Помоги проекту - поделись книгой:
Герард Эделинк. Портрет Шарля Перро. Гравюра второй половина XVII в.
9. Еще больше, чем в литературе, французский классицизм требует определенного порядка в изображении природы. Все произведения того времени отмечены естественным, понятным единством. Это верно и для пейзажей Пуссена или Клода Лоррена, и для скульптур Пюже и Куазевокса, и для колоннады Лувра или купола Дома инвалидов. По правде говоря, все царствование целиком – это огромное произведение искусства, сосредоточенное вокруг одного-единственного центра – «короля-солнца». Здания, картины, сады существуют только для его прославления. По его воле в лесах, через болота, в Версале и Париже прорубаются величественные благородные перспективы. Средневековый собор звал город подниматься до его высот. Шедевру эпохи классицизма необходимо самому выделиться в своей освобожденной мысли. Вандомскую площадь и площадь Вогезов можно назвать образцами совершенного градостроительства. Но Версаль вызывает особое восхищение своим единством выражения эпохи. Пейзаж там создан ради дворца, а дворец – ради короля. Он сам руководил как своим архитектором Мансаром, так и своим садовником Ленотром, а также и художником Лебреном, и другими многочисленными художниками, создававшими эти запоры, перила и подставки для факелов. Французский сад пришел на смену саду итальянскому. Симметричный, рациональный, украшенный статуями и фонтанами, он отвечал запросам ума, но оставлял воспоминания о том далеком, подернутом дымкой пейзаже, который сохранялся по ту сторону Большого канала. В XVIII в. было модным критиковать Версаль, выражая предпочтение романтизму не менее искусственных английских садов. Но во Франции английский сад имеет тенденцию становиться повседневным, а современный нам француз – в силу национального инстинкта – все еще испытывает огромное удовольствие от регулярной и понятной красоты парков Великого короля. «Следует возвеличить Версаль. Необходимо защищать его от любых нападок. Мы вместе с Версалем. Да что я говорю? Мы
Франсуа де Ларошфуко. Гравюра XVII в.
10. Могло ли сформироваться общественное мнение при таком централизованном режиме? Оно не только существовало, но и громко заявляло о себе. Но не через прессу, ибо газеты были немногочисленны и бессодержательны. Оно звучало через охотников до новостей – нувеллистов, которые представляли тогда устную журналистику. Существовали государственные нувеллисты, или политики, и нувеллисты от Парнаса, или литераторы. «Это они создают репутации в Париже». Их горячее стремление – быть первыми в том, чтобы сообщить новость, в том, чтобы высказать какие-то комментарии, в том, чтобы покритиковать. Они стратеги, дипломаты и теологи.
News letters, существующие в англосаксонских странах с XX в., во Франции существовали уже с XVII в., и нувеллисты через голландских банкиров еженедельно получали те новости о военных событиях, которые еще не опубликовало правительство. Некоторые группы встречаются в определенных местах, например под каштанами сада Тюильри. Маршалы в отставке комментируют военные операции. За каждым садом закреплено свое предназначение: внутренняя политика – в Пале-Рояль, внешняя политика – в Тюильри, литературные новости – в Люксембургском саду. Кроме того, новости в провинциях распространяются через частную корреспонденцию. Письма мадам де Севинье переписывались и распространялись по всему Провансу. Практически общественное мнение во Франции 1710 г. было гораздо более свободным, чем во Франции 1810 г.
11. Каково же было положение деревни при Людовике XIV? Увеличилась ли нищета народа? Свидетельства довольно противоречивы. Фенелон в своем письме королю от 1695 г. сравнивает Францию «с огромным скорбным приютом для нищих без пропитания». Возмущения, вызванные голодом, многочисленны, и они безжалостно подавляются. «Все эти войска в Бретани, – пишет мадам де Севинье, – только и делают, что грабят и убивают». Кольбер, трудившийся десять лет над созданием промышленности, привел крестьян в отчаяние, запретив вывоз хлеба. Хорошо известно описание крестьян, данное Лабрюйером: «Пугливые звери, самцы и самки… черные, бледные, опаленные солнцем, живущие в норах… на черном хлебе, на воде и винограде». Что это – литературное преувеличение? Возможно. Но совершенно очевидно, что французские крестьяне платили налоги за привилегированных, то есть за освобожденных от налогов, и делалось это ради содержания тех же самых привилегированных, и что сумма налоговых поступлений уменьшилась за время царствования наполовину. Вольтер в своей книге «Век Людовика XIV» считает, что те, которые оплакивают условия жизни крестьян, не делают четких различий между фермерами и батраками: «Батраки живут только трудом рук своих; и так происходит во всех странах света, где большинство должно жить своим трудом. Но нет другого такого королевства во всем мире, где земледелец был бы зажиточнее, чем фермер любой из французских провинций, и одна только Англия могла бы поспорить с ним за это первенство. Пропорциональная талья, незаконно введенная в некоторых провинциях, способствовала увеличению состояний земледельцев, у которых были плуги, виноградники и сады. Батрак оказывается вынужденным работать: такова природа человека…» Богатый Вольтер легко принимал такую точку зрения. Жаловались те, кто страдал. В то время была хорошо известна молитва: «Отче наш, иже еси в Версале! Да не святится уже имя Твое, да не приидет более царствие Твое, да не свершится ныне воля Твоя на земле, яко и на воде. Хлеб наш отсутствующий даждь нам днесь…» (цит. по А. Байе). Многие еще добавляли: «…и остави нам откупщиков наших», потому что богатели только финансисты. Говорят, что статуя каждого короля установлена в среде тех, кого он любил: статуя Генриха IV установлена среди его народа, на Новом мосту; статуя Людовика XIII – среди неугомонных фаворитов Королевской площади; статуя Людовика XIV – среди сборщиков внеочередных налогов на площади Побед. В 1690 и 1709 гг. нищета королевства дошла до такого уровня, что сам король ради пополнения казны приказал переплавить свою серебряную мебель, золотую посуду и даже собственный трон.
Мадам де Севинье. Гравюра начала XVIII в.
12. Некоторые передовые французы понимали, что страна нуждается в глубоких реформах. Вобан писал маркизу де Торси: «Уже давно меня одолевает одна безумная идея, над которой я часто размышляю и не надеюсь избавиться от нее. И вот, не имея сил устоять перед искушением, я поддался ему…» Этим искушением было искушение написать книгу «Королевская десятина», которую Вобан дополнил докладными записками королю. В ней он излагал, что взимание тальи выродилось в такую коррупцию, какую и ангелы небесные не смогли бы преодолеть, и что не уделяется достаточного внимания мелкому люду, «самой разоренной части королевства» – той его части, «которая всегда больше всего страдала и больше всего страдает». Сорок лет жизни, проведенной в странствиях, деятельность инженера, сводившая его с людьми разных классов, сделала из Вобана одного из самых информированных французов. Это привело его к мысли, что любая привилегия, ведущая к освобождению от налогов, несправедлива и что каждый подданный обязан платить пропорционально своим доходам. Он предлагал новую фискальную систему: а) десятина произведенного продукта; б) десятина в деньгах на остальные доходы; в) габель и таможенные удельные пошлины. Что касается тальи, то ее следовало упразднить. Его труд был окончен в 1700 г. Вобан прочел его королю, который не сделал никаких замечаний, а затем без разрешения опубликовал его в 1706 г. Книга была осуждена постановлением совета, и Вобан умер в прямом смысле этого слова от огорчения. Его труд был примечателен скорее великодушием своих намерений, чем реализмом предложений, эта книга прославилась как пример того интереса к страданиям «мелкого люда», который может проявлять, даже вопреки своим собственным интересам, великий человек, любимец государя.
13. В тот период, когда Вольтер писал «Век Людовика XIV» (около 1735 г.), нужно было обладать мужеством, чтобы прославлять Великого короля. В момент его смерти, говорит Сен-Симон, «провинции, бывшие в отчаянии от своего разорения и душевного упадка, вздрогнули от радости. Разоренный, удрученный, доведенный до безнадежности народ вознес хвалу Господу с такой неприличной радостью, с таким чувством освобождения, на которое он уже не рассчитывал даже в самых горячих желаниях…» Вольтер не отрицает ошибок, но добавляет: «Хотя его и упрекали в мелочности, в жестокости его борьбы против янсенизма, в излишнем высокомерии с иностранцами при своих победах, в излишней слабости по отношению ко многим женщинам, в излишней требовательности в личной жизни, в легкомысленно затеянных войнах, в горячих объятиях с курфюрстом, в преследованиях реформистов, но если положить на весы его великие качества и его поступки, то они окажутся более значимыми, чем его ошибки. Время, которое способствует созреванию человеческого мнения, отметило печатью его репутацию; и несмотря на все, что было написано, никто не произнесет его имени без уважения, не вкладывая в него представления о целом веке, навсегда оставшемся в памяти». Действительно, если мы задумаемся обо всех прекрасных творениях, пополнивших национальное достояние Франции, о том духовном порядке, который способствовал формированию тех, кто однажды его и преобразует, о престиже, завоеванном страной во всей Европе, то невозможно будет отказать этому веку в эпитете «великий». Но к сожалению, величие не означает стабильности. Режим нес уже в самом себе зачатки той болезни, которая его разрушит. Заставляя дворянство проживать в Версале, низводя его до состояния челяди, Людовик XIV разрушил во Франции всю систему местного управления. Он привел французскую аристократию к полному бессилию. Это было бы еще не так страшно, если бы король опирался на народ. Но король желал быть единственным источником власти. «Это делало революцию не только желательной, но и приемлемой и возможной. Все наши революции последнего века имели своим необходимым и достаточным условием создание централизованной власти, благодаря которой минимальное воображение и минимальная сила и продолжительность усилия вдруг ввергают целую нацию во власть того, кто замышляет авантюру. Когда становится ясно, что вполне достаточно завладеть двумя или тремя зданиями или привлечь к себе какие-то личности, чтобы подчинить себе целую страну, в этот день открывается эра политических изменений путем внезапного и кратковременного насилия» (П. Валери).
Антуан Куазевокс. Людовик XIV
V. О том, как Регентство ослабило монархию
1. Хотя во Франции не раз бывали несовершеннолетние короли и, стало быть, регентства были многочисленны, но слово
Никола Эделинк. Филипп II де Бурбон, герцог Орлеанский. Гравюра. До 1768
Гиацинт Риго. Портрет кардинала Дюбуа, архиепископа Камбрейского. XVIII в.
2. Филипп Орлеанский был приятным, симпатичным, умным; он обладал изящными манерами, врожденным красноречием и прекрасной памятью, «поэтому казалось, что он всегда в курсе всех правительственных дел, а также всех искусств и достижений механики». Как и большинство сластолюбцев, он был ленив. Он имел слабость думать, что во всем походит на Генриха IV, и «стремился походить на этого великого государя как в его пороках, так и в его добродетелях». Филипп превзошел его по числу своих любовниц, которых было более пятидесяти. «Как и Генрих IV, он был от природы добрым, человечным и умеющим сочувствовать». После драм, случившихся в королевской семье, клевета сделала его уделом одиночество, которое сформировало его характер, но такое бесчестье сделало его положение еще более трудным в тот момент, когда он получил власть. Хотя Филипп V, король Испанский, был более близким родственником короля-ребенка, но, всходя на испанский трон, он отказался от всех своих прав на Францию, поэтому регентом был назначен герцог. Однако Людовик XIV из антипатии к герцогу Орлеанскому, своему племяннику-зятю, создал по завещанию регентский совет, председателем которого должен был стать Филипп, в который входили бы два узаконенных бастарда короля, сыновья де Монтеспан, – Луи-Огюст, герцог Мэнский, и Луи-Александр, граф Тулузский. Но после смерти короля парламент по уже почти сложившейся традиции аннулировал его завещание. В обмен на это те, в чью пользу свершалась данная операция, обещали всем остальным привлекать их к власти и признать за ними право на заявления о злоупотреблениях в порядке управления. Второй традицией можно считать то, что парламент никогда не выполнял своего обещания. Но у парламента была короткая память.
3. Регентство явилось реакцией на многие аспекты Великого века. Людовик XIV правил как король с неограниченной властью, прибегая к помощи нескольких служащих. Регент создал семь советов из десяти человек и очень считался с мнением аристократии. Людовик XIV защищал иезуитов – регент защищал их врагов. Людовик XIV продвигал своих незаконнорожденных детей – регент унижал их и лишил титула принцев крови. Людовик XIV кормил в Версале десять тысяч прожорливых семей – регент отсек эти расходы двора. Во внешней политике его советником был аббат Дюбуа – «этот плут Дюбуа», дипломат с лицом проныры, хозяин своего слабого хозяина; Дюбуа, начинавший «угодливо и гнусно», но стремившийся к кардинальской шапке, которую в конце концов и получил. Аббат Дюбуа, человек, работавший на англичан, сумел убедить регента в опасностях, которые сулил союз с испанцами. Разве не мог Филипп V Испанский, законный сын французского короля, пересмотреть в один прекрасный день свои претензии и потребовать французскую корону? Георг Ганноверский (Георг I Английский) и Филипп Орлеанский – «оба узурпаторы», как цинично называл их Дюбуа, – лучше подходили друг другу. А Сен-Симон полагал, что богатая Англия, сильная на море и стремящаяся завладеть Францией еще с тех пор, когда англичанам принадлежало более половины французской территории, всегда будет опасным врагом. Он говорил регенту, что, стремясь к согласию с Англией, никогда нельзя забывать, что она ненавидит наш морской флот, жадно стремится завладеть нашими колониями и укрепляет у нас под боком англо-нормандские острова, то есть с ней следует обращаться честно, но с недоверием, постоянно укрепляя наш флот и заключая договоры с Испанией. Доводы Дюбуа взяли верх, и англо-франко-голландский пакт сделал неизбежной войну с Испанией. Либеральный регент легко с этим мирился. Георг-протестант и Орлеанский, свободный мыслитель, сговорились против короля-католика. Это была новая политика, приятная в идеологическом отношении для передовых умов, хотя и очень опасная для страны, ибо вскоре английский морской флот уничтожит флот испанский. Что же произойдет с французскими колониями, когда англичане станут полновластными хозяевами на море? Но ни регент, ни Дюбуа не думали ни о колониях, ни о будущем.
4. Но колонии, или, как говорили, острова, были в большой моде. Кофе, поступавший с острова Бурбон, с Мартиники, из Санто-Доминго, приятно возбуждал умы. В Канаде лесные охотники осваивали район Великих озер. Красивые индианки, говорили они, были к ним благосклонны. Казалось, что колониальная эпопея походила одновременно и на рассказы из жизни святых, и на галантный роман. Францисканцы и иезуиты проповедовали Евангелие среди алгонкинов и ирокезов, в то время как французские колонисты, свободные от расовых предрассудков, заключали союзы с индейскими женщинами. Кавелье де Ла Саль, первым спустившийся по Миссисипи, открыл Средний Запад – район, который позднее стал сердцем Америки. Англичане со страхом следили, как во время путешествия Ла Саль огибает их американские позиции. Когда одна компания основала в устье реки Луизиану (Землю Людовика) и город Новый Орлеан, англичане и испанцы попытались ее подавить. Проекты компании были подхвачены одним иностранным финансистом, Джоном Ло, «шотландцем неизвестного происхождения, большим игроком и великим комбинатором, который крупно выигрывал в тех странах, где проживал некоторое время… Его звали Ло, но, когда он стал более известен, все так привыкли называть его Лас (Las), что имя Ло совсем забылось. Месье, герцогу Орлеанскому, говорили о нем как о человеке, до конца постигшем сферу банковского дела, торговли, движения денег, валюты, финансов. Герцогу стало любопытно повидаться с ним лично. Он имел с ним несколько бесед и остался так доволен, что заговорил о нем как о человеке, у которого можно узнать много полезного…» (А. Сен-Симон). Но он узнал нечто иное.
Бернард Пикар. Разоренные вкладчики у Королевского банка Джона Ло. Сатирическая гравюра. 1720
5. Ло отнюдь не был жуликом. Как и большинство крупных финансовых шарлатанов, он внушал доверие скромностью своего поведения и мягкостью манер. У него, изобретательного и дерзкого банкира, зародилась идея, которая лежит в основании современного кредита: создать фиктивные ресурсы путем выпуска не обеспеченных золотом бумажных денег. «Коммерческие операции, – писал он, – целиком базируются на деньгах. Чем большими деньгами мы обладаем, тем большим миром мы владеем. Кредит займет место денег и будет иметь такие же последствия…» Опыт доказал, что при достаточном покрытии этот метод вполне жизнеспособен. В 1716 г. Ло создал Генеральный банк для учета коммерческих бумаг, а в 1718 г. этот банк стал Королевским банком с единственным акционером в лице государства. Ошибка Ло состояла в том, что в качестве покрытия для билетов банка он предоставил акции «Компании всех Индий», которая наследовала: а) концессии Великих компаний Кольбера; б) Луизиану. Совершенно ясно, что нельзя основывать кредит нации на ненадежных ценных бумагах. Но регент – весьма робкий, когда речь заходила о налогах, потому что его правительство было слабым, – связал себя с человеком, который принес ему деньги, ни у кого не вызывая раздражения. Поначалу успех был небывалым, вздорожание бумаг молниеносным. И Ло воспарил как воздушный шар. Реклама была настойчива и изобретательна. По Парижу водили индейцев, покрытых золотом. По городу распространялись гравюры, изображающие серебряные горы и изумрудные скалы в Луизиане. Но могущественные враги желали и подготавливали падение Ло: это были англичане, которые опасались оживления наших колоний, и откупщики, которые видели в этом угрозу для своих основных откупов и для своих прибылей. Публика играла на повышение, финансисты – на понижение. В течение нескольких месяцев ажиотаж был безудержным, создавались огромные состояния. Материнские акции разделились на дочерние и внучатые. Для покупки внучатых акций нужно было владеть сорока материнскими и одной дочерней акцией. Метельщики, лакеи и сеньоры зарабатывали миллионы. В районе улицы Кенканпуа, где находился банк, расположился настоящий лагерь. Красивые особы, играющие на бирже, выслеживали новоявленных богачей, чтобы облегчить им бремя богатства. Они преследовали и Ло, но, любя свою жену, он мужественно сопротивлялся. «Одна герцогиня, – пишет принцесса Курфюрстская, – публично поцеловала у Ло руку. Но если герцогини ведут себя подобным образом, то что же целуют ему другие женщины?..» Ло добросовестно стремился набрать для Америки колонистов и превратить свое Доногоо-Тонка в реальные богатства. Нельзя винить его одного за все безумства биржевых игроков. Но когда наступил крах, который не мог не наступить, вся система была снесена вместе с биржевыми безумцами. Вдруг все держатели акций и билетов в панике устремились в Королевский банк, требуя выплаты. Вначале Ло выплачивал без ограничений. Друзья добились его назначения генеральным контролером финансов, но он сам ощущал себя «эквилибристом, раскачивающимся на последней ступеньке» (Ж. Мишле). Он попытался бороться. Чтобы спасти свои бумажные деньги, он упразднил хождение золотых и серебряных монет. Но падение все продолжалось. Теперь перед дверями банка «происходило смертоубийство». 10 октября 1720 г. под влиянием генеральных откупщиков Королевский банк был ликвидирован. Ло бежал, ничего не взяв с собой. «Я вышел голым, – говорил он. – Я не смог спасти даже свое платье». Он умер в Венеции в 1729 г., «печальный отшельник, трепещущий апологет». Ему посвятили следующую эпитафию:
Казимир Бальтазар. Портрет Джона Ло. Начало XVIII в.
6. Это банкротство потрясло всю страну. Речь шла не о крахе одного финансиста, какого-нибудь Крёгера или Ставиского. В этом деле было замешано государство. Сам регент поддерживал этот банк. Герцог Бурбонский сделал на этом состояние. В нем участвовали не только парижские спекулянты, но один миллион семей, проживающих по всей стране, которые являлись держателями бумаг Королевского банка: это было неизбежно, потому что курс акций устанавливался сверху. Когда налоговые и генеральные откупщики, прибравшие после бегства Ло финансы к рукам, решили провести ревизию счетов и не оплачивать те бумаги, которым было отказано в «визе», разорение стало угрожать семейным очагам. На первом этаже Лувра, в этой «Звездной палате» простых людей, тысяча служащих трудилась над осуществлением грандиозной операции. Сильные мира сего вывернулись, бедняки потеряли все, и даже завизированные бумаги не были оплачены. Недовольство и охлаждение оказалось очень глубоким. Этот один огромный скандал привел к большему ослаблению режима, чем сотня мелких, а нельзя забывать, что ослабление уже и так очень шаткого режима ведет к опасным последствиям. Англия вигов была достаточно сильна, чтобы перенести скандал «Пузырей Южных морей». Крах системы Ло поколебал основы монархии. Потребовалось сто лет и гений Бонапарта, чтобы в стране вновь осмелились заговорить об эмиссионных банках.
7. У Франции были и другие причины для потрясений. В Марселе и по всему Провансу страшные опустошения производила чума. Только безжалостный, но весьма эффективный санитарный кордон спас от нее Париж. Повсюду появлялись непристойные памфлеты на двор регента и на его личную жизнь. Его обвиняли в инцесте: в том, что он является любовником своей старшей дочери, герцогини Беррийской, очаровательной сумасбродки. Было ли это правдой? Распущенность нравов давала повод для любой клеветы. Частные ужины регента были отмечены утонченным развратом. Он создавал гравюры для «Дафниса и Хлои», и говорили, что для виньеток он заставлял позировать свою чересчур горячо любимую дочь. Когда она умерла в двадцать четыре года во время тайных родов, по стране прокатился ропот. Затем регент колебался «между Сабран и Парабер», этой «маленькой черной вороной» с хитрыми уловками. А Дюбуа не думал ни о чем ином, кроме своей кардинальской шапки, он даже сон потерял. Чтобы добиться сана, он готов был истощить государственную казну и изменить политику Франции. Такие амбиции принудили его помириться с Испанией и Ватиканом. Он стал заигрывать с иезуитами и поддержал их буллу в парламенте. Он вел переговоры об испанском браке молодого короля, союз скрепила бы новая Анна Австрийская. Инфанта прибыла к французскому двору, где должна была воспитываться. Но как реагировала на такой разврат Англия, агентом которой долгое время оставался Дюбуа? Англия, как всегда, готова была пожертвовать видимой стороной дела ради реальных достижений. Она стремилась только к торговле с Испанией и чтобы Франция не препятствовала ей в этом. Дюбуа, не считаясь с интересами Франции, создал испано-англо-французский союз. Наконец он добился шапки кардинала. Но, едва получив ее, скончался. На его долю выпали всевозможные душевные терзания, и он совершал подлости для достижения сана, которого его тотчас лишила смерть. Вскоре за ним последовал и регент. Ему давно грозила апоплексия, врачи предостерегали его от распутства, но он предпочитал удовольствия той жизни, которая наводила на него скуку. И в один прекрасный день декабря 1723 г. его голова упала на плечо хорошенькой женщины, которая составляла ему компанию перед началом Королевского совета. Он умер, как и жил, – распутником.
8. Наследовавший ему Месье (герцог Бурбонский, будущий принц Конде) был еще хуже, чем недавно усопший. Он был целиком под влиянием маркизы де При, дочери налогового откупщика, жены «одного изголодавшегося посла», создания с небесным ликом, «с боязливыми змееподобными повадками, которые неожиданно вдруг становились дерзкими». Ну просто настоящей сивиллы. Король считался уже совершеннолетним (в тринадцать лет!). Поэтому герцог Бурбонский назывался не регентом, а премьер-министром. Он правил плохо, его решения вызывали бунты и провоцировали гонения. Мадам де При принудила его отослать обратно в Испанию инфанту, невесту Людовика XV, и выбрать для короля принцессу Марию Лещинскую, дочь польского короля, смещенного с трона (лишив ее права на вдовью часть наследства в случае смерти мужа), которая не отличалась ни красотой, ни богатством, ни воспитанностью, ни добротой. Такому повороту событий можно дать три объяснения: мадам де При надеялась управлять королевой, которая будет всем ей обязана; требовалось срочно женить короля, который в обществе своих товарищей ранней юности мог бы стать вторым Генрихом III; Мария, которой было двадцать два года, могла бы уже сейчас дать короне наследников, которых пришлось бы ждать слишком долго от маленькой инфанты, бывшей на десять лет моложе; и, наконец, Церковь благосклонно смотрела на королеву-католичку, столь же набожную, как и инфанта. Но герцог де Бурбон пришел к власти только благодаря решению и поддержке де Флёри, воспитателя короля. Когда Людовик попытался устранить его, Флёри поднял шум и пригрозил, что покинет двор. Король, который не мог жить без своего воспитателя, начал плакать, забился на свой стульчик, а затем отослал герцога де Бурбона, приказавшему жить в замке Шантийи. Мадам де При, сосланная в свои земли де Курбепин без права покидать их, отравилась со скуки уже на следующий год.
9. В период несовершеннолетия короля распущенность и слабость правителей приучила тех, кем они управляли, не уважать и презирать их. Литература стала поверхностной и фрондерской. Однако романтическая комедия Мариво дала Франции поэтический театр, который предвещал театр Мюссе. В устах Массийона звучали последние отзвуки священного красноречия. Фонтенель, не впадая в вульгарность, широко популяризировал науку. Будущее предварял Вольтер. Великим человеком этой эпохи является Монтескьё, в «Персидских письмах», опубликованных в 1721 г., несмотря на монархические убеждения этого молодого чиновника, возникала тема революции, данная в форме забавной и живой сатиры на придворные нравы.
10. Регентство, хотя и недолгое, и внешне достаточно бессодержательное, имело большие последствия. После царствования Людовика XIV оно явилось разрядкой, но одновременно и откатом назад. Легкомыслие и спекуляции породили непочтительность и безбожие. Возросла роль далеко не лучших женщин. Французское правительство утратило осознание национального интереса. Оно отказалось отстаивать позиции Франции на море и подорвало свое будущее колониальной империи, которое трудами Кавелье де Ла Саля должно было бы стать великим. Но почему же недовольство и презрение не вызвали появления новой Фронды? Потому что монархия унаследовала от Людовика XIV такой престиж, что всякое возмущение показалось бы неприличным. Однако идол пошатнулся. Памфлетисты и стихоплеты ввели в моду оппозицию. Все то, что при Великом короле показалось бы богохульством, становилось смелостью ума. И все начиналось с песенок.
VI. О том, как в царствование Людовика XV Франция потеряла к себе уважение
1. В 1726 г. Людовик был привлекательным молодым человеком, хрупким и меланхоличным, «с красивым, как у девушки, лицом, бесчувственный и холодный». Своей застенчивостью, постоянной скукой, поддразниванием, иногда весьма жестоким, он напоминал Людовика XIII. Ни один из его наставников не сумел внушить ему понимание обязанностей государя. Кардинал Флёри пробудил к себе любовь, поощряя его лень и принимая участие в его ребяческих играх. Людовик XIV прошел во время Фронды школу опалы, подрастающий Людовик XV видел перед собой только раболепие и лесть. Как только он приступил к правлению, так сразу положился во всем на Флёри, который, как говорит Сен-Симон, не имел «ни малейшего понятия о ведении дел в тот момент, когда принял бразды правления». Мишле описывает кардинала как «приятное пустое место», как терпеливого, сговорчивого и улыбчивого человека. Но остается неоспоримый факт, что он управлял страной лучше, чем большинство министров. Флёри предпочитал остроумию здравый смысл и отличался склонностью к «экономии свечных огарков» – отрадный недостаток при дворе, где все остальные «жгли свечи с обоих концов». Его неопытность компенсировалась солидной традицией канцелярий, созданных Кольбером и Лувуа. У него были хорошие советники, и с 1738 г. обычный дефицит бюджета был преодолен. Для «приятного пустого места» это был совсем неплохой успех.
2. В иностранной политике пацифист Флёри способствовал взаимопониманию с Англией, премьер-министр которой Роберт Уолпол разделял его отвращение к войне. Ни один из них не мог оградить свою страну от войны, но они ее отсрочили и старались уменьшить причиняемое ею зло. Хрупкий кардинал и крепко сбитый эсквайр одинаково презирали обманчивую славу и имели одинаковое представление о национальном интересе. Ни тот ни другой не замахивались на великие цели, и тогда появлялась возможность, считали они, ставить цели реальные, потому что человеческий ум, слабый от природы, лучше разбирается в том, что ему близко. Если мир в Европе мог бы быть обеспечен в принципе, то это было бы сделано усилиями этих двух людей. Но древние идеологические и династические раздоры продолжали лихорадить больной континент. Во Франции элита была традиционно антиавстрийской. И вот появляется возможность «унизить австрийский дом». Император Карл VI, у которого были только дочери, страстно желал оставить трон эрцгерцогине Марии-Терезии. Он мог это сделать, только принудив другие государства принять Прагматическую санкцию. Флёри, которого общественное мнение осуждало, обвиняя в слабости, продолжал лавировать. Партию войны поддерживали военные, двор и писатели.
Жиль-Эдме Пети. Портрет Людовика XV в юности. 1771–1774
3. В 1733 г. со смертью польского короля Августа II положение осложнилось. Восточная Европа быстро менялась. Когда Петр Великий превратил Россию в великую державу, он настойчиво предлагал Франции союз. Из чувства верности к прежним союзникам – Польше, Швеции и Турции – французское правительство осталось глухо к этому предложению. Тогда раздосадованная Россия сговорилась с Австрией. Теперь обе страны совместно угрожали Польше. В качестве претендента на ее трон они поддерживали кандидатуру курфюрста Саксонского, безоговорочно преданного обеим империям, в то время как кандидатом сторонников польской независимости был Станислав Лещинский, тесть Людовика XV. Королева Франции, вполне естественно, поддерживала своего отца. Король помогал в этом из гордости, испытывая некоторое унижение, что женился на «девице», которая не была даже королевской дочерью. Французское общественное мнение склонялось к вторжению, потому что французы не любили Австрию, а Флёри имел малодушие понимать, что Франция, даже если бы она этого захотела, не могла защитить Польшу от австрийцев и русских, потому что география не считается с чувствами. Но общественное мнение считается. В Данцинг была послана небольшая французская экспедиция, чтобы успокоить особо рьяных (которые не приняли в ней участия). Солдаты героически сражались, но в конечном счете попали в русский плен. Оставалось только одно – напасть на Австрию. Это было горячим желанием всей страны. Флёри сделал все, что мог, чтобы эта война была короткой и безопасной. По Венскому договору (1738) он согласился признать права Марии-Терезии на трон, но при условии, что она выйдет замуж за Франциска, герцога Лотарингского, и что Станислав Лещинский – король без королевства – получит Лотарингию, которая после его смерти вновь отойдет Франции. Это был один из наиболее красивых компромиссов в истории дипломатии. Австрия была удовлетворена, тесть становился суверенным правителем, а Франция должна была получить в будущем исконно французскую провинцию.
Мастерская Гиацинта Риго. Портрет кардинала Флёри. После 1728
4. Но победы благоразумия бывают кратковременны. В Англии миролюбивый Уолпол оказался перед необходимостью начать войну. Возрастал шовинистический меркантилизм, и лондонский Сити жаждал победить Испанию, чтобы отобрать у нее торговлю с Южной Америкой. Уильям Питт осудил постыдную слабость Уолпола. «Ладно, – сказал Уолпол, – это будет ваша война, и я вам желаю получить от нее наибольшее удовольствие…» Он подал в отставку и своим уходом положил конец первому франко-английскому согласию. В противоположность принципам Уолпола его преемник ввязался в европейские дела. Император Карл VI умер в 1740 г., и сразу появились притязания на его наследство. Фридрих II, король Пруссии, – государь макиавеллиевского толка, не разборчивый ни в религиозных делах, ни в делах чести, не соблюдавший взятых на себя обязательств, – потребовал богатую Силезскую провинцию. Какие же у него были на это права? «Свежая армия, хорошо наполненная казна и жадная душа». Но он слыл просвещенным государем, он
Королева Мария Лещинская приносит присягу на верность Франции в 1728 г. Гравюра первой половины XVIII в.
5. Мария-Терезия не потеряла хладнокровия. Она тотчас провела переговоры и заключила союз с Лондоном. После этого Фридрих II, осознав, что представляли собой соединенные силы Австрии и Англии, порвал с Францией, которая скомпрометировала себя ради него. В обмен на Силезию он предал своих союзников. Изолированная от Богемии французская армия отступала, испытывая большие трудности. В 1743 г. от старости и огорчений скончался Флёри. Картерет, преемник Уолпола, открытый враг Франции, выставил против нее ганноверскую армию, которая объединилась с австрийской армией. Тогда произошло одно из тех французских преобразований, которые из века в век озаряют историю Европы. Глаза открылись. Маршал Ноайль посоветовал перенести военные действия во Фландрию, бывшую вечной головной болью для Англии. Король, побуждаемый воинственной любовницей, отправился в армию и тяжело заболел в Меце. Вся страна сплотилась вокруг него и прозвала его Возлюбленным. Вольтер воспевал его:
11 марта 1745 г. Мориц Саксонский в присутствии Людовика XV одержал при Фонтене великолепную победу над англичанами, голландцами и ганноверцами. Французская армия вошла в Нидерланды, взяла Антверпен и Берг-оп-Зоом. Однако циничный во всем Фридрих II кидался то в одну сторону, то в другую, предавал, возвращался, договаривался. Англия, «владычица морей», угрожала французским колониям и даже побережью Бретани. Необходимо было начинать переговоры и заканчивать эту непоследовательную войну, которую и начинать-то вовсе не следовало. Мирный договор в Ахене (1748) не удовлетворял никого, кроме Фридриха II, сохранявшего Силезию. В Париже рыночные торговки придумали выражение: «Глупо, как мирный договор». Как давно уже повелось, каждый раз по окончании войны между Францией и Англией каждая из двух сторон вынуждена была вернуть все свои завоевания, потому что у другой стороны были на руках сильные козыри. Чтобы добиться вывода французских войск, хозяйничавших во Фландрии, английское правительство вынуждено было эвакуировать свои силы с острова Кап-Бретон, который господствовал над Канадой. Англо-французские конфликты в Индии и Америке оставались неулаженными. Ни одно из крупных европейских государств не соглашалось с границами новой карты мира. Отмирали старые сложившиеся союзы. Франция и Австрия должны были решить, оправдана ли их традиционная неприязнь реальным противопоставлением интересов, или, наоборот, развитие Пруссии представляет для них обеих общую серьезную опасность. Франция и Англия, каждая исходя из своих интересов, начинали понимать, что они не добьются длительного мира до тех пор, пока между ними не будут решены вопросы о господстве на море и о колониях.
6. Во внутренней политике основной характеристикой первого периода царствования Людовика XV можно считать тот факт, что оппозиция, считавшая себя либеральной, на самом деле защищала реакционные идеи, а правительство, которое все называли реакционным, на самом деле было прогрессивным. Общественное мнение, опирающееся на парижские салоны, набирало все большую силу. Но намерения этого общества были намного лучше, чем информированность. Война за австрийское наследство создала новый дефицит казны, и правительство предложило возместить его за счет введения нового налога в сумме одной двадцатой от состояния, включая и состояния привилегированных. Парламентарии отказались регистрировать этот налог на капитал, который им тоже, как и всей остальной стране, пришлось бы платить, и осудили его как «чудовищные незаконные поборы». Писатели и население из духа противоречия восхваляли парламент за его стойкость! Все порицали двор за его расходы, а следовало бы порицать эгоизм придворных. То же самое происходило и в области религии. Споры с янсенистами вновь ожили в 1713 г. после появления папской буллы «Unigenitus», в которой осуждалось сто одно предложение книги Кенеля, отмеченной верой в действенную благодать. Церковь отказывала в таинстве тем, кто не соглашался с буллой. Парламент – галликанский и янсенистский – поддерживал «апеллянтов». Янсенизм превращался в политическую партию. К янсенистам присоединились атеисты, которым не было дела до Божественной благодати. Вызывало удивление то, что парламентарии, столь горячо поддержанные либеральными писателями, были теми же самыми трибунами, которые приговаривали к смерти богохульников. Трудно вообразить что-нибудь более нелепое, но, когда кипят страсти, годится все, что подогревает ненависть.
7. Личная и публичная жизнь короля тоже способствовала разброду умов. Людовик отнюдь не был глупцом. «Он приказывал как повелитель и обсуждал как министр», – утверждал Аржансон. Но чаще всего, будучи усталым от рождения, он позволял самостоятельно «крутиться старой доброй машине». Франция не прощала ему тех самых бесчисленных любовных увлечений, которые она находила вполне терпимыми у Генриха IV. Только победы примиряют со скандалами, а распутство – это вообще не любовь. Любовные похождения Людовика XV постепенно становились все безнравственнее. Королева всегда вызывала в нем скуку. Он сделал ей десять детей, «не обмолвившись с ней и словом». Она слабо протестовала: «Каждый раз просто переспать, а потом каждый раз рожать!» Начиная с 1732 г. по порядку старшинства его любовницами были все три сестры Нель: мадам де Майи, мадам де Вентимиль и мадам де Ля Турнель, которую он сделал герцогиней де Шатору. Они попытались превратить его в героя, но это оказалось безнадежной затеей. После них официальной любовницей Людовика стала представительница буржуазии мадам Ленорман д’Этиоль, урожденная Пуассон, с детства воспитанная для этой роли своим опекуном, который рассматривал ее как «лакомый кусочек для короля». «Ее научили всему, кроме морали», которая ей только повредила бы (Ш. Сент-Бёв). Король сделал ее маркизой де Помпадур, и двадцать лет она властвовала над ним, над Францией и над Европой. Она удерживала его наслаждением, а чтобы развлекать, привлекала писателей и художников: Вольтера, Гельвеция, Кребийона, Натье, Латура, Буше, Ван Лоо, Бушардона. Когда она стала непригодна для любовных утех, то, не задумываясь, стала сводницей. «Олений парк» был не совсем тем, что о нем писали памфлетисты, но у короля был там небольшой домик для тайных радостей, и заниматься всей организацией дела с обычной своей услужливой толковостью взялась мадам де Помпадур. Отсюда и такая эпитафия:
После того как она умерла в 1764 г., ее место заняла «ничтожная девица» Жанна Бекю – хорошенькая потаскушка, которая не занималась политикой, но богатство которой вызывало возмущение женщин приличного происхождения. Чтобы возвыситься до придворного уровня и быть там «представленной», Жанна умудрилась выйти замуж за графа Дюбарри, брата одного из своих любовников, который женился бы на ней и сам, если бы уже не был женат. Народ, отягощенный налогами и войнами, с законной суровостью осуждал распутство короля, которое стоило ему так дорого. Чтобы ездить из Версаля в Фонтенбло без заезда в Париж, где его могли плохо встретить, Людовик XV построил в 1750 г. дорогу Протеста. Знамение времени: в 1757 г. поступок полусумасшедшего лакея, нападавшего на него с перочинным ножом, удивил только короля. «За что меня убивать? – воскликнул он. – Я никому не сделал зла». И правда, самое большое зло, которое он причинил французам, заключалось в том, что он не оправдал их надежд.
Р. Перселл. Маркиза де Помпадур. Гравюра английской школы. Первая половина XVIII в.
8. Недопонимание между королем и его народом перекинулось и на внешнюю политику. В колониях, несмотря на мирный договор в Экс-ла-Шапель (Ахен), англо-французская война продолжалась. Да и каким образом правительство могло бы ее прекратить? При плохой погоде требовалось два месяца, чтобы достичь Нью-Йорка, и шесть месяцев, чтобы добраться до Калькутты. Приказ о прекращении огня не прекратил войны. В Америке французское правительство пыталось объединить Луизиану с Канадой, Миссисипи с Сен-Лораном, проведя границы позади британских колоний, которые оказались бы тем самым без
9. Не только колонии, невзирая на мирные договоры, продолжали сражаться во всех уголках мира. Британское адмиралтейство, узнав, что два прекрасных министра морского флота – Руйе и Машо – перестроили французский флот, проявило беспокойство и разрешило охоту на море за французскими кораблями без всякого объявления войны. Людовик XV ограничился отправкой нот протеста, а это как раз тот способ протеста, который вот уже семь тысяч лет, с тех пор как существует род людской, алчущий чужого состояния, приводит в восторг и поощряет агрессоров. Можно сказать, что с восшествием на трон Вильгельма III возобновилась Столетняя война. Целью войны была уже не анжуйская империя, не англо-французская империя, а империя всемирная. Она должна была достаться тому из двух соперников, кто добьется владычества над морями. Поэтому, чтобы сосредоточить все силы на перестройке морского флота, Франция нуждалась в мире на континенте. И напротив, Англии традиционно было вполне достаточно найти наемников на континенте. Уже десятки раз опыт доказывал, что ее морские и колониальные победы оказались бы тщетны, если бы Франция сумела оккупировать Фландрию, ибо тогда в момент переговоров Англии пришлось бы вернуть колонии, чтобы добиться освобождения Антверпена. Оставалось выбрать такого наемника. До 1748 г. Англия одаривала Австрию субсидиями. Фридрих II требовал денег меньше, чем Мария-Терезия, и был лучшим стратегом. Англия сменила союзника.
10. И в это же самое время Франция тоже сменила союзника. Уже при Франциске I проявление ненависти к Австрии считалось основой мудрости французского короля. Эта ненависть постоянно жила в умах большинства французов. Свидетельствовала ли она о мудрости? Служила ли интересам страны? В этом можно было сомневаться. Что выигрывала Франция от новых побед Пруссии? Таилась ли в ее успехах опасность для немецких свобод, а следовательно, и для Европы Вестфальских договоров? Говорили, что смена союзника было делом женских рук, что Фридрих II, женоненавистник, оттолкнул от себя оскорблениями и Марию-Терезию, и императрицу Елизавету, и мадам де Помпадур, которую он называл «Мадемуазель Пуассон»,[44] в то время как австрийская императрица называла ее в своих письмах не иначе как «Мадам, моя дражайшая сестра». Возможно, что расположенность маркизы и помогла императрице Австрии. Но крутой разворот в выборе союзников имел более глубокие причины. Берни, новый французский министр иностранных дел, отлично понимал опасность, которая грозила со стороны Пруссии. К сожалению, страна не пошла за ним. Морские поражения, потеря Канады и Индии едва затронули общественное мнение. Вспомним с грустью «несколько арпанов снега» Вольтера.[45] Победа Фридриха Прусского при Росбахе была воспринята во Франции едва ли не с радостью. Хвалить врагов было в характере Фронды. Имея дело с французским «тираническим» правительством, всем хотелось верить, что «просвещенный» монарх из Сан-Суси олицетворял собой свободу. На деле же он был злейшим врагом, и Бурбоны кажутся святыми по сравнению с Гогенцоллерном. Но когда общественным мнением овладевает безумие, то излечить его могут только дальнейшие события и время.
11. После поражения при Росбахе Берни совсем пал духом. Король и двор никак не реагировали на это поражение. «Мне кажется, – говорил Берни, – что я министр иностранных дел в лимбе[46]». Он тщетно указывал на опасность «Господу Богу и его святым», то есть Людовику XV и его приближенным. Он взволновал их лишь на краткий миг: «А затем их вновь охватила летаргия; они смотрят большими грустными глазами, но ничего не делают». Французские солдаты были, естественно, все так же смелы, но повсюду царил беспорядок: «Достаточно было бы изменить наши нравы, и то, на что в других странах потребовались бы века, в нашей стране свершилось бы всего лишь за один год», если бы только кто-нибудь взял на себя этот труд. Но и сам Берни не стремился стать таким человеком. Больше того, он с готовностью уступил власть Шуазёлю, другу мадам де Помпадур, философу и самому блестящему из наших послов. Шуазёль вел четкую политику, направленную на заключение семейного пакта с Испанией. Это был договор о взаимопомощи, по которому следовало установить нечто вроде баланса сил на море путем объединения обоих флотов. Но даже в этом случае Англия сохраняла свое превосходство на море. Именно на море военные события развивались для Франции столь же неудачно, как для Австрии – на земле. В 1763 г. пришлось подписать мир в Париже – один из самых печальных для страны за всю ее историю. По этому миру Франция переставала быть империей – империей становилась Англия. В этой Семилетней войне Франция потеряла Канаду, всю территорию на восток от Миссисипи, Индию (кроме пяти торговых контор), Сенегал, а кроме того, еще и Гренадины (Windward Islands). Фридрих II сохранил Силезию. К чести Шуазёля нужно сказать, что сразу после поражения он пытался восстановить флот. И не кто иной, как он, аннексировал не только Лотарингию (наследство, вернувшееся к Франции после смерти Станислава Лещинского), но и Корсику, которая станет одной из самых верных французских провинций.
12. На реорганизацию армии и флота требовались деньги. Была только одна возможность их получить: взять у тех, у кого они были, – у привилегированных. Но те яростно защищались. Духовенство утверждало, что «даже у народов, прозябающих во мраке идолопоклонничества», почиталась религиозная собственность. Чтобы преодолеть это сопротивление, требовались, вероятно, решения парламента страны. Шуазёль надеялся заручиться его поддержкой, добившись от короля изгнания иезуитов. Это вызвало восхищение философов, но в парламенте кошелек значил больше, чем вероисповедание. Сопротивление налогам продолжало оставаться очень сильным, особенно в Бретани, где борьба Ла Шалоте – местного парламента – против Эгийона, коменданта провинции, приняла размах философской оппозиции. «Суть закона в том, чтобы он был принят, – говорил парламент города Ренн. – Право принимать закон – это право нации». Итак, это право не может быть осуществлено «во время перерывов в заседаниях парламентов», утверждал Ла Шалоте. Доктрина весьма спорная, потому что парламенты той поры не были представительными. В 1759 г. некий месье де Силуэт становится генеральным контролером финансов. Он слыл мыслителем, и Вольтер писал о нем: «Я признаю, что Господь Бог послал нам месье де Силуэта во спасение». Этот Божественный посланец предложил ввести многочисленные налоги, «даже на воздух, которым дышат», вызвал яростные протесты и через четыре месяца исчез, оставив во французском языке свое имя для обозначения мимолетной тени. «Орел оказался мокрой курицей», – философски констатировал Вольтер. Но дефицит казны так и остался дефицитом.
Пьер Луи Дюмениль. Заседание палаты правосудия при Людовике XV. 1715
Поделиться книгой: