигнута. В Рокруа (1643) юный герцог Энгиенский (позднее – «Великий Конде») победил «грозную испанскую пехоту». Тюренн, заслужив в Италии свой маршальский жезл, двинулся на Германию. Теперь следовало аккуратно убрать в закрома плоды полученной победы. Мирный конгресс, который, возможно на века, должен был определить судьбу Европы, открылся в 1644 г. Но только в 1648 г. оба Вестфальских договора (в Оснабрюке и в Мюнстере) были подписаны в один и тот же день католическими и протестантскими державами – до этого они вели обсуждения по отдельности. Эти договоры стали триумфом для Франции и для политики Ришелье. Империя вышла из этих войн не просто ослабленной, а совершенно беспомощной. Германия была разделена на 350 независимых государств, каждое – со своей армией и со своей внешней политикой. Были установлены «германские свободы», следовательно Франция была в безопасности. Эти бесчисленные государства никогда не смогли бы договориться, чтобы вести войну против Франции, а Франция всегда могла бы найти среди них союзников. Имперский сейм сохранялся, но он должен был принимать свои решения единогласно, а это на практике означало, что он никогда не примет ни одного. Франция получила в полную собственность Эльзас. Принцип
4. Если бы мы не знали об извечном невероятном невежестве народов в области внешней политики, то могли бы подумать, что этот дипломатический триумф обеспечит триумф и министру, который его добился. Но ничего подобного не произошло. Ни на кого не клеветали больше, чем на Мазарини. Против него выдвигались самые постыдные и самые глупые обвинения. Он знал об этом: «Против меня ведутся россказни, из которых следует, что я сговорился с турком и что я отдал бы ему Европу, если бы только мне не помешали… Сегодня утром один торговец объявил, что это настоящий позор… что я получил в Вене двадцать девять миллионов и что парламент это уже обнаружил…» В 1648 г. Париж был на грани восстания. Почему? Да потому, что Францией управляли два иностранца: испанка и итальянец; потому, что не хотели больше кардинала – «главного министра», потому, что финансы были скудны, налоги возрастали, а ренты с ратуши не были уплачены; и, наконец, потому, что идея революции в это время носилась в воздухе, потому что неаполитанцы успешно восстали против своего короля, а англичане своему королю собирались отрубить голову. Подражание – это сильный довод в жизни нации, существует мода как на бунты, так и на убийства. Даже слова могут оказать влияние. Парижский парламент не имел ничего общего с лондонским парламентом, который был представительным собранием, тогда как парижский – сборищем наследственных чиновников. Но оба социальных института носили одно и то же название. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у парижских парламентариев и у их первого президента определенные мысли. Эти чиновники обладали своими добродетелями: честностью, смелостью и культурой. Воспитанные на классиках, они охотно рассуждали о республиканских свободах. Но они держались за свои должности, за свое имущество, за весь импозантный ритуал церемоний. Это делало их революционерами-консерваторами. То же самое происходило и с теми, кого называли «значительными людьми», – крупными сеньорами и дамами, для которых романтическое восстание добавляло пикантности в распутство их любовных связей. «Герцог де Бофор взял себе в голову, что он может править, – говорит Рец, – на что он был способен не более, чем его камердинер…» А Ларошфуко говорит: «Он создал клику… которую назвал „значительными“… Они условились быть врагами кардинала Мазарини, сделать всеобщим достоянием воображаемые добродетели герцога де Бофора и оказывать ему фальшивый почет, за распространителей которого (они) себя выдавали…» Поведение населения Парижа было гораздо более агрессивным: оно ощущало свою силу, боялось Мазарини гораздо меньше, чем Ришелье, и к тому же обрело вождя в лице прелата-демагога Поля де Гонди (позднее – кардинал де Рец), прекрасного писателя, но амбициозного циника, упорно враждебного Мазарини. «Опуститься до малых сих, – говорил Гонди, – это самый надежный способ сравняться с великими». Коадъютор архиепископа Парижского, своего дяди, впавшего в детство, Гонди занимал прекрасную позицию, с которой легко было выдвинуться в первый ряд.
Робер Нантейль. Кардинал Мазарини в собственной картинной галерее. Гравюра с живописного оригинала Пьера ван Шуппена. 1659
5. Эти объединенные силы едва не поставили монархию на грань гибели, и их последовательные возмущения являлись чем-то вроде прообраза Французской революции. Они получили название череды «Фронд»,[36] потому что камни летели в окна кардинала-министра
6. Но народ был неудовлетворен. Он хотел, он требовал, чтобы его освободили от «Мазарана». Двор сбежал в Рюель. Он оказался бы в большой опасности, сумей его враги объединиться, но была ли у них какая-нибудь общая идея? Чиновники парламента требовали традиционных свобод для королевства и контроля над налогами. Фрондеры из дворянства устремились на борьбу за возвращение утраченных привилегий и старались расстроить все сделанное Ришелье. Народ, поднятый принцами и чиновниками – «отцами народа», – перестал им верить. Мадам де Шеврёз «не знала других забот, как нравиться своему любовнику». Конде поддерживал двор в военном положении. Тюренн, погубленный прекрасными глазами мадам Лонгвиль, выступил против короля и вел переговоры с испанцами. Вмешательство испанцев привело в ужас всех, кто еще сохранял остатки патриотизма и здравого смысла. Сам Гонди осознал, что все «это походило на крестный ход Лиги». Армия Тюренна покинула своего генерала. Парламент, справедливо шокированный созданием испанского союза, от которого несло изменой, решил вступить в переговоры с королевским двором. Но народ все еще угрожал убить всякого, кто будет настаивать на переговорах «до того, как Мазаран покинет королевство». Однако восторжествовала твердость первого президента Моле. Он открыто появился перед бунтующими. «Двор не прячется», – провозгласил он. На конференции, которая открылась в Рюеле, согласие было найдено. Мазарини мог бы диктовать свою волю, но он предпочел купить поддержку ценой уступок, от которых твердо решил отказаться впоследствии. Вся первая Фронда была одним долгим Днем обманов.
Поделиться книгой: