Помоги проекту - поделись книгой:
Заходил, правда, к Илюше время от времени Слава Бутусов, но он трудился после Арха в какой-то проектной конторе, студенческая группа с невнятным названием осталась в прошлом, перспективы не просматривались.
Глушняк стоял полный! А Илья писал стихи. На листочках. Ближе к одиннадцати ночи его легко было обнаружить в подъезде — с сигаретой в руке (теща была профессором в мединституте, так что курение в доме не подразумевалось), с крошечным блокнотиком и в ночной пижамке — светленькой в полосочку. Илья сидел на ступеньках и писал. Осенью — зимой 84-го он написал почти половину будущих хитов раннего «Наутилуса». Зачем?
И еще одно деяние, смысл которого понять трудно — Илья купил портастудию «Sony». Знаменитую «Соньку». По тем временам для Свердловска аппарат невероятный: синяя стойка с двумя кассетными деками, примитивным микшером на четыре канала и цифровым ревербератором с унитазным звуком. Стоила эта аппаратина примерно столько же, сколько дача, которую он купил чуть позже.
Чтоб расплатиться, Илья заложил в ломбард все золото тещи — той самой, второй. Илью многие не любили, но как ненавидела его теща, представить трудно… Как в старом, пережеванном на сто раз анекдоте, только еще сильней. Трюк с золотишком был для истинного самоубийцы! Что, впрочем, Илью никогда не смущало.
Но золото надо было еще сдать в ломбард.
О, это было гнусное место! В самом центре города Свердловска, но как бы совсем на задворках — грязных, пахнущих мочой, изначально, казалось, предназначенных для дел нехороших и печальных. Там и собрались как-то утром рокеры и сочувствующие, чтобы золотишко сдавать. Дело в том, что сдать можно было какое-то ограниченное число вещичек, а их надо было сдать много. Занимали очередь до открытия, было холодно, на перилах сидел откуда-то взявшийся мрачный Шевчук — он в сдаче не участвовал, но почему-то там был.
Как-то сдали. В смысле, заложили. Но через месяц или полтора, точно не помню, все это добро нужно было перезаложить, т. е. выкупить и заложить заново. Илья носился по городу, на каждый перезаклад занимая деньги. И с каждым перезакладом эта процедура сжирала какую-то часть вложенного — оно пропадало в ломбарде. Рокеры и сочувствующие тоже начали уставать, их приходило все меньше, в какой-то момент остались он да я. Потом и я «спрыгнул» — где-то через год, наверное… Илья продолжал биться с ломбардом, но всякая попытка узнать, как там идут дела, вызывала у него слишком злобную реакцию; что вернулось к теще, что — нет, я не знаю.
Но «Сонька» работала! На нее записывались самые разные люди. Бесплатно, кстати говоря. Илюше в голову бы не пришло брать за это деньги. В какой-то момент в городе просто не осталось групп, которые на его аппарат не записывались, о чем по сей день ходят легенды. Эта машинка сильно двинула Свердловский рок…
«Сонька», которую купил поэт…
Забавно, мне ни разу не приходилось слышать, чтобы кто-то из рассказывающих эту историю озадачился простым вопросом — а зачем поэт ее купил? Ну, на хрена?! Годик-то был 84-й, начало осени. Не было тогда никакого рок-н-ролла! Да если б и был, Илья-то тут причем?
И никаких перспектив не наблюдалось! В «Урфине Джюсе» он к тому времени разочаровался совершенно, никого другого вокруг не видел. Бутусов к Илье заходил, но чаю попить. Никакого «Наутилуса» тогда не было! И вот поэт, заложив золото собственной тещи, покупает безумно дорогую портастудию — ЗА-ЧЕМ?!! Стихи на нее начитывать?!.
Илья Кормильцев и Вячеслав Бутусов, 1988 год. Фото Александра Шишкина
С одной стороны, поэт был, поверьте, не настолько глуп. С другой, это, пожалуй, самая дурацкая покупка на моей памяти. Да, «Сонька» потом очень пригодилась. Но не Илье. На нее много чего записывали самые разные люди, но не Илья. А позже ему потребовалось немало сил, чтоб от уже изрядно потрепанной «Соньки» небесплатно избавиться…
Впрочем, слова «Илья» и «зачем» вообще плохо стыкуются. А первый результат явления «Соньки» появился где-то через неделю. И первым, кто на нее записал сам себя, был Слава Бутусов.
15
Первой совместной песней Ильи со Славой (если не поминать довольно нелепый казус под названием «Снежная пыль» из 83-го года) считается речитатив из «Невидимки» «Где я? Кто я?». Это не совсем так. Опробовал «Соньку» первым именно Слава. И записал сам в одиночестве в три наложения «Никомунекабельность».
Ее потом перепевали несколько раз и, что забавно, только первый куплет. А их было три. Я помню второй — «по-блюзу»:
Третий куплет я не запомнил, потому что вскоре после записи сам же его и стер случайно, в чем после горько каялся. Его уже даже в письменном виде не восстановить, видимо. Два первых я долго хранил, потом пленку эту у меня «зачитал» один приятель. Так что в итоге вся запись пропала — копий, насколько я знаю, не было.
А запись была интересная хотя бы тем, что Слава тогда пытался понять, может он вообще петь или нет? И как именно может петь. И вот он пробовал. И пел в манере, к которой сам пришел только много позже, уже в эпоху зрелого Наутилуса. Как будто вырвался вперед настолько, что сам испугался. И опять за старое — к студенческим кривляниям…
«Никомунекабельность»… (Да-да! Именно так это пишется!)
Вот не удержусь, запишу первый куплет…
Это и была первая песня «муз. Бутусова — сл. Кормильцева».
PS.: полез в сеть перепровериться, там прочитал: «"Некоммуникабельность" — песня гр. Чайф, музыка И. Кормильцев, слова Е. Белкин»…
«Чудны крестьянские дети…» — как сказал таксист, проезжая мимо парочки проституток-трансвеститов у Казанского вокзала. Чудны сведения в интернете…
16
В это же время уходит корнями еще одна история. Не знаю, откуда взялась эта версия, но в интернете она тут и там возникает, с каждым повторением постепенно превращаясь в истину. Что Кормильцев услышал песню группы «Bananarama» «Robert DeNiro’s Waiting» и сделал «вольный ее перевод» под названием «Взгляд с экрана» (потому что про Алена Делона). Это вряд ли. Попробую объяснить. Итак, аргумент первый.
Илья был чистоплюй редкостный. «Переписывать» более чем средненькую песенку малоизвестной «девчачей» группы он бы побрезговал. Он мог внутренне тягаться с Бродским, которого не любил. Но то — Бродский! Илья даже написал «в пику Бродскому» цикл «Эпистолы» (в интернете он есть, но не полностью). Бродский — это ему было «по плечу». «Бананарама»? Простите, но — нет.
Да и «установки поэта» были совсем иные. В то время Илья писал стихи сам для себя. Не было еще «Наутилуса», а остальные рокеры у него стихи уже не брали. Потому что в тот момент веры в поэта Кормильцева тоже не было. И чтобы для себя «содрать» чужой текст?.. Тогда же не за бабки бились. Бились-то за идею. За какую именно, сейчас уже не помню; помню, что — да, за идею. А за идею чужие тексты не воруют. Впрочем, эдакая интеллигентщина многим может показаться малодоказательной, так что перейдем к № 2.
Это, конечно, «бытовуха», но есть вопрос: где он мог эту песенку услышать?.. Видео (клипы) — не было; «Bananarama» по Совок-ТВ — импосибл; интернет — еще нет; пластинки ходили на толкучке, куда Илья уже несколько лет не ездил. Западные голоса по радио он не слушал — это из конца 70-х «развлекуха». Дискотеки не крутил после окончания универа. Пластинки слушали, но их передавали друг другу, и это была совсем другая музыка, поверьте. Вот, собственно, и все. «Бананараму» он тогда не слышал. Сейчас это покажется странным, но в те времена некоторые песни физически не могли добраться до твоих ушей.
Ну и — как бы это назвать?.. «Рок-шовинизм», если угодно.
Илья много лет провел на свердловской толкучке-дискоманке, которая у всякого участника воспитывала классовую ненависть к поп-музыке. Я однажды купил пластинку «Аббы» — группа только набирала популярность, и я решил послушать, что за зверь такой. Так вот, от знакомых ее приходилось прятать, ибо заметь у меня ее кто-нибудь, репутация была бы сильно подмочена.
После дискоманки был рок-н-ролл, а там среда в плане предпочтений была просто тоталитарная. Помнится, двое музыкантов, впоследствии весьма знаменитых, сидели и рассуждали о том, как «настанут времена», когда по ТВ и по радио играть будут только «Deep Purple» и Цеппелин. Это был не стеб, это не из песни Гребещикова, где «под страхом лишения рук и ног»! Это я слышал наяву. Я спросил: «Что, ничего больше не будет?»… За что был тут же оплеван и втоптан в землю.
Когда Слава Бутусов «подсел» на «Police» — ох, над ним и издевались!.. Да и сам Илья как-то обнаружил у меня в тумбе с винилом целую пачку джаза, дернулся и спросил очень серьезно: «Ты что, джаз слушаешь?!» Пришлось признаться, что — да, слушаю…
«Бананарама» — это была попса. Сегодня, когда все слилось в единую стихию поп-индустрии, это звучит странно, но тогда Илюше это было «поперек горла». Над чем он, кстати, впоследствии сам издевался, но позже.
Не знаю, чего я прицепился к этой «Бананараме»? Сам-то я совсем не против генетической связи между Де Ниро и Делоном… Правда, в случае с Ильей это была связь между Делоном и Бельмондо; хотя и в обратном порядке. «Киноактерских текстов» было два, и первый был про Жан-Поля.
А затем Илья эту актерскую темку «подраскрутил» до Алена Делона. Первый текст «ушел» Егору Белкину, песня называлась «Соня любит только Петю». И Белкин как раз где-то в 84-ом или в начале 85-го написал к ней музыку; летом 85-го она вошла в его альбом «Около радио», ее до сих пор поют Егор и Настя.
О том, что бутусовский вариант не слишком соответствовал ожиданиям Ильи, я уже писал; но и белкинский в плане соответствия ожиданиям был не лучше. Оба текста про актеров изначально были издевательские; у Бутусова вышло нечто трагическое, а у Белкина получилось елейное — «про любов». Песня Илюше, кстати, сразу понравилась, тем более, она странно перекликалась с «Love Me Tender» Пресли, которую Егор и Настя пели дуэтом на посиделках. Пели пронзительно по лиричности! Но написано было иное.
Там Соня любит только Петю. Она устала любить портрет Бельмондо, который висит на стене, и… полюбила Петю. А какая ей разница — ей что Петя, что Бельмондо… А потом еще кого-нибудь полюбит — у Сони целая куча кавалеров вечно торчит под окном… В тексте были замечательно ернические строчки про этих кавалеров, сейчас помню только:
Белкин весь этот бамбук выкинул, остаток залил елеем.
Делон с Бельмондо срослись у меня в голове гораздо раньше появления «Бананарамы». Которая, если не ошибаюсь, и всплыла-то в Союзе только с перепевкой «Шизгары» («Venus»), но это уже 87-й, другие времена…
Есть еще одна «двойная песенка», про двойственность которой, наверное, следует рассказать. Два текста, которые тоже написаны были разом, и в какой-то мере один продолжает другой. Первый называется «Падал теплый снег». А второй — «Я хочу быть с тобой».
Настя Полева, Илья Кормильцев и Егор Белкин. Фото Александра Коротича
И это опять про несовпадение смыслов. «Я хочу быть с тобой» стала — во всяком случае, на время — воплощением «попсы» в стройных наутилусовских песенных рядах. И много была ругаема. Но текст написан не про то, о чем попса. И чтобы его понять, нужно рассматривать его именно как второй — по смыслу и по времени.
Илья тогда трудился переводчиком у итальянцев, которые строили кирпичный завод в городе Ревда. Маленький такой городок под Свердловском. Где все друг друга знают. И вышел там скандал с трагической окраской. В гараже нашли два трупа — парень и девушка. Умерли, занимаясь сексом в машине. При включенном двигателе и закрытых дверях гаража. Задохнулись. «Нас погубит твой мятный запах»…
Город маленький, «у нее был муж, у него была жена»… Ну и произошли по этому поводу всякие неприятные события, которые, как я понял, перекрыли «в общественном сознании» сам факт двойной смерти. Отсюда…
Так оно сливается воедино. «Я хочу быть с тобой» — это про морг песенка. С его специфическим душком. Она, конечно, и про любовь, но это потом. Сперва — про смерть. Крик над телом мертвой возлюбленной. Отсюда все это «садо-мазо» — «ломал стекло, как шоколад в руке», «резал эти пальцы» и т. д… «Ромео и Джульетта», сцена в склепе.
И уж кстати. Где-то в начале девяностых Илья посчитал, сколько девушек претендует на роль прототипа лирической героини песни про «Я хочу быть с тобой». Получилось 64 или 74 (не помню точно, сколько десятков, но не меньше). Из сказанного не следует, что все они были любовницами, хотя подобное заявление самому Илье очень бы понравилось. Далеко не со всеми у него приключались романы — причины собственной «прототипичности» измышлялись девушками с удивительной извилистостью аргументации, однако же вывод всякий раз был один: «Это он мне посвятил». Девушек было много, Илья был феноменолог и систематизатор, он составил список. При этом хихикал. Не без удовольствия. Подмигивал. Он знал, что я знаю.
Не очень понимаю, зачем это пишу, но я помню девушку, которая была прототипом.
Высокая, крупная, несколько мужиковатая. Некрасивая. Курила плохие сигареты и залихватски водила раздолбанный автомобиль «Москвич». Была одним из первых кооператоров в той самой Ревде. Роман случился короткий и бурный. Потом разлетелись. А песня осталась — ей написанная песня.
Может, тут и не место, но еще один момент. Тексты Ильи я цитирую, что называется, «с авторской пунктуацией». Он никогда не ставил в поэтических текстах никаких знаков препинания. Что меня, приученного к точкам и запятым, раздражало. О чем я ему сообщал. Очевидно, с излишней регулярностью, потому что однажды он положил передо мной листочек с каким-то стихотворением и сказал: «Давай, расставь свои запятые». Я расставил запятые, добавил немного точек и даже какое-то — прости, Господи! — тире… Илья долго, с тяжким сомнением и некоторой даже брезгливостью разглядывал плод трудов моих, затем отбросил листок и сказал: «Нет, я так не буду».
В переводах и прозаических текстах он прекрасно разбирался с запятыми, ставил всякие точки и т. п., но в поэзии их чурался. В чем с точки зрения поэтики был совершенно прав. Я это понял много позже. Но это уже другая тема — не будем грязнуть в литературоведении.
17
Он многажды в разных интервью говорил, что не может читать стихи. Не свои — чужие. Что это слишком тяжелый для него труд, что они его изматывают. Так оно и было, но один род поэзии он читал и читал…
У Ильи было два поэтических столпа — Саша Черный и Алексей Константинович Толстой. Сашу Черного он читал без книжки — помнил наизусть. И хохотал заразительно. Даже над тем, что мне казалось несмешным. Он очень любил «Ошибку»:
Ему нравился этот вертлявый «кубик Рубика». И выход:
Хохот…
Четвертый том четырехтомника Алексея Константиновича Толстого, где стихи, был у него потертый, остальные — нет. Мрачновато-иронические абсурды Толстого повергали Илью в хохот и недоумение. Хохот — это понятно, а недоумение было вот от чего — Илья иногда останавливал чтение и говорил: «Никак не пойму, почему они это печатают?!»
Удивляться было чему. К примеру, в черновиках к «Порой веселой мая», в книжке, изданной в Москве (!) в 1963-ем году (!), черным по белому было отпечатано:
Тут был повод для недоумения. И это только один пример, а у Толстого их там… Но однажды Илья сказал: «Я понял. Они печатают, потому что сами это не читают! И они уверены, что никто читать не будет!»…
К чему это я? Стихи Ильи обычно воспринимаются как нечто ожесточенно серьезное. А в них столько иронии — злой, издевательской, пронзительной. Юмор у Ильи был замечательный.
Не знаю, что по этому поводу думал Слава, человек и сам-то наделенный поразительным чувством юмора, но его интерпретации всегда несли в себе изрядную порцию стеба, но скрытого (хочется сказать, законспирированного). Который слушающими массами плоховато считывался.
Гораздо позже Илья написал, а Слава спел:
Поделиться книгой: