Помоги проекту - поделись книгой:
7. Франциск I и «Маргарита Маргариток»[26] по мере сил сдерживали религиозную нетерпимость. Генрих II, обладавший более мрачным характером, жил в постоянном страхе, что лютеранское движение будет распространяться. Тайные сборища происходили даже в Париже. Несмотря на смертельную опасность, на них присутствовали и знатные дамы, и университетские профессора. Экономическое положение страны благоприятствовало этому духовному бунту. Приток драгоценных металлов, поступающих из новых испанских колоний, все больше взвинчивал цены. В период роста цен, хотя страна и процветала, рабочие с фиксированной заработанной платой и фермеры-арендаторы оказались в стесненном положении. А отсюда возникает недовольство с двух сторон – пролетариата и аристократии. В итоге экономические проблемы влияют на духовные. Недовольный человек восприимчив к ереси. Обеспокоенный Генрих II в 1549 г. учреждает в парижском парламенте «Огненную палату», уполномоченную наставлять против ереси, ставшей «общественной чумой». Эдикт был радикальным: треть имущества еретиков отходила доносителям (награда за клевету); было запрещено продавать или держать книги еретиков (награда за нетерпимость); всякий еретик мог быть приговорен к смертной казни (награда за жестокость) и, наконец, судьи должны были быть проверенными – необходимое оружие в арсенале тирании, ибо и сами судьи были затронуты новыми идеями. Уголовная палата парламента уже никого больше не приговаривала. Принцы крови – Наваррский, Бурбон, Конде, семейства Колиньи, Шатийонов, Андело также были не чужды этим идеям. В 1559 г. во время торжественного заседания парламента наиболее отважные судьи заявили, что нельзя отрицать существования злоупотреблений в Церкви. Генрих II, разъяренный тем, что нашлись судьи, «отошедшие от веры», заявил, что «увидит собственными глазами, как их сжигают». Но в один из этих глаз попало копье Монтгомери, лишив тем самым короля этого прекрасного зрелища.
Рене Буавен. Жан Кальвин в 53-летнем возрасте. 1562
8. До сих пор еретики оставались просто реформаторами, остававшимися католиками. Для открытого мятежа нужна была доктрина и организация: Кальвин дал и ту и другую. Французы, прежде чем принять новую теологию, требовали, чтобы она была понятной. Кальвин предложил им доктрину столь же французскую, сколь доктрина Лютера была немецкой. Кальвин, сын прокурора из Нуайона, опубликовал в 1536 г. «Наставление в христианской вере» и в том же году перебрался в Женеву, свободный имперский город, который принял реформу, как и конфедерации Фрибурга и Берна (жители конфедераций назывались
9. Доктрина Кальвина была суровой. Человек проклят со времен грехопадения Адама. Древний Адам живет в каждом из нас и вызывает наши пороки и преступления. Распятый Иисус искупил не всех людей, а только тех, кто своей верой распинает в себе древнего Адама. Но чтобы обладать такой верой, нужна благодать. Каждый человек заранее обречен либо на спасение, либо на вечное проклятие. Делами нельзя искупить спасение; дела служат доказательством, что этот человек уже наделен благодатью. Мирской результат этой догмы парадоксален: кальвинист оказывается ввергнутым в активную жизнь. Действительно, зачем раздумывать о себе самом? Нельзя изменить Божье предначертание. Но, достигая успеха в делах, можно доказать, что ты принадлежишь к избранным. Эта удивительно практичная сторона кальвинизма нравится части французской буржуазии. Образованные люди тоже склонялись к кальвинизму: это были профессора, врачи, адвокаты, мелкие священники и послушники и та часть дворянства, которая, лишившись своего состояния по Конкордату 1516 г., полная обид на Рим, создала «отделения действия» (Дж. Э. Нил) движения гугенотов. Это оказалось особенно действенно в Лионе, связи которого с Женевой были традиционными, в Нормандии, Лангедоке и в долине Роны. Париж оставался в своем большинстве католическим. Так как военная организация дублировалась организацией религиозной, то партия гугенотов быстро превращается в государство в государстве, а потому становится вполне понятным беспокойство французских королей.
10. Французские короли веками боролись за то, чтобы помешать Католической церкви приобрести в королевстве слишком большой авторитет. Они положили конец гегемонистским устремлениям сильных пап Средневековья, одержали победу в вопросе инвеституры, вынудили принять сначала Прагматическую санкцию, а потом Конкордат и получили свою львиную долю от церковных богатств. Они не могли потерпеть, чтобы под предлогом религиозных реформ аристократическая партия попыталась бы разделить королевство политически. Потому что уже очень скоро появилась целая школа гугенотов-публицистов, которые отрицали абсолютную королевскую власть. Настоящие «республиканцы» выискивали у Плутарха примеры священных восстаний против тиранов. Такая пропаганда оказалась бы очень опасной для монархии, если бы народ ей внял. Но французские крестьяне, вопреки тому, что произошло в Германии, остались верны своему традиционному католицизму. Во Франции протестантизм был – и в некотором смысле остается – уделом либеральной полуаристократической элиты.
VI. О том, как Религиозные войны разделили и разорили Францию
1. Дефицит, ересь плюс меньшинство – это очень опасное сочетание. Обстановка в стране, полученная в наследство от Генриха II, была взрывоопасной. Итальянские войны обременили королевство долгами. Долг Франции достигал сорока миллионов ливров, взятых под чрезмерные проценты. Для выплаты этих процентов необходимо было повышать талью и продавать должности – две непопулярные меры. Страна нуждалась в надежном мире, в крепкой власти. Но кто еще обладал достаточной силой, чтобы отдавать распоряжения? Новый король, Франциск II, был пятнадцатилетним ребенком – золотушным, прыщавым, страдавшим аденоидами. Мать, королева Екатерина Медичи, крупная мужеподобная женщина, рассудительная и стремящаяся к всеобщему примирению, обладала умом политика, но не государственного деятеля. «Бог обременил меня тремя малолетними детьми и страной, раздираемой распрями», – писала она своей дочери, королеве Испании. Хотя она была полна решимости бороться за своих сыновей, но, будучи простолюдинкой и к тому же иностранкой, вынужденно соблюдала осторожность. Три партии оспаривали власть: 1) партия Бурбонов, принцев крови, которые тотчас наследовали бы трон, угасни род Валуа. Во главе этой партии стояли Антуан де Бурбон (через свой брак с Жанной д’Альбре – король Наваррский) и его брат принц Конде; 2) Гизы, лотарингские принцы, звезда которых взошла после того, как из их дома вышли королева Шотландская (Мария де Гиз) и королева Французская (Мария Стюарт),[27] а также герой войны (Франсуа де Гиз); 3) и, наконец, Монморанси, верные короне, но соперничающие с де Гизами. У Анна Монморанси, королевского коннетабля, было трое племянников-гугенотов, среди которых уважаемый и почтенный адмирал де Колиньи; Гизы были фанатичными и непримиримыми католиками; Антуан де Бурбон собирал гугенотов при своем дворе в Нераке, потому что, после того как коннетабль де Бурбон попал в немилость, семья пребывала в оппозиции, а также еще и потому, что он был под сильным влиянием своей тещи Маргариты Наваррской, этой «Маргариты Маргариток».
2. Когда юный король женился на своей племяннице Марии Стюарт, Гизы получили рычаг управления, и поэтому они предполагали, что это удобный случай, позволяющий им окружить несовершеннолетнего Франциска II теми советниками, которых выберут они сами. Народ Франции встал на сторону Гизов «с той поспешностью, которая всегда влечет его к тем, кто в данный момент выражает его устремления» (Г. Аното). И они тотчас же превратились в «людей, ниспосланных Провидением», – призванных самим Господом на защиту католической религии. Особенно популярен был Франсуа, настоящий солдат, кардинал Лотарингии, подлинный глава партии, «диктатор, папа и король в одном лице». Антуан де Бурбон, первый принц крови, имел, вероятно, все права на регентство, но, видя, что толпы полностью «огизованы», счел более разумным затаиться. В начале этого правления гугеноты предпочитали вести себя как покорные подданные, «лишь бы только оставалась единой суверенная Божественная империя», но Гизы и их друзья-экстремисты хотели очистить государство от ереси. Своими насильственными действиями они довели сторонников реформы до мятежа. «Меры воздействия (Гизов), откровенно склонные к тирании угрозы по отношению к самым знатным людям королевства, самоотстранение принцев и крупных сеньоров, коррупция среди главных лиц правосудия, склоняющихся к преданности главным правителям (Гизам), финансы королевства, произвольно распределяемые по их приказанию, как, впрочем, и должности, и бенефиции, – короче говоря, их жестокое и само по себе незаконное правительство вызывало против них необыкновенную ненависть… В результате каждый был вынужден думать о себе самом, и многие начали объединяться вместе, чтобы быть готовыми к справедливой борьбе для восстановления бывшего и законного правительства королевства» (Т. де Без).
3. Вот так и случилось, что интересы «государственных гугенотов» сомкнулись с интересами религиозных гугенотов. «Недовольные» всех сортов, видя, что они подвергаются преследованиям, решили освободиться от Гизов. По всей стране было много солдат, а мир, заключенный в Като-Камбрези, еще прибавил ветеранов, находившихся не у дел. Теологи Реформации одобряли заговор, если только он поддерживался принцем крови. Они находили в Библии множество примеров таких заговоров. Было решено, что отдельные вооруженные отряды сойдутся в Блуа и Амбуазе и захватят двор. Но Гизы получили об этом предупреждение, заговор был раскрыт, а заговорщики арестованы. Зубцы замка Амбуаз покрылись повешенными. Жан д’Обинье, проезжая по тем местам, сказал своему восьмилетнему сыну Агриппе: «Эти палачи обезглавили Францию… Нельзя, дитя мое, чтобы вслед за моей твоя голова тоже слетела с плеч, потому что нужно будет мстить за этих благородных вождей…» Таким образом, вызревала непримиримая наследственная ненависть. Сам Конде впал в беспокойство, когда наступила неожиданная развязка: Франциск II, болезненный и страдавший хроническим отитом, вдруг слег в горячке. Какой удар для Гизов! Кардинал умножил процессии с мольбами к Небу о выздоровлении короля; генерал угрожал перевешать всех врачей, если король умрет. Но смерть никого и ничего не боится. Франциск II скончался. Гизы потерпели неудачу.
Неизвестный художник итальянской школы. Екатерина Медичи с детьми – Франциском, Карлом, Генрихом и Маргаритой. Около 1561
Карл IX и королева Елизавета Австрийская. Миниатюрный портрет из молитвенника Екатерины Медичи. Между 1572 и 1575
4. Новому королю, Карлу IX, было десять лет. Он был стопроцентным Валуа, то есть тщедушным, приятным в общении эстетом и лентяем. На этот раз требовалось назначить регентство; Екатерина Медичи добилась регентства для себя самой, угрожая Гизам Бурбонами, а Бурбонам – Гизами и призывая все партии к успокоению. Понимая, что не обладает нужным авторитетом, она улыбалась обоим лагерям враждующих. Она не преуспела на этом пути, а потому прибегла к хитрости; едва ей это удалось, как она столкнулась с проблемой авторитета Генриха Наваррского. В 1560 г., впервые после 1484 г., Генеральные штаты королевства собрались в Орлеане. Канцлер Мишель де Лопиталь очень благородно призывал к примирению. Он выступал за национальный собор, который смог бы дать всем французам единую веру: «Мягкость может сделать больше, чем строгость… Отбросим все эти дьявольские слова, названия партий, группировок и бунтовщиков: лютеране, гугеноты, паписты; не будем забывать, что мы христиане!» Екатерина разрешила Колиньи, Конде и их семьям отправлять религиозные культы в своих жилищах. Католики и парламент упрекали ее в излишней снисходительности; папа запретил созыв национального собора. Екатерина заменила его «диспутом», прошедшим в 1561 г. в Пуасси. Сама идея, что вопрос веры может быть разрешен в публичных дебатах, казалась странной, но Лопиталь искренне в это верил. Умные люди всегда склонны верить, что все человечество им подобно, в чем и выражается недостаток их ума. Обмануть их ожидания берет на себя сама жизнь. Канцлер открыл диспут речью, в которой сказал, что гражданская война ослабит страну, что нельзя принуждать к тем или иным религиозным убеждениям, что реформа Церкви позволила бы объединить всех христиан, – то есть эти предложения были слишком очевидно справедливыми, чтобы могли оказаться действенными. Теодор де Без сдержанно защищал доктрину Кальвина. Кардинал Лотарингский возражал. Через несколько дней было принято решение создать комиссию по поиску компромисса, которого она так и не нашла, и дело осталось без завершения.
5. Но Екатерина не отказалась от мысли возможного примирения между двумя формами единой христианской веры. С мужественным упорством она удерживала при дворе и Теодора де Беза, и Колиньи и старалась обеспечить относительную толерантность в отношении гугенотов, но в то же время не очень раздражать и католиков. Ее эдикт от 1562 г. позволял реформаторам проводить свои собрания в предместьях городов и запрещал представителям обеих партий носить оружие. Но «принципиальные вопросы не могут быть разрешены беспринципными посредниками» (Дж. Э. Нил). Как можно договориться по вопросу о вечном спасении? Как можно согласиться, что то, что предстает как истина в предместье города, оказывается ошибочным в самом городе? Впрочем, дело не ограничивалось только национальными рамками. Даже если бы каким-нибудь чудом Екатерине и удалось бы примирить Гиза и Колиньи, то Рим и Женева все равно противостояли бы друг другу. Среди католических и протестантских масс бытовало твердое убеждение, что всякая толерантность – грех. В Париже толпы католиков поджигали дома реформистов. На юге разъяренные гугеноты нападали на католические церкви. Потерявшая надежду католическая знать уже подумывала, как бы избавиться от Екатерины, которая, испугавшись, обратилась к Колиньи с вопросом, какими силами могли бы располагать гугеноты для защиты монархии. Это уже был призыв к гражданской войне. Но по сути обе партии и стремились к такой войне; одни видели в ней возможность удовлетворить свою ненависть, другие – повод для грабежей. Каждый «наводил блеск на свои ратные доспехи». В марте 1562 г. герцог де Гиз, который проходил со своими воинами через город Васси, услышал там гугенотскую проповедь. В возникшем сражении 23 правоверных (гугенота) были убиты, 130 ранено. Эта драма, которую католики окрестили «инцидентом», а гугеноты – «побоищем в Васси», стала искрой в пороховом погребе. Конде призвал к оружию гугенотов. Гиз двинулся на Париж, который приветствовал его криками «Да здравствует Гиз!», потому что уже никто не кричал «Да здравствует король!». Возле ворот Сен-Дени прево купцов приветствовал Гиза, называя его «защитником веры». Политика примирения полностью провалилась.
6. Итак, неизбежность гражданской войны. Она началась при сильной поддержке обеих сторон из заграницы. Филипп II подстрекал и поддерживал католиков, Елизавета Английская подбадривала гугенотов. Лучшие представители обоих лагерей долго колебались, прежде чем призвать иностранные войска. Затем страсти овладели ими, и они рекрутировали под свои знамена швейцарцев, испанцев и немцев. Наемники терроризировали сельскую местность. Дороги были наводнены бродягами, которые имели какое-то отношение к армии. Яростно сражавшиеся французы были людьми, принадлежавшими к одной и той же нации, к одному и тому же классу, а часто – и к одной и той же семье. Иногда они с отчаянием вспоминали об этом. «Каждый, – говорит Ла Ну, – вспоминал в глубине души, что эти приближающиеся люди были французами, среди которых могли быть их родственники и друзья, и что через час они должны будут убивать друг друга, и это повергало их в ужас…» С пленниками благородного происхождения обращались достойно. Франсуа де Гиз делил свою постель с Конде. Но эта доброжелательность сохранялась только в отношениях между главарями. Противоборствующие армии были малочисленны, не более 80 тыс. человек; они грабили, резали, насиловали с веселым неистовством партизан. Нужно читать Монлюка, чтобы понять весь жестокий цинизм этой эпохи. Вначале, возможно, они и сражались из религиозных соображений, но очень скоро стали сражаться ради чистого удовольствия. Екатерине Медичи повезло, потому что быстро исчезли персонажи, возглавлявшие партии. Антуан Наваррский был убит, Монморанси и Конде захвачены в плен, Гиз заколот неким Польтро де Мере, дворянином-гугенотом, которого вслед за тем четвертовали на Гревской площади. Смерть Гиза была опасна для будущего своими последствиями, ибо католики считали Колиньи ответственным за это убийство. Адмирал же, как всякий невиновный человек, очень плохо защищался. Чтобы оправдаться, он написал письмо королеве-матери, но окончил его словами: «Но не думайте, Мадам, что изложенные мной мысли вызваны сожалением о смерти Франсуа де Гиза; я полагаю, что для королевства, для Божьей Церкви и для меня лично – это самое великое благо, которое могло только случиться…» На что Брантом заметил: «Многих удивило, как это он, столь выдержанный и скромный в своих речах, мог такое изречь…» В 1563 г. общая усталость привела к некоему подобию ненадежного мира. Никто не сомневался, что он не будет продолжительным. Католики чувствовали, что они сильнее, гугеноты оставались в своих убежищах, таких как Ла-Рошель; и с обеих сторон наслаждение ненавистью преобладало над усталостью от сражений.
7. Вслед за тем наступает период дикой смуты. Королевство предано огню и мечу. Следует война за войной. Ощущается нехватка хлеба. «У каждого своя шайка». Гугеноты изгнаны из Парижа, католики – из Нормандии. На юге разоряются соборы и монастыри. Повсеместно раскол проходит через семьи. Фанатизм узаконивает убийство, бандитизм оправдывается верой. Все утверждают, что подчиняются только требованиям своей веры, а на самом деле – своим прихотям. «Вот такими действиями народ и приучал себя к непочтительности по отношению к магистрату». Как только партия подменяет собой государство, а чувство мести – законы, так сразу погибает цивилизация. Екатерина поочередно обращается то к Испании, то к Англии. Она пытается нравиться сразу всем, а это равносильно предательству. Она спешит в Байонну, чтобы встретиться с герцогом Альбой. И гугеноты тотчас начинают опасаться создания оси Париж – Мадрид, а Колиньи начинает подготавливать похищение короля. Екатерина-родительница охвачена страхом, и борьба возобновляется. Генрих Наваррский, сын короля Наварры и пылкой Жанны д’Альбре (внук «Маргариты Маргариток»), стал династической главой гугенотов, политической главой которых являлся Колиньи. После долгой череды кровавых побед католиков Колиньи удачно отводит свои войска на юг, набирает там новое пополнение, идет на Париж и начинает управлять двором. Сен-Жерменский мир (1570) связан с влиянием новой партии – партии политиков, или умеренных католиков, «которые предпочитают, – с презрением говорят истинные верующие, – спасение королевства спасению своей души». Кардинал Лотарингский и Гизы покидают двор; там водворяется адмирал де Колиньи. «Кончили тем, – говорит Этьенн Паскье, – чем следовало бы начинать». Но ничего на самом деле не было кончено. Екатерина, чтобы скрепить мир, решила отдать свою дочь Маргариту в жены Генриху Наваррскому, а своего сына, герцога Анжуйского, женить на Елизавете Английской. Два протестантских союза! «Мы надеемся, – говорила она, – на больший покой в нашей стране, чем это было до сих пор».
8. Обманчивые надежды. Резня была совсем рядом со свадьбами. Когда в 1572 г., к великому негодованию и ужасу католиков, был решен вопрос о браке Генриха Наваррского, Колиньи стал неосмотрительно торжествовать победу. Теперь он стремился изменить союзы: вести войну с Испанией и заключить мир с Англией. Но Елизавета не высказывала энтузиазма; Екатерина боялась испанской армии и чувствовала, что Франция, католическая в своем большинстве, осудит
9. В этот момент руководители гугенотов собрались в Париже для празднования свадьбы Генриха Наваррского. Естественно, что покушение на Колиньи их разгорячило, а резкие высказывания привели горожан в отчаяние. Торговцы позакрывали лавки, ополчение приготовилось. «Эта свадьба окрасится кровью», – угрожающе говорили парижане. 23 августа Екатерина призналась сыну в той роли, которую она сыграла в этом деле, и заявила, что она, а вместе с ней и король погибнут, если не доведут дело до конца. Она имела в виду полное избиение гугенотов. Как пишет граф де Таванн, Карл IX колебался: «Король Карл был очень осторожным, но он всегда безоговорочно подчинялся королеве-матери; видя, как далеко зашло дело, он поспешно принял решение встать на сторону своей матери… и через католиков защитить свою персону от гугенотов, хотя и выражал крайнее сожаление, что не сможет спасти Колиньи…» 24 августа, в 1 час 30 минут ночи святого Варфоломея, набат церкви Сен-Жермен-л’Осеруа дал сигнал к началу резни. Списки были составлены заранее, чтобы никому не удалось ускользнуть. Сам Гиз отправился к адмиралу, который героически принял смерть. Только в Париже в ужасных мучениях погибло 3 или 4 тыс. гугенотов; в провинции, особенно в Лионе и Орлеане, погибли еще тысячи. Среди них можно назвать наиболее громкие имена: не пощадили даже Ларошфуко и Комона Лафорса. «Париж был похож на город, взятый приступом», – говорит Таванн. «Когда кровь перестала литься, начались грабежи… Погибли принцы и сеньоры, погибло столько же дворян, лучников, гвардейцев, сколько и всех прочих людей, а народ, принимавший участие в резне, грабил, и разорял, и убивал на улицах…» Избежать смерти удалось только принцам крови – Генриху Наваррскому и Конде, но и они оказались пленниками в Лувре, и «им предложили сменить религию». За границей Елизавета Английская облачилась в траур, Филипп II послал во Францию свои поздравления: «Это одно из самых радостных событий всей моей жизни…» В Риме папа Григорий XIII исполнил
Генрих III Наваррский и его супруга Маргарита Валуа. Миниатюрный портрет из молитвенника Екатерины Медичи. Между 1572 и 1575
10. Резня не является решением вопроса, особенно когда у обезглавленного тела есть запасные головы. «Религия» могла потерять 5–6 тыс. своих предводителей, но все же она сохранила армию решительных последователей. На юге пасторы и оставшиеся верными гугеноты организовали сопротивление. На ассамблее в Милло (1573) реформаторы создали настоящий управленческий аппарат. Члены Союза принесли клятву подчиняться
Франсуа Дюбуа. Избиение гугенотов в Варфоломеевскую ночь. Между 1572–1584
11. Новый король, Генрих III, обладал странным и волнующим очарованием. Высокий, худощавый, элегантный, приветливый, насмешливый, он славился умом и врожденным либерализмом, но никому не внушал уважения. Его женственные манеры, его браслеты и ожерелья, его любовь к духа́м неприятно поражали, но еще большее неприятие вызывали его подозрительные «миньоны» с чересчур «красивыми плоеными воротниками» и слишком красивыми брыжами (воротниками). Когда же стало известно, что для некоторых праздников он переодевается в женское платье, то его начали называть Содомским принцем. Рядом с ним мужественный Генрих де Гиз, прозванный Меченым,[29] выглядел для католиков вполне желанным главой. И он нравился им еще больше, так как их раздражало, что после побега Генриха Наваррского Генрих III сделал еще один шаг в политике умиротворения гугенотов. По «Миру брата короля» (1576) гугеноты получали право на надежные места, на свободу культа, право на занятие любых должностей. И это всего через четыре года после Варфоломеевской ночи! Это было уму непостижимо. Но правда заключалась в том, что казна была бедна, что никто не одолжил бы французскому королю даже «на что пообедать» и тем более не одолжили бы денег на ведение войны. В связи с этой несостоятельностью королевства появилась идея создания лиги, которая восстановила бы авторитет Церкви и главой которой стал бы Генрих де Гиз. С 1577 по 1584 г. католики и гугеноты с ненавистью и подозрительностью следили друг за другом.
12. В 1584 г. скоропостижно умер «от грудной болезни» герцог Анжуйский, младший брат короля, последняя надежда католиков. Так как Генрих III не имел детей и не было никаких шансов, что они у него появятся, то наследником по праву первородства становился отныне Генрих Наваррский, еретик! Странная ситуация, когда король даже не может быть помазан. Генрих III, надежная поддержка соблюдения законности, признал своего наваррского кузена заранее назначенным наследником, но потребовал, чтобы тот обратился в католицизм. Наваррец ответил, что это вопрос совести. Тогда Гизы стали искать иного короля. Да почему бы и не один из Гизов? Генрих Наваррский (потомок сына Людовика Святого) был кузеном Генриха Валуа только в двадцать второй степени родства. Недобросовестные составители генеалогий были готовы доказать, что герцогский дом Лотарингии (младшей ветвью которого были Гизы) имел своим основоположником Лотаря, сына Карла Великого. Другие поддерживали кандидатуру старого кардинала де Бурбона, дяди Генриха Наваррского. Однако значительная часть Франции была настроена против Лиги. Повсюду множились памфлеты. Заграница, чуя поживу, вмешивалась в эту французскую междоусобную ссору. Филипп II обещал Лиге солдат, Елизавета требовала возвратить Кале и Гавр. Двор лавировал между всеми. Екатерина умоляла своего наваррского зятя вновь обратиться в католичество. Тот очень благоразумно мешкал, потому что растерял всех своих сторонников и оставался в полной зависимости от своих врагов. Генрих III, которого все презирали и ненавидели, вынужден был склониться перед требованиями Лиги и Гизов. В 1585 г. он сдал все позиции. Десятью годами раньше он объявил веротерпимость по отношению к протестантам, теперь он ее отменил. Раньше он обозначил безопасные места для протестантов, теперь он их тоже отменил. Впрочем, он делал все это весьма неохотно, потому что понимал, что эти меры приведут к войне, денег на которую у него не было.
13. Эта война получила название «войны трех Генрихов» (Генрих III, Генрих Наваррский и Генрих де Гиз), но на самом деле Генрих III и его мать продолжали играть неблагодарную роль посредников, что вызывало к ним презрение со стороны членов Лиги. «Невозможно, чтобы в этом фарсе, где участвует столько действующих лиц, не нашелся бы кто-нибудь, внушающий доверие», – писала когда-то Екатерина французскому послу в Испании. Теперь же она говорила: «В течение двадцати или тридцати лет мы применяли прижигания, полагая, что так можно уничтожить бытующую среди нас заразу, и мы на опыте убедились, что эти насильственные меры послужили только к ее распространению…» Париж, доведенный до фанатического состояния проповедующими монахами и герцогиней де Монпансье, сестрой Гизов, этой амазонкой от Лиги, готов был объявить неповиновение королю. В мае 1588 г. Генрих III запретил Генриху де Гизу въезд в столицу. Меченый явился в столицу один, в сопровождении только восьми или девяти человек. Город принял его с такой радостью, что он едва не был задушен в объятиях. Толпа бросала ему цветы; женщины, стоя на коленях, целовали его плащ. Толпа кричала: «Да здравствует Гиз!» Он надвинул пониже свою широкополую шляпу (и неизвестно, не посмеивался ли он под ней втихомолку) и отвечал с притворной скромностью: «Друзья мои, это уж слишком… Лучше кричите: „Да здравствует король!“» Генрих III пришел в ярость, ввел войска в Париж и решил оказать сопротивление. Город ощетинился баррикадами, студенты пошли на Лувр, женщины бросали из окон камни в королевских солдат. Гиз оказался хозяином положения. «Нельзя более медлить, – говорили ему самые главные представители Лиги. – Пойдем в Лувр за сиром Генрихом!» Гиз упустил и момент, и короля. Он вскоре пожалел об этом. «„Нужно быть или Цезарем, или никем“ – вот что признал наконец герцог де Гиз, но признал он это слишком поздно (П. Этуаль).
14. Генрих сумел покинуть столицу и укрыться в Блуа, но он потерял Париж, где царил теперь Гиз, и когда король созвал Генеральные штаты, то констатировал, что вся Франция поддерживала врагов. Он уступил, смирился, но внимательные наблюдатели подумали, что приближается «день кинжалов».
15. Варфоломеевская ночь не уничтожила само дело; но и убийства в Блуа не тотчас расстроили Лигу. Как раз наоборот, Париж восстал против «тирана», которым проповедники называли теперь «Генриха III, некогда бывшего королем Франции». Лига отказалась войти в сношения с «сиром Генрихом Валуа». Ярость духовенства, входящего в Лигу, достигла уровня психоза. В Париже процессия из ста тысяч человек погасила по данному сигналу все зажженные свечи и разразилась криками: «Вот так угаснет по слову Господа весь род Валуа!» Но какими бы устрашающими ни выглядели эти потрясения, это были уже конвульсии чудовища, раненного в голову. Без Гизов и без их популярности Лига могла только слабеть «и тяжестью своей беспомощной агонии вызвать усталость в королевстве» (Г. Аното). Генрих III обосновался в Туре, и, так как его покинули католики, он решительно призвал своего наваррского кузена. Между обоими родственниками было заключено перемирие, и они вместе осадили Париж, а Генрих Наваррский умел воевать! Вскоре короли были уже в Сен-Клу, и члены Лиги почувствовали себя обреченными. Доведенные до отчаяния, они тоже прибегли к преступлению. Проповедники громогласно взывали: неужели не найдется ни одного человека, который отомстил бы за убийства, совершенные в Блуа? Доминиканец Жак Клеман внял этим призывам и запросил у теологов подтверждение того, что он обретет вечное спасение, свершив цареубийство ради веры. Успокоенный ими, он проник к королю (1 августа 1589 г.) и нанес ему удар кинжалом. Генрих III умер достойнее, чем жил; он умер как король, думающий только о судьбе королевства; перед смертью он сказал Генриху Наваррскому: «Я счастлив умереть, видя вас подле меня. Теперь корона ваша… Я приказываю всем офицерам после моей кончины признать вас своим королем…» Потом он призвал его обратиться в католичество: «У вас будет много препятствий, если вы не решитесь сменить веру. Я призываю вас к этому…» Генрих III испустил дух в три часа утра. Руководящий комитет Лиги огласил через свою пропаганду, что это убийство было законно и что отлученный от Церкви король Наварры не может наследовать корону.
VII. О том, как Генрих IV восстановил единство Франции
1. Генрих IV, протестантский король католической страны, должен был разыграть трудную партию. Однако в его игре были и козыри, первым из которых являлся он сам, такой, какой обязательно должен был понравиться французам. Народ был благодарен ему за то, что он провозгласил: «Мы рождены не только ради нас самих, но главное, чтобы служить Отечеству». Он хотел быть королем всей страны целиком, а не какой-то одной партии: «Те, кто честно действует соответственно своему вероисповеданию, всегда будут одной со мной религии, а сам я принадлежу к вероисповеданию всех тех, кто смел и порядочен». Он считал, что мягкость и милосердие являются первыми добродетелями государя: «Всем хотелось бы, чтобы я привязывал на лук своих дел тетиву их страстей». Но роль государя заключается не в том, чтобы разжигать страсти приверженцев. Генрих постоянно призывал всех французов к объединению: «Все мы французы и сограждане одного отечества; и нам следует примириться на основе здравого смысла и доброты, а не на основе нетерпимости и жестокости, которые только будоражат людей». Он нравился и потому, что был смелым и хорошим солдатом. «Я взбирался на городские стены, я поднимусь и на баррикады». Он и писал не менее бойко, с примесью сельского остроумия и гасконской поэтичности. Постоянно влюбленный, он посылал своим возлюбленным прекрасные пылкие письма: «Мое подлинное сердце, моя единственная любовь…» Однако Генрих-король держал Генриха-любовника на почтительном расстоянии: «В том, что касается солдатских дел, я не спрашиваю совета у женщин». Его живые глаза, крючковатый нос, квадратная бородка, его гасконский акцент, очаровательное остроумие и даже его любовные победы настоящего волокиты стали скоро любимы народом.
Генрих IV Французский. Гравюра XVII в.
2. На следующий день после смерти Генриха III он стал королем. Но кто же признал его? Многие католики говорили: «Пусть он будет королем, но только пусть обратится в католичество», и Генрих Наваррский понимал, что придется это сделать, что весь Париж состоит из католиков, что «если Франция – это человек, то его сердце – Париж» и что, как он скажет позднее, «Париж стоит мессы». Впрочем, его вера, которая скорее была чувством, чем догмой, вполне могла приспособиться и к обращению. Для него важно только было оставаться добрым христианином и сохранять свое достоинство. Он ждал своего часа для принятия решения: «От меня часто требовали сменить веру. Но как? С ножом к горлу. Если бы даже у меня не было никакого почтения к моему вероисповеданию, то почтение к моему достоинству помешало бы мне это сделать… Что сказали бы обо мне самые горячие поклонники католической религии, если бы увидели, что я, прожив до тридцати лет в одной вере, вдруг сменил ее в надежде на получение королевства?» Он обещал углубить свои знания, просветиться. «Те, кто не хочет ждать, – сказал он, – имеют полное право меня покинуть… И среди католиков у меня будут те, кто любит Францию и честь». Таковые действительно у него появились, а кроме того, у него была еще и небольшая армия протестантов. Против него сплачивала свои ряды Лига. Герцог Майенский (брат покойного герцога де Гиза) провозгласил королем под именем Карла X старого кардинала де Бурбона, а сам он стал генерал-лейтенантом королевства. В Париже сектантская демагогия Совета шестнадцати приводила в отчаяние католическую знать, которая держалась в стороне. Генрих IV чувствовал, что он сможет завоевать свое королевство, и с десятью тысячами человек устремился на осуществление этого мероприятия.
Торжественный въезд Генриха IV в Париж в 1594 г. Гравюра конца XVI – начала XVII в.
3. Он мог бы удалиться в Лангедок, но это означало бы отказаться от Парижа. Поэтому он двинулся в Нормандию, где были, как он знал, дружески к нему расположенные города. Майен преследовал его по пятам. В Арке, возле Дьеппа, Генрих IV благодаря своим качествам военного вождя одержал первую победу, и она привлекла на его сторону французов всех партий, которые инстинктивно пошли за общенациональным королем. За спиной Лиги стояли испанский король, герцог Савойский и все враги Франции; эти чудовищные союзы шокировали честных людей. Парижане, вступившие в католическую партию, удивлялись и разочаровывались, видя, что она превратилась в партию революционную. Сам герцог Майенский писал: «Торговцы думают о своих делах, не хотят войны и советуют сохранять мир». Члены парламента, преследуемые Советом шестнадцати, были тайными сторонниками Наваррца. «Мениппова сатира» описывает возмущение горожан: «Люди шли, повторяя: „Некогда у каждого был хлеб на чердаке и вино в подвале. У каждого была серебряная посуда, ковры и мебель… Кто, кроме воров, может теперь похвастаться, что у него есть средства, чтобы прожить ближайшие три недели?..“» Все жаждали порядка, все ожидали энергичного и милостивого вождя. И вот такой вождь теперь появился, и это был король. Все, что он произносил, вызывало восхищение. «Если вы потеряли свои ротные кавалерийские штандарты, присоединяйтесь к моему белому султану; вы найдете его на дорогах победы и чести». А вечером накануне одной битвы он провозгласил: «Четвертая часть французам, грабь иностранцев!» Когда он осадил наконец Париж, жалость не позволила ему держать слишком жесткую осаду, и он пропускал в город продовольствие. «Я не хочу быть правителем на кладбище», – объяснил он.
4. В 1593 г. в Париже были созваны Генеральные штаты королевства. Депутатов было немного, но народ, казалось, ждал от них решения. Герцог Майенский произнес тронную речь и заявил, что Франция желает короля-католика: его кандидатом был он сам. Но Филипп Испанский хотел посадить на французский трон свою дочь Изабеллу Клару,
5. Вызывает восхищение то терпение, с которым Генрих IV завершал дело умиротворения Франции. Это было нелегкой задачей. Повсюду еще полыхала злоба. Многие возмущались его снисходительностью. «Если кто-то и позволил себе лишнее, – говорил он, – то мне достаточно знать, что он одумался, и теперь не будем больше к этому возвращаться». Он просто купил покорность многих, объясняя, что это стоит ему в десять раз дешевле, чем если бы он стал употреблять силу. Он оплатил долги своего злейшего врага герцога Майенского, а в виде легкой мести заставил этого толстого ревматика побегать по своим делам. Он заключил мир с Испанией. Оставалось помириться со Святым престолом. В этих переговорах Генрих был непоколебимо тверд, и кардиналы посоветовали папе уступить, потому что галликанское духовенство Франции поддерживало короля и в противном случае дело могло бы дойти до раскола. Договор был заключен на основе Конкордата 1516 г. Права Галликанской церкви оставались неизменными. Король выбирал епископов и распределял бенефиции, а Церковь сохранила свою собственность: 100 млн доходов плюс десятина; зато Церковь должна была содержать культовые здания и школы. Оставался еще открытым вопрос о юном принце Конде, протестанте, который оказывался прижизненно признанным наследником трона до тех пор, пока у короля не появится ребенок мужского пола (законнорожденный). В результате договорились, что Конде будет воспитываться в католической вере, и тогда папа снял отлучение Генриха IV от Церкви. Таким образом, монархия сохранила «список» бенефиций и свою власть над Французской церковью. Оставалось разрешить последний вопрос – вопрос об иезуитах. Орден, созданный в 1540 г. – настоящая духовная милиция на службе папства – и выведенный из-под власти прелатов, сыграл важную роль в Религиозных войнах. В 1594 г. иезуиты были изгнаны из Франции как враги короля и государства. В 1603 г., невзирая на предостережения парламента, Генрих IV вернул их в страну. «Я считаю, что они необходимы для моего государства, – заявил он. – И если они не появились здесь в силу веротерпимости, то я желаю, чтобы они появились в силу эдикта».
Процессия Католической лиги в Париже в 1590 г. Гравюра начала XVIII в.
6. Но в сердцах еще не поселилась истинная веротерпимость по отношению к протестантам. Некоторые светлые умы, как, например, Боден, уже с 1577 г. вынашивали идею разделения Церкви и государства. «Государь является суверенным судьей; если он склоняется к какой-либо партии, то он становится всего лишь главой этой партии и подвергает себя опасности погибнуть в последующей борьбе. Пусть государь, не вдаваясь в подробности, какая из религий лучше, откажется от насилия». Но большинство и католиков, и протестантов все еще желали изничтожения своих противников. Генрих IV надеялся, что его обращение повлечет за собой волну обращений многих протестантов. Но этого не случилось. За его отречение они затаили на него злобу и продолжали называть Католическую церковь «Римским Зверем». Король смог добиться от гугенотов только согласия на некое подобие перемирия – Нантский эдикт. Этот акт содержал разумные постановления: право протестантов на занятие любых государственных должностей, отправление культа в оговоренных местах и при определенных условиях, право оставлять завещания, образование протестантским клиром синода, коллегий и консисторий; создание в парижском парламенте судебной палаты, а в тулузском парламенте – «половинной» палаты.[30] Некоторые секретные пункты таили в себе опасность: протестанты сохраняли сто пятьдесят укрепленных местечек и замков, то есть они не отказались от создания некоего государства в государстве. Учитывая их страдания и пережитый опыт, никому и в голову не приходит осуждать их за то, что они потребовали этих гарантий надежности, но сохранение в королевстве партии с сепаратистскими устремлениями представляло для Франции большую опасность.
7. Религиозное примирение было далеко не единственной проблемой. «Вы знаете на собственном горьком опыте, так же как я знаю на своем, – сказал Генрих IV нотаблям города Руана, – что, когда Бог возложил на меня эту корону, я нашел Францию не только почти разоренной, но почти полностью погибшей для французов… Своими стараниями и трудами я спас ее; ныне я спасу ее от разорения». Нужно было очень многое сделать. «Разорение повсюду, – писал венецианский посол, – скот почти полностью погиб, так что нельзя пахать землю… Жители уже не такие честные и учтивые, как раньше; война и вид крови сделали людей хитрыми, грубыми и нелюдимыми». Можно было видеть крестьян, которые из-за отсутствия волов сами впрягались в плуг «и с веревкой на плече выполняли работу животных». Население городов сократилось, иногда даже на две трети. Ремесло ткачей почти погибло. Состояние финансов было плачевным. «Все мои рубашки порваны, – писал сам король, – у моего камзола дыра на локте, мой котелок часто остается перевернутым вверх дном, и вот уже два дня я обедаю и ужинаю то у одних, то у других». Но Генрих IV твердо знал, что и у этой земли, и у этого народа есть скрытые ресурсы. Он смело взялся за восстановление Франции и наведение в ней порядка. В этом он опирался главным образом на своего соратника и друга Максимилиана де Бетюна, барона де Рони, которого он сделал герцогом де Сюлли в 1606 г.
8. Сюлли обладал больше чем гениальностью: он обладал здравым смыслом, честностью и необыкновенной работоспособностью. Он писал: «Вот я заперся в своем кабинете и чрезвычайно придирчиво выискиваю всевозможные злоупотребления, которые следует искоренить». Подобно Наполеону, он любил читать донесения: «Я всегда буду утверждать, что без этого путеводителя можно работать только вслепую или уж просто воровать». Он вставал в четыре утра, работал до шести тридцати, потом завтракал, вновь работал до полудня, обедал, работал и ложился в десять часов. Угрюмый, упрямый (даже после обращения короля в католичество он держал у себя на стенах портреты Лютера и Кальвина), грубый – именно таким он был бесценен для Генриха IV. «С той самой минуты, как вы перестанете мне перечить, я буду думать, что вы меня больше не любите», – говорил ему король. Работящий и старательный, бережливый и даже скупой, Сюлли вел дела королевства как простой французский крестьянин. «Нельзя, чтобы все знали, что у короля водятся денежки», – говорил он. Он полагал, что государства налаживаются «осмотрительностью, порядком и золотом». Он был безжалостен по отношению к сборщикам налогов и казначеям. Он по косточкам разбирал их отчеты, заставлял вернуть награбленное, хотя иногда это было и несправедливо. Все это заставляло говорить, что он скорее солдат, чем финансист. Он действительно был солдатом, и король одновременно с финансами доверил ему и артиллерию; Сюлли любил прогуливаться между Лувром и Арсеналом, по большим залам, уставленным пушками. «Артиллерия никогда не выглядела бы так безупречно, если бы она не была под управлением суперинтенданта финансов», – говорил он. Когда он приступил к делам, то нашел 300 млн ливров долга и 23 млн годовых поступлений; но после вычета местных налогов только 7 млн составляли чистый доход короля, который весь уходил на войну, королевский пенсион и подарки. Прибегая к помощи нотаблей, проявляя большую жесткость, большую «рачительность», проводя конверсии, отказываясь от уплаты долгов, Сюлли сумел не только восстановить равновесие, но и скопить в Бастилии казну в 13 млн, и, кроме того, численно увеличить дорогую его сердцу артиллерию.
Жан Батист Скотен. Максимилиан де Бетюн, герцог де Сюлли. Гравюра начала XVIII в.
9. «Хлебопашество и пастбища – вот два сосца Франции, настоящие золотые россыпи и сокровища Перу». Это высказывание принадлежит Сюлли, который считал, что земля – это единственная подлинная форма богатства и что те, кто на ней работает, – это единственный питомник будущих солдат для армии. Он творил чудеса, чтобы поправить вред, причиненный войной. Сюлли восстановил дороги страны и обсадил их вязами, починил мосты, построил в Париже Новый мост (Пон-Нёф; 1604), наметил строительство каналов. Разоружив партизан, он восстановил безопасность деревни, объявил неотчуждаемость домашнего скота и орудий крестьянского труда, обязал сеньоров каждые три месяца уничтожать «волков, лис, диких котов и других вредных животных», создал конезаводы, реорганизовал управление лесами, осушал болота. Современная Франция в значительной степени обязана ему красотой своих дорог, лесов и полей. Но зато торговля и колонии совсем его не интересовали. Тщетно ему твердили о Квебеке (основанном в 1604 г.). «То, что остается отделенным чужими землями или морями от нашей основной части, всегда будет только обузой, не приносящей пользы». Генрих IV тоже любил крестьян и желал видеть «по воскресеньям курицу в каждом котле», но он хотел также реорганизовать и промышленность, в которую Сюлли не верил, как не верил ни в какие новшества. Он относился враждебно к попыткам короля благоприятствовать разведению шелковичных червей, враждебно к путешествиям Шамплена, враждебно к производству предметов роскоши, враждебно к откупщикам, враждебно к бракам между дворянами и дочерьми богатых простолюдинов, враждебно к праздной, ленивой и сластолюбивой жизни. Если бы король ему позволил, Сюлли создал бы в каждом бальяже инспекцию нравов из трех цензоров-реформаторов, которые имели бы право оценки «поведения и семейных отношений». Это был Кальвин-артиллерист и Кальвин-финансист. Более прогрессивный Генрих IV хотел бы, чтобы королевство производило хотя бы те промышленные товары, которые необходимы для нужд страны. В начале XVI в. на это еще можно было надеяться. Тогда Франция развивала свою промышленность гораздо быстрее, чем Англия. Но в 1600 г. все изменилось. Итальянские войны, а вслед за тем Религиозные войны полностью разорили людей. Уже не было свободных капиталов. Следовательно, восстановление промышленности должно было стать государственным делом; но это затронуло только производство предметов роскоши, потому что народные массы, обобранные тальей, не обладали никакой покупательской способностью. Король поощрял создание мануфактур по производству золотой и серебряной парчи, гобеленов и хрустальных изделий. Результаты были менее поражающими, чем говорится в легендах, но совершенно очевидно, что Генрих IV и Сюлли дали Франции десять лет передышки, о которой сохранилась память как о золотом веке.
10. Во французской монархии проблема наличия дофина всегда была очень серьезной. Но у Маргариты де Валуа, долгое время жившей вдали от Генриха IV, никогда не было детей. И конечно, не потому, что король не мог иметь детей, – наоборот, он повсюду сеял их в изобилии. Его любовным приключениям не было числа; «история обнаружила более пятидесяти шести имен его любовниц», но понятно, что даже Клио далеко не все известно. Больше всех он любил прекрасную Габриэль д’Эстре, от которой у него было трое детей. Он хотел на ней жениться. Но если королева Марго, которая никогда не любила своего супруга, и была готова согласиться на развод, то она никак не хотела потворствовать мезальянсу, за которым последовала бы коронация ненавистной соперницы. Габриэль скоропостижно скончалась – отравленная, говорили одни; жертва эклампсии – сообщала официальная версия. Чтобы погасить долги перед великим герцогом Тосканским, Генрих IV женился в 1600 г. на Марии Медичи, племяннице заимодавца. Двадцативосьмилетняя флорентийка была тяжеловесной и плодовитой; весь двор прозвал ее «толстой банкиршей». Маргарита устранилась, но продолжала жить в Париже и даже стала подругой королевской четы. Уже в 1601 г. Мария Медичи подарила королю сына, будущего Людовика XIII («который промотает плоды всех ваших стараний», проворчит Сюлли), а потом беременела уже ежегодно. Впрочем, король никогда не был привязан к своей довольно глупой и очень ревнивой супруге. Генриетта де Бальзак д’Антраг (дочь Мари Туше, которая была любовницей Карла IX) внушила ему сильную страсть. Эта девица продалась за 100 тыс. экю, в обмен на письменное обещание жениться, которое Генрих IV не сдержал, но позднее вынужден был очень дорого выкупить. Его трое детей от Генриетты – так же, как дети от Габриэль д’Эстре, – получили дворянство и были признаны королем, а их мать была сделана маркизой де Верней. Шалости стареющего короля уже не нравились его народу, так же как не нравились и его супруге. То, что в юном герое казалось очаровательным, шокировало в старикашке. К концу его правления раздавалось уже открытое недовольство. «Черт возьми! В этом городе я умру, – говорил Генрих IV. – Они убьют меня!» В пятьдесят шесть лет он влюбился в пятнадцатилетнюю девочку Шарлотту де Монморанси, и тогда ее муж, принц Конде, увез ее в Брюссель, чтобы сделать недосягаемой. Генрих IV дошел до того, что потребовал ее возвращения и пригрозил эрцгерцогу Альбрехту, что явится за ней во главе армии. Распутство сильно старит, и Генрих не был уже мудрым и веселым гасконцем своей юности.
11. В своей внешней политике он продолжал до конца жизни бороться с австрийским домом, и не потому, что был протестантом, а потому, что считал его опасным для Франции. В своей книге «Королевское хозяйство» Сюлли предлагает своему господину «великий замысел», который сделал бы из Европы христианское Общество наций под управлением совета из шестидесяти избираемых членов. Позднее Сен-Симон напишет об этом: «Мы находим в Священной Римской империи только слабый намек на это. Придворный совет, императорская палата, сеймы, а иногда и сам император разбирают разногласия. Сильные, а иногда и самые заурядные люди государства сопротивляются и не подчиняются этим постановлениям; и мы видим, что вопрос решается силой… Приговор не имеет силы, и вынесенное решение так и не исполняется…» Какова бы ни была ценность этой идеи, главное в ней то, что она принадлежала Сюлли, а не королю, который никогда не увлекался великими замыслами и который даже в 1610 г. – в год своей смерти – думал скорее об объявлении войны Габсбургам из-за ничтожного конфликта по поводу Юлих-Клевского наследства. Перед тем как уехать и принять на себя командование армиями, он возложил регентство на Марию Медичи и короновал ее в Сен-Дени. Во время коронации регентши Маргарита де Валуа, первая жена их общего мужа, несла трен королевской мантии. Маргарита, великодушное сердце, любила свою «итальянскую кузину»; бездетная, почти шестидесятилетняя женщина, она обожала всех детей короля, от кого бы они ни были (трое Вандом, трое Верней и пятеро маленьких принцев от Марии Медичи). 14 мая 1610 г., когда карета Генриха проезжала по улице Ла-Ферронери (улице Медников), какой-то человек вскочил на подножку и ударом кинжала рассек аорту короля, который читал в это время письмо. Король скончался на месте. Убийца Равальяк производил впечатление маньяка-одиночки, но доказано, что в 1610 г. подготавливались и другие заговоры. На протяжении всего своего царствования Генрих IV подвергался критике экстремистов всех партий, потому что отказывался примкнуть к какой-либо из них. Кончина жертвы всегда придает некоторую смелость тем, кто недостаточно защищал его при жизни. Католики и протестанты взапуски расхваливали того, на кого так яростно нападали. «Нельзя быть французом и не сожалеть о той утрате счастья, которого лишилась Франция», – говорит Анри де Роган. Десять последующих поколений подтвердили это мнение, и Генрих IV остается – наряду с Карлом Великим, Жанной д’Арк и Людовиком Святым – одним из национальных героев Франции. Он воплощает в себе не мистический дух, а извечный великий дух смелости, здравомыслия, жизнерадостности, народности – одним словом, галльский дух.
Убийство Генриха IV Равальяком, 14 мая 1610 г. Голландская гравюра XVII в.
VIII. О том, как управлялась Франция после смерти короля Генриха IV
1. За шесть месяцев до своей смерти, разговаривая с маршалом де Ледигьером, Генрих IV сказал, что «уверен, что во Франции в основе всего лежит авторитет государя. Вот почему он хотел, чтобы его сын, дофин, был бы тем центром, в котором сходятся все нити общественной власти… и что его намерением было учредить абсолютного монарха и придать ему все достоверные существенные признаки королевства, так чтобы в стране все были бы обязаны ему повиноваться…»
2. Однако монархический абсолютизм был ограничен уже существовавшими привилегиями, или свободами, а также обычаями. Нужно помнить, как проходил процесс образования королевства: через браки, путем получения наследства, приобретений, аннексий провинций и городов, которые присоединялись к королю. Одно из таких последних присоединений – Бретань – было добровольно санкционировано штатами герцогства, потому что «надежда на мир, которая связана с этим союзом, предпочтительнее всего того, что могло бы быть препятствием этому». В обмен на присоединение сеньории ее провинции и города получали от короля гарантии, которые назывались привилегиями или свободами. Привилегии, которые явились лишь этапом превращения власти, существовавшей в Средние века, во всемогущую власть равенства великих демократических государств, были способом заставить признать централизацию тех, кого этой власти лишали. Поэтому в глазах короля привилегии были законным правом преемственности. Корона соблюдала свои обязательства и не стремилась применять по всей Франции единое законодательство. В каждой провинции соблюдались свои обычаи. В некоторых сохранялись свои провинциальные штаты. Долгое время юристы утверждали, что Генеральные штаты, Национальные ассамблеи или комитеты были самыми ранними и самыми уважаемыми институтами королевства. В XVI в. можно было надеяться, что Генеральные штаты, используя существующие разногласия, приобретут авторитет, сравнимый с авторитетом английского парламента. Но во Франции существовало нелепое, хотя и традиционное правило голосования по поручению. Оно всегда ослабляло штаты. Во времена Генриха IV общественное мнение уже не доверяло своим штатам. «После того как канцлер заверил королевство, всеми теперь почитаемое, в добрых намерениях своего правительства, в штатах уже ничего не происходит, если не считать приветственных речей да взаимных реверансов». Но как только штаты проявляли слишком большие претензии, король приказывал снять гобелены со стен, закрыть залы, и депутатам оставалось только вернуться восвояси, что они и проделывали без лишнего шума.
3. Так кто же следил за соблюдением обычаев в королевстве? В принципе, парламенты. Мы уже видели, что судебные палаты отделились от королевского двора. В XVII в. парламенты уже существуют в Париже, Тулузе, Бордо, Руане, Эксе, Гренобле, Дижоне и в Ренне – в этих сильных и уважаемых городских общинах. Первый президент парижского парламента, одно из самых значительных лиц королевства, ни в чем не уступает принцам крови и канцлеру. Члены совета, одетые в алые одежды и мантии, подбитые горностаем – символ принадлежности к королевской власти, поскольку они представляли короля, – рассматривают дела в последней инстанции. Они регистрируют эдикты, и если считают их противоречащими основным законам королевства, то имеют право сделать замечания. На самом же деле при сильном короле замечания остаются без последствий, во-первых, потому, что никто точно не знает, что такое основные законы королевства; во-вторых, потому, что король имеет право «держать королевский трон», на котором он сам председательствует в парламенте, и в этом случае парламент обязан подчиняться его воле. Парламент существует только благодаря королю, а потому он бессилен против короля. Генрих IV обращается с парламентом бесцеремонно: «Вы указали мне на бремя, которое накладывает этот эдикт на наши финансы; но вы не указываете мне способа выйти из этих затруднений и тем более не указываете способа, как содержать мою армию. Вот если бы вы предложили мне по две-три тысячи экю каждый или согласились бы отдать деньги на ваше содержание или на содержание казначеев Франции, то это и было бы основанием не выпускать эдиктов; но вы хотите, чтобы вам хорошо платили, и при этом думаете, что очень много работаете, когда делаете мне замечания, состоящие из прекрасных речей, полных пустых, громких слов. И после такой работы вы идете погреться и доставляете себе всяческие удовольствия» (Lettres missives. T. IV. Р. 415). В ту эпоху должностные лица считали, что парламента, как некоего подобия Верховного суда, было достаточно, чтобы гарантировать невозможность тирании во Франции. Но суд, с которым исполнитель имел право спорить, ничего и никому не гарантировал.
Система городского управления в конце XV – начале XVI в. Миниатюра. Около 1500
Поделиться книгой: