Помоги проекту - поделись книгой:
Скандалили они, в основном, с Белкиным. Егорушка Белкин (впоследствии лучший студент философского факультета) был шустроговорящ, по-мальчишески наивен и частенько нес совершенную ахинею. А Илья был недостаточно милостив, чтобы эту ахинею слушать или хотя бы просто не замечать. И начинался, как говорил Зема, «войдот» (диалект. — орать, кричать, громко жаловаться и т. п.). Вот именно оно и начиналось — орали, кричали и громко жаловались…
Егор Белкин и Илья Кормильцев, 1985 год. Фото Олега Раковича
При этом почти каждый день сходились в ДК «Радуга» не только затем, чтобы поорать. Репетировали, обсуждали, говорили, выстраивали «будущие» выступления — Илья участвовал во всем. Т. е. «лез». Тогда впервые проявилась его тяга к тому, чтобы преодолеть «никакой» статус рок-поэта. Но — как? И он лез во все. В световую партитуру, в изготовление декораций, придуманных Саней Коротичем (подчас, чудовищных, но ужасно смешных), в самопальную пиротехнику, во все. Теперь понятно, что он бился именно с фактом отсутствия у рок-поэта статуса. Нет, разумеется, не в виде формального оформления чего бы то ни было каким бы то ни было образом, но…
Он приносил смысл. И был никем.
К чему это я так долго про Урфин Джюс? Очевидно, чтобы больше к нему не возвращаться (по возможности).
На самом деле, к началу 84-го все поэтические контакты Ильи и «УД» закончились. Альбом «15» (шедевр — при всей своей сумбурности) был записан, тексты для следующего альбома («Жизнь В стиле Heavy Metal») написаны… И будущая жизнь поэта в этой группе становилась все эфемерней.
На Свердловской киностудии во время записи альбома «15» группы «Урфин Джюс», весна 1982 года. Фото Олега Раковича
Один момент (околопоэтический) стоит отметить. Пока группа, включая поэта, была сборищем слишком уж нестыкующихся персонажей, которые совсем друг друга не понимали, результат их деятельности был… скажем так, выдающимся (из общего ряда). Про музыку молчу, нас интересует поэтическо-певческая часть, и тут была странность показательная. Пели Пантыкин и Белкин. Оба стихи Ильи терпеть не могли, но в результате пропевали их с какой-то дикой интонацией, которая и была уникальна. Это — про материал «Пятнадчика». Материал для «Жизнь В стиле Heavy Metal» «оттачивали» куда как тщательней, текст считался «принятым», только если на бумажке стояли подписи всех членов группы, потому переделывался под их вкусы — переделывался, переделывался… Они привыкали и уже как-то не так, чтобы совсем эти тексты ненавидели… И петь начинали вяло. В игре тоже уходили в странный «стандарт», потому третий альбом группы был записан, но — Илье, во всяком случае — было ясно, что он провалился. Только что записанный. И с какого-то момента Илья упоминаний об «Урфине Джюсе» не любил. Никаких других рок-групп в тот момент не наблюдалось. И у Ильи возникло ощущение, что вся эта рок-история закончилась.
Хотя решающим обстоятельством того, что все это кончилось, стало вот что — даже руководство членовредительской фабрики «Радуга» должно было рано или поздно задуматься, зачем им содержать в собственном Доме культуры весь этот шабаш? И оно задумалось. «Урфин Джюс» с «Радуги» вылетел. И сходиться стало негде. А где — не в подъезде же…
На этом рок-карьера Кормильцева завершилась. Никаких других вариантов не просматривалось. Ему было двадцать пять. Нужно было что-то делать.
Эпоха «Радуги» была для него неким подзатянувшимся этапом беззаботного студенчества. И вот она кончилась. Нужно было начинать «нормальную жизнь». Вынужденно — а куда деваться? Илья так и сделал. Второй раз женился. Сменил работу. Обложился книжками по языкознанию. Взялся за нормальную жизнь…
9
Был у меня знакомый, Давид Левин. Он был в Освенциме. Он ненавидел слово «нормально». Вскидывался и почти кричал: «Никогда не говори это слово!». Рассказывал, что в Освенциме у каждого была «норма». Кормили капустными листьями и брюквой. Все свежее и помытое. Немцы любили, чтобы все было планово — кому в газовую камеру, тому в камеру, но чтоб никаких эпидемий. Так вот, кто получал «норму», тот жил «нормально»…
У Ильи наставал время от времени момент, когда он начинал строить «нормальную» жизнь. То покупал дачу, то мебель в квартиру жены Маринки, где сам жить не собирался. То мечтал купить машину «Москвич». Потом все бросал. Как всегда — враз и насовсем.
С дачей было много историй. Находилась она в полутора часах томительной езды на медленном до невыносимости поезде от Свердловска. По пути была какая-то станция, там на плакате, рисованном очень самопальным художником, торчал Ленин с явными диспропорциями членов, тянул по направлению к Илюхиной даче рахитичную ручонку; ниже значилось: «Верной дорогой идете, товарищи».
1984 год. Фото Всеволода Арашкевича
Дача была в деревушке, у которой было два въезда и три названия. С одной стороны торчала табличка: «Коркодино», с другой — «Каркодино», а на бедном подобии станции была вывеска «Коркодин». Местечко это облюбовали когда-то свердловские художники-пейзажисты, и оно того стоило. Была в нем какая-то болезненная, вычурная красота. Причем, была во всем — в деревьях, в окружающих горках, в ручьях; плюс к тому, из Коркодина вытекают две речки — Уфа и Чусовая, одна течет на юг, другая — на север. Короче — такое место просто так не бывает.
Илья купил дом у какого-то художника. А с художниками там была история странная — покупали дома, рисовали и… помирали. Был еще писатель Филиппович, его дом стоял на отшибе, у железки. Илья, разумеется, тут же все, Филипповичем написанное, прочитал и говорил, что писатель был хороший. Но он к появлению Кормильцева тоже умер, полез в погреб и умер (так местные рассказывали). Илья купил дачу в виде замка. Странный домик, закрытый как бы галереями по кругу двор, как у старообрядцев, мощные ворота — чистый замок.
Чуть дальше, если идти к станции, торчало из земли странное дерево — росло оно в два ствола из одного корня, но в разные стороны, как будто один ствол от другого шарахается. Илья долго раскручивал хозяина ближнего дома, почему так? И тот однажды раскололся. Дело было в войну. В Верхнем Уфалее, а он дальше по железке, был госпиталь. И однажды выписали из него двух вылечившихся, оба офицеры. В поезде они надрались, их и выкинули из вагона в Каркодине. Мужики были совсем в загуле, желали продолжать, потому вломились в первый дом, где свет горел, хозяев зашугали, сели пить дальше. Поругались. Один другого ткнул ножичком, тот успел выстрелить; хозяева охнули, а в доме образовались два трупа. И что с ними делать? Двое фронтовиков с наградами… Милицию звать — потом не отмажешься. А перед домом яма была выкопана для хозяйственных нужд, хозяин покойничков туда свалил, пока темно, и закопал. А для отмазки деревце посадил. Оно выросло. В два ствола. Оба друг от друга шарахаются — чуть не по земле стелются…
Илюха пытался играть в «нормальную жизнь», потому на дачу ездил упорно. Но не в одиночку — это он совсем не переносил. Но желающих ездить с ним становилось все меньше. Как-то само собой. Моя первая жена переночевала в домике одну ночь, за которую у нее случился мощный глюк из разряда «домовые и компания», и ездить в те края она резко отказалась. Не знаю, глючило ли жену Ильи Маринку, но и она отпала быстро. Дети были слишком мелкие, чтобы что-то решать. Так мы с ним и ездили вдвоем.
Повторюсь, Илья пытался играть в «нормальную» жизнь. Копал зачем-то огород, посадил картошку, которую, кажется, так и не убрал потом; выкладывал из камней какие-то дорожки по участку… Вечером жарили шашлыки на огороде, а за ним — низина, в ней течет исток реки Уфимки; и на закате оттуда начинало выпучиваться, клубясь и формируясь, страшноватое жужжащее облако, состоящее наполовину из тумана, наполовину из комаров; оно шевелилось, дыбилось, с первыми признаками темноты покрывало собой и низину, и огород, и Илюшин домик.
Должен признаться, комары меня любят. То есть как-то даже слишком любят. Илью комары не ели совсем. Говорят, когда человека слишком долго жрут комары, наступает момент, когда они его уже видеть не могут, не то что жрать. Илья был ребенок геологов, впервые «в поле» попал шестимесячным, видимо, комары его переели. Потому он с аппетитом трескал шашлык, а я отмахивался от комаров, чем мешал ему есть и говорить, а мы только и делали, что говорили. Короче — я его раздражал, он ругался. Да и вообще, мы тогда слишком много времени проводили вместе на одной даче, так что не могли не расплеваться. Что и вышло. Я ездить перестал, и вот тут приключилась история, которую стоит вспомнить.
Перед Ильей встала проблема, кого затащить на дачу. И ему подвернулся Андрюша Матвеев. Матвеев был уральским писателем, который в тот момент бросил пить и немедленно погряз в собственном здоровье. Он все время стонал, вздыхал и жаловался, но Кормильцев сразу заявил, что все это «туфта», а на самом деле Матвеев здоровее многих. И, следовательно, может быть весьма полезен на даче. И вот Кормильцев его туда выцепил, а в то же время произошло еще одно событие — из какого-то закрытого института он по знакомству выудил какую-то особо секретную карту.
На ней так и было написано: «Особо секретно». Наверху несколько синих штампов, на полях и даже на обратной стороне оттиски о секретности. Илюше карта была ценна именно тем, что это была карта его дачи с деревней и окрестностями. И какого-то безумного разрешения, где отмечено буквально все. Ну — все! И в честь первой поездки в Коркодино Андрюши Матвеева Илья решил его не слишком сельским хозяйством грузить, а устроить турпоход. Так они и пошли — Кормильцев впереди с картой, Матвеев — за ним. Ходили, бродили, забрели в хилый лесок; Илья восхищался картой, а Матвеев оглядывался.
Андрей, надо сказать, хоть и изображает из себя всю жизнь рафинированного интеллигента, в лесу человек странно опытный. Гриб берет хорошо, много чего знает- понимает. И вот он оглядывался-оглядывался и говорит: «Илья, сейчас болото будет». Илья тут же припал к карте, на ней болото не значилось. «Нет тут никакого болота!» — говорит Илья. Матвеев опять огляделся и говорит: «Сейчас будет». У всех буквоедов на свете есть общая странность — они верят в печатное слово. Илья возмутился. На такой-то замечательной, совсекретной карте, которую достать удалось с таким-то чудовищным трудом, болота нет, а у Матвеева, понимаете ли, есть! Ну не бред ли? А Матвеев упирается и говорит, что не бред, еще сильней заводя Кормильцева.
А происходит это все на ходу. Идут и ругаются. Кормильцев — впереди. Издает очередной возмущенный вопль, делает шаг и проваливается по пояс. Натурально — болото. Что уж совсем выводит Илью из себя. А Илья, совсем вышедший из себя, орать мог очень даже неистово. Так сидит он по пояс в болоте и даже слегка погружается, при этом поносит Матвеева «на чем свет стоит» по тому поводу, что на карте болота нет, а у Матвеева есть, хотя на карте его все равно нет. Матвеев вместо того, чтоб спор продолжить, бросился назад, нашел какую-то березку полуживую, выкорчевал, подполз к Кормильцеву поближе, протянул ему березкин ствол, чтобы Илья вцепился. А тот уже по грудь в болоте сидит. Вцепился, и Матвеев стал потихоньку его из болота тянуть.
Илья Кормильцев и Андрей Матвеев, 2005 год
И все время, пока Матвеев тянул Кормильцева из болота, Кормильцев срамил Матвеева за неуважение к карте.
Не знаю, что там у них еще в тот день произошло, но Матвеев больше на Илюхину дачу не ездил. А потом Илья обнаружил за горкой какой-то карьер и сказал, что теперь знает, почему там народ мрет, в деревеньке этой. И больше в Каркодине не появлялся. Уж не знаю, что он там нашел, но Илюше я верю. Химик, все-таки.
10
Тогда же у него прорезался дар кулинара. Прорезался как-то единомоментно — неделю назад он готовить совсем не умел, а тут — жарит, парит, запекает… Утверждал, что повар — самая бескорыстная профессия на свете — только повар получает удовольствие, наблюдая, как сжираются плоды трудов его… И чем быстрей они сжираются, тем ему приятней.
А ежели Кормильцев за что-то брался, об этом узнавали все. От него, разумеется. И вот на какой-то очередной из его работ Илье подарили овощерезку. Не знаю, как правильно называется — какой-то измельчитель для капусты. Илья притащил ее домой сразу с кочаном — попробовать. Кочан был большой. Илья радовался.
Водрузил овощерезку на стол и включил. Овощерезка заорала, завизжала и запрыгала — пришла в боевую готовность. Илья бросил в нее кочан. Овощерезка сказала: «Тьфу!» — и выплюнула весь кочан разом. Точнее, то, что от него осталось. Выплюнула с такой силой, что половина разлетелась по кухне.
Илья озадачился. Овощерезка перед ним орала и прыгала. Капусты больше не было. Илья сказал: «Я понял, это чтобы капусту солить в промышленных масштабах…» — подумал и добавил. — «И оно мне надо?!» — еще подумал и сказал: «Знаешь, я ее даже мыть не буду»…
Выключил овощерезку и засунул ее на шкаф. Она там и стояла много лет…
11
Он очень любил разгадывать кроссворды. И получал от этого огромное удовольствие, но для удовольствия было надо, чтобы кто-то при этом присутствовал. Желательно, двое. Или больше, чем двое, результат был всегда одинаковый. Делал он это так.
Брал кроссворд и читал вопрос вслух. Затем вопросительно смотрел на одного из присутствующих, затем — на второго (допустим, их двое). Смотрел «поверх очков», как он это обыкновенно и делал; так смотрят люди дальнозоркие, но у Ильи и здесь все обстояло не так, как у людей. Он читал в очках, а смотрел поверх оных, и при этом был близорук. Все наоборот!
Итак, он читал вопрос и смотрел на присутствующих с вопросом, но кратко, после чего молча записывал в соответствующие клеточки ответ. Вслух его не озвучивал. После чего громко читал следующий вопрос, смотрел туда, смотрел сюда, записывал ответ. Если кто-то что-то знал, он просто не успевал выговорить ответ, потому что Илья был в этом деле моментален. Он вопрошал и сам отвечал. Молча. И так до конца кроссворда. После чего без перерыва брался за следующий кроссворд, буде таковой оказывался под рукой.
Однажды мы сидели с ним и его второй женой Маринкой возле МДСТ — Межсоюзный дом самодеятельного творчества — была такая контора, она занималась самодеятельностью с целью регулирования и осовечивания. Это было забавное место, где собралась компания странных людей, которые занимались всем, кроме регулирования и осовечивания. Был там один дядька, который трудился над собирательством народных матерных частушек. Там были истинные шедевры — мы просто выли от восторга! Ну, самодеятельность же…
Так вот, Илья и там трудился. В тот момент мы ожидали конца его рабочего дня, чтобы он мог свалить, а пока, соответственно, сидели на лавочке на свежем воздухе, и он разгадывал кроссворды. Читал вопрос, смотрел на меня, на Маринку, записывал ответ. Не знаю, как у Маринки с кроссвордами (она все время молчала), но я этот вид интеллектуального досуга терпеть не могу и в жизни не разгадал ни одного кроссворда.
И меня все время дергало, когда Илья с глумливой улыбочкой поворачивался ко мне после очередного вопроса. Но в тот раз вышел у него облом. Под самый конец подвернулась ему какая-то страна, столицы которой он не знал. И страна-то, между нами говоря, — тьфу! Острова в океане — штук пять. В общем, не страна, а липа, но и у этой липы есть какая-то столица, и вот ее надо было угадать. Он предположил. И произнес два названия, которые я не воспроизведу, потому как немедленно их забыл, разумеется. И оба они по клеточкам вписывались, что было уж совсем ни в какие ворота…
До конца его рабочего дня оставалось еще минут тридцать, но утерпеть Илья уже не мог, куда-то унесся, отпросился, и мы поехали к нему домой. Войдя в квартиру, Илья выдернул с полки какой-то том Большой советской энциклопедии и стал сосредоточенно его листать. Первый вариант оказался не тот, Илья отбросил том, выудил второй, листал, листал — и лицо его расплылось широченной улыбой.
Он был прав. Это оказалось одно из слов, которое он и предполагал. Он был доволен. Больше я при кроссвордах не присутствовал — сбегал сразу. Однако бывали моменты, когда сбежать от мощи его энциклопедизма было затруднительно. В лесу, например. Деваться там было некуда, а Илья был рядом. И начиналось…
Для меня деревья делятся на хвойные, лиственные и березу (ствол белый). А трава относится к большому классу растений, все до единого представители которого называются «трава». Илья знал их всех по латыни. Выдирал что-то такое с тычинками, пестиками, либо без оных, и спрашивал: «Знаешь, что такое?» Я не знал. И он начинал. Сперва на латыни, потом по-русски, затем повествовал подробнейше всякие примечательные и полезные свойства данного растения и прочую муру. Выговорившись, отшвыривал травинку и выдергивал следующую… Это мы грибы собирали… Рассказать, кто находил все грибы, а кто не нашел ни единого?..
Иногда казалось, он знает все на свете. Большая советская энциклопедия была у него не только любимая книга, но и книга потертая. Многотомно потертая…
Мышление человека можно подразделить на два типа: феноменологическое и методологическое. Феноменолог мыслит явлениями, артефактами. Методолог мыслит аналогиями, выстраивая из них метод. В чистом виде и то и другое практически не встречается — в каждой башке сидит какое-то свое соотношение того и этого.
Илья был почти чистый феноменолог. Ему был интересен любой феномен, попавший в поле его зрения. Он накапливал их до бесконечности. Травинки по-латыни, иностранные слова. Я по типу сознания — почти чистый методолог. Мы мыслили не просто по-разному, а как бы «в разных мирах». В разных измерениях. Мы никогда и ни в чем не могли согласиться друг с другом. Постоянно сшибались лбами, выкресая ими искры — и преизрядные. И так было по любому поводу. От тех, по которым стоило сшибаться лбами, до самых нестоящих.
Он питал странную любовь к Платону. Коего я, разумеется, не люблю, предпочитая Аристотеля. Платон, между нами говоря, фигура сомнительная — несостоявшийся трагик, первый социалист-утопист, логически-ущербный «отсыльщик» к Сократу и так далее… Но Илюше это все было лучше не говорить. В самую последнюю нашу встречу наедине мы зацепились за классическое определение идеологии, которое Илье страшно не понравилось, и он уже в чисто провокаторских целях принялся подкалывать меня Платоном. А я повелся. Разлаялись. Кто знал, что это последняя наша встреча вдвоем?..
Леонид Порохня. Фото Всеволода Арашкевича
Ну и от Платона «до наоборот»… Илья предпочитал брюнеток, я — блондинок. И это его раздражало. Иногда — очень. Я даже выработал метод «гасить» Кормильцева, когда он слишком увлекался какой-нибудь темой и не мог «с нее слезть». Если мы были на улице, я высматривал какую-нибудь блондиночку «поблондинистей» и восклицал: «Илюха, гляди какая девушка!». Илья реагировал мгновенно, напрочь забывая о том, чем был увлечен только что: «Где? Покажи!» Я показывал. Он тут же раздражался и начинал поносить меня за дурновкусицу, потому что человек с минимальным вкусом — с его тогдашней точки зрения — блондинкой восхититься не мог даже под угрозой расстрела.
Чем кончилось, догадаться нетрудно. Я женился на брюнетке, Илюша — на блондинке.
Мы не сходились никогда и ни в чем. Разумеется, разлаивались. Бывало, что со скандалом. Разбегались. Порой — на дни, а то и на месяцы. Один раз — на несколько лет. Потом судьба сводила вновь. Или не судьба?
Мне было безумно интересно, как он говорит, что говорит, как думает. Было ли ему интересно со мной? Может быть. А может, и нет. Не знаю. Я вообще на этом листочке как-то слишком много говорю о себе… Но не в этом дело. Это не про себя.
Как же его не хватает-то, а?!.
12
Так вот, рок-н-ролл для Ильи вроде как кончился, сидеть без дела он не мог, тогда-то и взялся за изучение иностранных языков. В школе он учил английский и имел по нему твердую троечку. Но учить английский дальше не имело смысла, ибо его некуда было применить, да и знатоков английского было вокруг предостаточно — в городе был целый ИнЯз в пединституте, где английский был одной из специализаций. Илья поступил наособицу — как и большинство «яростных гуманитариев», он всегда выбирал направления деятельности из соображений вполне утилитарных. Сейчас ему предстояло «жить нормальной жизнью», а он еще и во второй раз женился, ожидалось пополнение; потому следовало найти какой-то способ зарабатывания денег. Желательно, с потенциалом. Он решил стать переводчиком-синхронистом. Это сулило…
Сейчас трудно представить, каким лакомым в те времена казался этот удел!.. Во-первых, не надо ходить на работу (Илья это очень не любил). Или ты дома что-то такое переводишь, или «тусуешь» с иностранцами… Лакомо казалось, лакомо… Илья «изучил рынок» и выбрал итальянский язык. На весь Свердловск, как выяснилось, специалист по итальянскому был один — преподаватель в консерватории. Певцов, которых она учила, конкурентами можно было не считать, поле деятельности представлялось перспективным.
Что делает нормальный человек, когда берется изучать иностранный язык? Он изучает иностранный язык. Что делал Кормильцев в аналогичной ситуации? Он обложился книгами. Учебники по сравнительному языкознанию, учебники по историческому языкознанию, анатомические атласы, в которых Илья черпал нужные знания о строении носоглотки, необходимые для выработки нужного для правильного произношения резонанса… Он довольно быстро научился произношению почти на всех романских (плюс английский и, впоследствии, западно-славянские) и затем говорил на них практически без акцента.
Несколько позднее, в начале 90-х, Илья был переводчиком у спелеологов; сидели они в Итальянских Альпах, спелеологи его в пещеры не брали, так что экспедиция ушла куда-то под землю, а Илья остался «на хозяйстве» — обед варил. И туда, на гору, взобрался итальянский крестьянин, которому стало известно, что тут русские. И крестьянин решил на русских посмотреть. Влез на гору, а там Кормильцев кашу варит. Крестьянин спросил, где русские, Илья ответил: по пещерам лазят. Крестьянин, уставший от подъема, решил отдохнуть — мол, вдруг русские придут. Присел, разговорились с Ильей, посидели — нет русских. По поводу чего крестьянин посетовал, мол, так и не удалось ни одного русского повидать… И только тут Илья сообразил, что самого его крестьянин за русского не посчитал! Ох, как он этой историей потом гордился!..
Однако — итальянский. Что делает нормальный человек, который учит итальянский? Учит итальянский. Кормильцев учил латынь. Повторял, что латынь — праматерь всех романских, только очень сложная такая праматерь. И если с ней справиться, итальянский будет легче легкого. Что было правдой и в данном случае подтвердилось полностью. Латынь, сказать по чести, он выучил не настолько, чтобы античных авторов читать свободно, зато итальянский вскоре знал изрядно.
Ну и — карточки со словами — на одной стороне по-русски, на другой — по-итальянски! Карточки, карточки, карточки… Он вязал их резинками в пачечки, которые таскал с собой и при каждом удобном случае перелистывал. Мотал, мотал — очень быстро. Скоро появилось в этом перелистывании что-то наркоманское. Временами он хватался за очередную пачку в самое, казалось бы, не подходящее время и начинал их яростно листать. Может, это была уже какая-то форма релакса? Или ломка?.. Во всяком случае, познанию языка это явно способствовало. И разобравшись с итальянским, оторваться от привычки учить язык он уже не мог.
Постепенно изменился подход — если уж учить иностранные языки, так все скопом. Романские — это «чохом»; они из латинского «куста» сами лезут. Славянские он вообще почитал за один язык, но с местными особенностями. С немецким было проблематично, что-то он у Ильи не заладился, но общаться мог. Финский учил спецом перед Финляндией, и там потрясал местных, которые твердо знают, что их язык никто выучить не способен. Японский имеет структуру — можно, можно… Опять пошли карточки…
Ящики письменного стола у него были забиты карточками, на одной стороне — по-русски, на другой по… Он учил их везде — в трамвае, на работе, даже просто идя по улице. Если не читал — а у него была привычка читать на ходу. При том что ходил он быстро. И на ходу читал или листал карточки. Чтобы как-то ориентироваться, ходил вдоль стенки, если таковая случалась рядом. А если из стенки что-нибудь торчало, например, крюк от упавшей водопроводной трубы, Илья мог «впилиться» в него головой на полном ходу, потом приходил в себя на асфальте, а над ним голосили сердобольные старушки. Было такое. И не раз.
13
Зимой 85-го вдруг случился товарищеский матч по волейболу между командами «Уралочка» и юношеской сборной Португалии. Свердловск был город закрытый, переводчика с португальского не нашлось. Илья довольно прилично уже говорил по-итальянски, на него вышли какие-то специальные люди и задали вопрос: «Сможешь за пару ночей выучить португальский?»… Илья не был бы собой, если б не ухватился за это дело — просто так, из принципа. К утру он уже прилично «шэкал».
Встречали девочек со спортивной делегацией и куратором из КГБ. И тут выяснилось, что кому-то это спорт, а кому-то — секретная операция. Почти два десятка иностранцев в наглухо закрытом городе… Прокладывались маршруты, как везти девчонок, чтобы в поле зрения не попал ни один секретный завод, — а как, если секретные заводы через каждые двести метров понатыканы?.. Возили кругами — где нужно было ехать от силы десять минут, там ехали час… Конечно, это был совковый маразм, но маразм с долгой историей, маразм, оговоренный в инструкциях и указаниях, крепкий такой наш маразм, так что и удивляться было нечему.
Приехали португальские девочки — невысокие, некрасивые, но симпатичные. Илюше они сразу понравились, но тут же он понял, что дело их — труба. В чем убедился, когда девчонки вышли на площадку вместе с красотками из Уралочки. «Они им по соски!» — потом говорил Илья и показывал на себе рукой, где это; выходило чуть выше бровей. Ну и, разумеется, разгромили уралочки португалочек напрочь, отчего Илья искренне расстроился. Потом — то-се, ужин, повезли девчонок в гостиницу «Центральная», там еще какое-то культурное мероприятие, поздно ночью принялись разгонять португалок по номерам, а они — уставшие, но «в бодряке», идти не хотят… Кое-как справились.
Когда удалось, наконец, распихать последних волейболисток по спальным местам, Илья устал уже чудовищно. С трудом добрался до своего номера, который ему выделили на ночь, чтоб не отлучался. Вошел в полной готовности с наслаждением вырубиться, разделся, залез под одеяло, выключил свет — в дверь забарабанили. Выбирался он из койки с кромешным матом — за дверью стоял встрепанный куратор из КГБ: «Их нет! Ни одной!»…
Побежали по номерам — пусто. Пробежались по гостинице — нету. У куратора паника — он за это дело отвечал. Выскочили на улицу — глубокая ночь, пустынные свердловские улицы, засыпанные снегом, и — никого. Куратор быстро объяснил Илюше, как «искать квадратами», как разбегаться и где встречаться; и оба «погнали» в разные стороны. Улица, другая, третья — нет девчонок. Ни на просмотр, ни на просвет. Сбегались, сообщали друг другу, что никого не нашли, опять разбегались. Обследовали уже чуть ни весь центр города — нету. Наконец, Илья устал и обреченно побрел назад, в сторону гостиницы. И, проходя по переулку, услышал девичий смех. Двинулся на звук. Девчонки — все до одной — набились в подворотню метрах в трехстах от гостиницы и с хохотом играли в снежки.
Илья стоял и смотрел. Прибежал куратор, тоже встал, осмотрелся, спросил: «Что они делают?». «В снежки играют,» — сказал Илья. — «У них снега-то нет»… Куратор тяжко вздохнул, но с места не тронулся. Так они стояли, смотрели, как юные португалки играют в снежки в подворотне. Ночью, в засекреченном городе…
14
Удивительней всего было то, что именно в это абсолютно глухое, казалось бы, время, он принялся с утроенной силой писать стихи. Зачем?
Илья не любил слово «текстовик», принятое среди рок-н-рольщиков. Но и поэтом в собственном смысле слова тогда себя не считал. Он писал стихи, подразумевая, что они станут песнями. Но писать песни на его стихи никто в тот момент не собирался. Просто некому было. На горизонте наблюдался один «Урфин Джюс», но факт, что никакого творческого продолжения у него не будет, подразумевался, что называется, «по умолчанию». Никто на тему эту не заикался, но все знали — так и будет. В 84-ом, кроме «Урфина», в городе был еще «Трек», но там был свой поэт Застырец, а Кормильцев с треками находится в состоянии холодной войны. И — все.
Собрание группы «Урфин Джюс», 1984 год. Фото Всеволода Арашкевича
Поделиться книгой: