Помоги проекту - поделись книгой:
Народ, надо сказать, отнесся к этому утверждению как-то слишком уж серьезно. И время от времени кто-нибудь на сей счет заговаривал… После таких разговорчиков Илюша ржал, говорил: «Ну, как они не знают, а?! Тутанхамон был злобный имбицил! Так всех достал, что его и удавили в юном возрасте! Он был И-ДИ-ОТ!!!»…
Впрочем, дело-то обычное. Напиши про идиота, что он умен, так и войдет в историю… А где там ирония, «кто кому сарказм» — поди разберись…
18
Илья был пылкий юноша, а в библиотеке деда стоял Светоний 33 года издательства «Academia» в переводе Кончаловского с предисловием Адриана Пиотровского. Предисловие, впрочем, было аккуратно из книжки вырезано — враг народа написал…
Так вот, пылкий юноша и Светоний не могли не встретиться. Книжку юноша проштудировал «от и до» и не по разу. Любимым героем Светония у Ильи был Калигула. Странно? Нет.
Калигула — это чудовищных размеров всеримский балаган. Тот редчайший случай, когда фигуры Царя и Шута совместились в одном лице.
Илья обожал его шутки. И про «жаль, что у римского народа нет одной большой шеи, чтобы можно было отрубить одним ударом»… И при поглаживании женской шеи: «Какая славненькая шея… Захочу, ее отрубят»… Историю британского похода Калигулы, когда дошли до того, что потом стало Ламаншем, но переправляться не стали — «А зачем?»… Взяли в плен каких-то беглых британцев, двинулись обратно, а чтобы пленных, которых на триумф не хватало, было побольше, нахватали по дороге галлов. А чтобы галлы были похожи на британцев, почему-то перекрасили их в рыжих. Ну и отпраздновали триумф…
Илья Кормильцев, Александр Пантыкин, Андрей Макаревич. Фото Александра Шишкина
Одну шутку он повторял чаще прочих: Калигула возлежал за трапезой, а с двух сторон от него лежали два консула. И вдруг Калигула расхохотался. Консулы ждали — он хохотал. Они вежливо подхихикивали, но ничего не понимали, пока сам Калигула ни пояснил: «Вдруг представил — сейчас хлопну в ладоши, и вас обоих удавят»…
«Представляешь, что у них на физиономиях было?! — хохотал Илья. — Вот не зря его плебеи обожали! Вообще, плебс его считал немного сумасшедшим, но таким "хорошим сумасшедшим". Он же их не трогал, он патрициев резал — плебеи это любят»… Надо признать, плебеи больше Калигулы из ранних императоров любили только Нерона. Его Илья не очень жаловал. Наверное, за глухую рефлексирующую интеллигентщину, свойственную Нерону (меня, признаюсь, именно это к Нерону всегда и привлекало).
Калигула был ему близок именно перехлестом, «перебором» во всем, что этот император творил. Ну и потрясающим чувством юмора — не только проговариваемого, но реализуемого действием, что редкость. Пусть реализация была дикой и странной. Было, было здесь родство натур…
19
Библиотека деда была одним из главных достояний юного Ильи. И находилась она в самом, быть может, любимом в то время для Ильи месте — в квартире бабы Гали. Дед незадолго до того умер, Илья к его памяти относился почти с благоговением…
В квартиру бабы Гали Илья приходил только в то время, когда сама баба Галя была на даче. Приходил не один, с ним приходила толпа народа; на кухне открывали бутылки, в малой комнате на широкую старую кровать бабы Гали ставили палатку; пили, говорили, спорили; время от времени какая-нибудь парочка удалялась в эту палатку… И однажды баба Галя не совсем вовремя вернулась с дачи — в квартире посторонние, на кухне пьянство, в спальной на кровати палатка, где именно в тот момент кто-то занимался любовью… Кончилось весело; Илье вход был запрещен. Но он приходил. Правда, после этого нужно было тщательно скрывать следы посещения. А Илья приходить в эту квартиру любил очень.
Это была квартира деда. У которых с Ильей было взаимное обожание. Илюша родился слабеньким, потому дед завел дачу на Торфянике, такой поселок в самом подсвердловьи. Дачи в те времена были или государственные, или никаких не было, так что поступок деда был довольно-таки отчаянным — то были не «шесть соток», а настоящий дом в деревне, большая редкость. Там Илья рос. Забавно, но метрах в трехстах, на горке, стояла дача Шуры Пантыкина, который тоже там рос. Но до «Урфина Джюса» Илья с Шурой не встречались.
Так о квартире… Дед Ильи к описываемому времени уже скончался, но квартира была полна чудес, богатств и таинств. Богатства эти Илья очень любил. Там были книги… Старая библиотека с томиками «Academia», у которых были вырезаны страницы с предисловиями всяких Бухариных и Каменевых. Там была дореволюционная «Всеобщая история, обработанная "Сатириконом"»… Илья мог бесконечно перечитывать первую часть, писаную Тэффи, Аверченко почитывал, остальных недолюбливал. Там было…
Но лучше остановиться, а то погрязну в библиофилии. Книги Илья всегда обожал. Хотя позже пришел к идее: «Книги — тараканы интеллигенции». Говорил: «Где появляется интеллигент, там начинают размножаться книги; их нужно вовремя выбрасывать»… И верно: последние годы у него были только два шкафа с книгами. Состав полок постоянно мутировал, но число книг в квартире оставалось постоянным. Но это позже, а тогда…
Еще были марки. Дед был филателистом. Среди марок были редкие, были очень редкие. Илья очень гордился парой марок, выпущенных правительством Врангеля в Крыму. Говорил, что стоят они целое состояние. Да и вообще, отношение к квартире бабы Гали было у него достаточно утилитарное. Там столько всего можно было продать! Особое благоговение вызывала «курица» — огромная, выше метра, газетница в виде фазана с распущенным хвостом, куда следовало засовывать газеты. Курица была из серебра. Целиком. В те времена все были нищие, так что «курица» искушала со страшной силой. Время от времени Илья начинал планировать, как он ее продаст. И марки. Да и книги — чего уж!.. А сама квартирка в центре города?.. А дача?!.
Одна была проблема — владела-то всем баба Галя! И унаследовать это все должен был отец Ильи. Или сам Илья?.. И тут была забавная интрига, потому что баба Галя все время переписывала завещание. То «квартира на Илью — дача на отца». То наоборот. То опять все менялось. Илья нервничал. На самом-то деле, баба Галя, уже очень пожилая женщина, пыталась этим крепче привязать к себе сына и внука. А они оба были странные.
Илья был мажор. Дед был довольно крупным партийно-хозяйственным деятелем, который знавал всяких «великих мира сего» (в смысле, «того» — советского). Один мой друг, ныне сам «старый еврей-экономист» (разумеется), в молодости работал под началом деда Ильи. И часто вспоминал, какой тот был замечательный руководитель. Передавал Илье, с которым знаком не был, приветы и предложения написать про деда книжку. Я передавал «дальше», Илья хмыкал. Не написал. Но тут есть забавная перекличка — однажды, уже в «нулевых», Илья вдруг сказал: «Хорошо бы кто-то написал честную книгу про старых советских руководителей — они же были совсем не такие, как теперь рисуется»…
Так вот, он был мажор. Отец — доктор геолого-минералогических наук, профессор. Илья и сам-то всю жизнь был странен, но отец, как мне помнится, переплевывал в этом сына, что называется, «на раз». Высокий, крепкий, когда приезжал на дачу в нашем присутствии, говорил: «Здравствуйте», — после чего брался за тачку или за лопату и работал. Молча, упорно, долго. Когда заканчивал, говорил: «До свидания», — и уезжал. Не помню, чтобы хоть раз он сказал что-нибудь сверх того. Сюда же подверстывается Женька.
Евгений Кормильцев. Любимый человек. Единокровный брат Ильи, то есть отец у них был один, а семьи разные. И между семьями какие-то сложности, так что братья друг с другом были до зрелых лет не очень-то знакомы. И вот начинается рок-клуб, и появляется Женька — поэт «Апрельского марша». Тексты пишет. Илья тоже пишет. И тексты эти многим похожи. «Нутром» похожи, стилистикой, тематикой… Хотя совсем разные. Илья начал злиться. Ему казалось, что Женька ему подражает. Или копирует… И ему это не нравилось. Они с Женькой сталкивались в те времена, но как-то нечасто и нервно.
И вот однажды пришел Илья. Задумчивый. Сел и сидит. И время от времени вскидывается: «Ну, блин, генетика»… «Вот, блин, генетика»… Я поинтересовался, чем ему генетика не угодила. Оказалось, он был в гостях у отца. И там впервые узнал, что отец, оказывается, тоже писал стихи. Которые и дал ему почитать. Чтение Илью просто расплющило. Стихи отца, стихи Женьки и его собственные встали в одну линейку — они были слишком похожи. Генетически похожи. Илья сидел и дулся — «Ну, блин, генетика»…
После этого они с Женькой сошлись моментально. Это было обоюдное обожание — как, наверное, с дедом. Но начал я о бабе Гале…
Наполовину немка (ее матушка звалась Маргарита Карловна Лемке). Высокая, статная блондинка, очень красивая. Я знал ее весьма пожилой, но ощущение красоты исходило от нее мощное. Красоты и строгости. При ней хотелось молчать. Ну, скажем так, «не вякать». Илья часто вспоминал фамилию Лемке и очень любил свою осьмушку немецкой крови. Остальная кровь была в нем русская, но время от времени немецкая осьмушка восставала, и он начинал играть в эдакого бюргера. Причем в Германии его по виду принимали за своего, чем он по приезде какое-то время гордился. Потом забывал, наступало время русской составляющей…
Сюда же знаменитый его пост в сети про русских. Там он много чего наговорил, но любому критику хочу сообщить: это написал русский. Пост, на самом-то деле, отчаянный. И это отчаяние было в нем, внутри. Это и о себе пост.
Но про бабу Галю и драгоценности ее квартиры… Умирала она тяжело и долго. Илья был далеко, ходила за бабой Галей его вторая жена Маринка. Куда делись книги, марки, «курица», не знаю… Илье до них дела уже не было — улеглись мальчишеские «страсти по курице». Илья не был жадным, не был стяжателем. Что было — прошло. Многое прошло…
20
Но — к исторической реальности. В начале 85-го произошло одно из главных событий в жизни Ильи. Кормильцев встретился с «Наутилусом».
Казалось бы — вот оно! Оркестр — тутти, тарелки — «Бздыщ»!!! Случилось! Произошло!..
Понятно, что на самом деле ничего не произошло. «Наутилус» еще не был «Помпилиусом», да и вообще, его еще не было. Слава с Димой Умецким решили сделать запись. И тут поучаствовал Илья, организовал интрижку. Мы с Димой Тариком значились тогда звукарями в «Урфине Джюсе», и вот Илья пригласил нас «чаю попить». В чем была изначально легкая подлянка — Илья с Тариком почти не общался, а тут эдак официально, мол, «вы оба, в восемь вечера, у меня дома»… Ладно, пришли, сели чай пить. Тоже странно — если уж пить, то не чай… Но пьем. Звонок в дверь. Илья вышел, переговорил с кем-то, вернулся: «Вас там ребята в подъезде ждут, поговорить хотят»… Я, грешным делом, дрогнул — если уж в подъезде ждут, то не говорить, а морды бить — как-то так было принято. Но деваться некуда, пошли в подъезд. Там стояли Слава с Димой. Оба длинные, худющие и какие-то испуганные. Про себя уже я сказал — был не шибко отважен; нормальным был, видимо, только Тарик, но у него по физиономии я никогда ничего понять не мог.
Леонид Порохня (на первом плане слева) и Дмитрий Тарик (справа), март 1986 года. Фото Дмитрия Константинова
Они предложили записать их альбом. Мы согласились. Илья организовал встречу… Детектив какой-то, честное слово.
Альбом «Невидимка» интересен тем, что именно он создал «из ничего нечто». Не кто-то из участников записи создал «Нау», но альбом. До него не было ничего, и вдруг стало. Дитя получилось какое-то нежданное, может, даже незаконнорожденное, но оно было уже дитя. И никто не знал, как к нему относиться.
Однако мы не про «Нау», а про Илью. Его участие в этой истории ограничилось тремя деяниями: свел звукарей со Славой и Димой, сходу придумал «Помпилиус», потому что «Наутилусов» было много, но про моллюска знал только Илья. И дал текст «Кто я? Где я?». Вот и все. На записи я его не помню, он приходил, но был как-то непривычно незаметен. Впрочем, от той записи вообще мало чего в памяти осталось. Туман какой-то. Дней десять угара. По окончании я вернулся домой, где мне сообщили, что у жены за это время аппендикс вырезали, кроха-дочь лежит неухоженная — «Так где ж ты был»?!.
Вспоминая «Невидимку», следует, наверное, отметить вот что: «выстрелили» три песни: «Последнее письмо» («Гудбай Америка»), «Князь тишины» и, хотя и в узких кругах, «Кто я? Где я?». Первая — слова Умецкого, вторая — стихотворение венгра Эндре Ади; третья — слова Кормильцева. Ни одной Славиной песни. А их там было…
Я как-то в общеобразовательных целях пытался почитать одной весьма симпатичной девушке Славин текст про «гепард гоняет стадо». Отбиваться она принялась уже на втором куплете. На третьем это стало опасно для здоровья, текст я не дочитал. Там были странные тексты. Да и весь альбом был странен. Но «шороху» в Свердловске он навел изрядно. Только в Свердловске.
Вскоре после записи я поехал в Москву, остановился в общаге у общего архитектурно-рок-н-рольного друга, художника Сани Коротича, который тогда был в МАРХИ в аспирантуре. В общажной столовой шла дискотека, и Саня вознамерился во что бы то ни стало «крутануть "Невидимку" братьям архитекторам». Дождавшись паузы, Коротич сказал какие-то слова про новую рок-группу из Свердловска, которая очень архитектурная и обязательно всем понравится, затем поставили запись. Ответом было не просто «ничего», а «полное ничего». Ноль. Даже Коротич растерялся. Что с ним редко случается…
«Невидимка» была для «внутреннего пользования». Ее обсуждали не с точки зрения материала или исполнительского мастерства, а в контексте «все-ж-таки-жив-наш-рок-н-ролл». И Кормильцев относился к ней довольно холодно. В тот момент он писал слова на рыбу Егора Белкина — будущее «Около радио». Казалось, это важней.
21
В то же время происходила примечательная активность, которую можно назвать параллельной рок-н-рольной жизнью. К музыке отношение она имела косвенное, но именно она вскоре привела к созданию Свердловского рок-клуба. Это были собрания и обсуждения. И почти все рокеры (реальные, потенциальные, а также сочувствующие) в них с большим энтузиазмом участвовали.
Есть милые такие фотографии, где свердловские рокеры топчутся то перед управлением культуры, то перед каким-то райкомом комсомола, потом заседают в просторной комнате — все улыбающиеся, почти счастливые. И обязательно кто-то «держит речь». То Андрюша Матвеев, то Илюша Кормильцев. А перед ними — рокерский народ. Счастливые — это видно. Все эти «собрания и обсуждения» продолжались года полтора, и весной 86-го произошло долгожданное открытие рок-клуба. А дальше все пошло не совсем так, как ожидали рокеры.
Рок-клуб, как ни крути, был некоей организацией, а значит, кто-то должен был ею руководить. Президентом стал Коля Грахов, но это закономерно — Коля задолго до того был рок-энтузиастом и рок-пропагандистом. Появились всякие инстанции вроде худсовета. И появились какие-то люди, которые к року отношения не имели никакого, кроме гуманитарного. Люди были славные — умницы, симпатичные. С ними дружили, с ними советовались, они что-то решали, потому что — это важно! — каждый из них, в отличие от рокеров, был «с правом голоса». Какого-нибудь, но голоса. А рокеры были без права оного.
Не требовалось большой прозорливости, чтобы понять, в какой конторе они работают. Точнее, «на какую контору». Впрочем, надо отдать им должное — они не шибко лезли и практически не мешали. А рокеры получили зал в шикарном Доме культуры им. Свердлова. В самом центре города — центрее не бывает! И возможность три-четыре раза в год устраивать нечто вроде фестиваля. Куда могли даже пригласить своих знакомых. Но! — строго по пригласительным.
«Урфин Джюс» на I фестивале Свердловского рок-клуба, 21 июня 1986 года. Фото Олега Раковича
Это была почти революция. Рок-революция. Но, как это всегда бывает после революции, руководить пришли люди, которые ее не совершали. А закончилось рок-движение в тот момент, когда эти люди стали исчезать один за другим. Не «вообще исчезать», а из рок-клуба. Году в 89-ом, когда Комитет государственной безопасности потерял к рок-музыке какой-либо интерес. Сперва исчезли эти симпатичные люди (я не иронизирую — я и до, и после дружил с некоторыми), затем исчезли некоторые «подпорки» — финансовые и организационные, на которых держался рок-клуб. И скоро стало ясно, что рокеры сами по себе ни организовать, ни профинансировать это все не могут. Рок-клуб как-то еще влачил свое существование, но это было уже «не то». И он сдох.
И это до сих пор жаль. Было много групп, которые могли существовать только в искусственных рок-клубовских условиях. Сами по себе они выжить не могли (по разным причинам). А группы были интересные. С исчезновением рок-клуба они должны были исчезнуть.
Вообще, самые талантливые часто оставались «за бортом». Выжили те, у кого хватало сил, желания и везения на то, чтобы рваться наверх.
Должен признать, присутствие КГБ в рокерских рядах ощущалось всегда. Однако было оно не таким, как теперь представляется. Илья очень любил рассказывать историю о том, как появился в «Урфине Джюсе» один человек… Пересказываю, ибо сам свидетелем не был, хотя человека знавал впоследствии.
«Урфин Джюс» в лучшие годы был эдаким клубом по интересам — кто-то играл, кто-то стихи писал, а кроме них приходили и уходили люди многие. И паспорта у них не спрашивали, местами работы не интересовались… И появился симпатичный такой парень — грамотный, умница, вино пьет с удовольствием… Да и хорошо — пили с ним вместе. И однажды на пьянке кто-то что-то брякнул про Советскую власть. Просто так брякнул, для красного словца.
И этот парень говорит: «Ребята, послушайте, я из КГБ».
И настала пауза. До-о-олгая пауза… Парень объяснил.
Сказал, что узнал «на работе», что к группе «Урфин Джюс» собираются приставить специального человека. Могли приставить какого-нибудь дурака, которых и в этой конторе всегда было предостаточно, и стал бы этот дурак по любому поводу всякую ерунду писать; парень вызвался сам. Дальше он сказал: «Я же вижу, вам вся эта политика "по барабану", а от нечего делать не надо при мне ерунду говорить — я буду обязан об этом докладывать, а я не хочу».
И больше при нем никто ничего такого не говорил. Но пили вместе и дальше. Потом куда-то он пропал. Видимо, на другое место перекинули… И никто на него зла не держал — свидетельствую.
Рокеры не были антисоветчиками. Именно потому, что изначально не были «махрово-красными» — большинство истых антисоветчиков пришли на путь истого антисоветизма из махрово-красных, а не из западников. Рокеры были какими угодно, но никак не махрово-красными, и когда их обвиняют в антисоветизме — не покупайтесь на эту утку. Чего не было, того не было. Любить Совок — нет, не любили. Его никто не любил — от доярок до секретарей обкомов. Совок в те времена напоминал чем-то эдакого постылого сиротинушку — все его вроде как по головке гладят, да никто не любит. В каком-то смысле, это его и сгубило. Да и не за что его было любить. Но чтоб тельняшку на себе рвать, лезть с ним в драку?.. Не стоил он того.
Впрочем, если быть точным, нужно помянуть одного человека — единственного из свердловских рокеров, который схлестнулся с Совком нешутейно. Его звали Алекс. По фамилии Фикс-Шимель, хотя в начале 80-х он был по жене Мальцев. Из старых хиппи — длинный, волосатый, бородатый, улыбчивый, несколько наивный. Эдакий прихиппованный Дон-Кихот. И был он старшим братом одной красотки с совершенно фантастическими ногами… (О чем это я? Ну, не мог не вспомнить — это ж какие ноги-то были!..) Алекс был свердловский, но жил в закрытом городке Снежинске («Челябинск с какой-то цифирью» — не помню точно). И там со своим приятелем — Игорь, кажется — они записали альбом под маркой «Бэд Бойз». «Гимн» назывался. Сейчас считается, что это был самый радикальный антисоветский альбом в истории советского рока (кому интересно, читайте «Александр Кушнир, "100 магнитоальбомов Советского рока"» — там все подробно сказано).
Что считали в КГБ, я не знаю, но разделались с ребятами тихо и жестко. Тихо, потому что старательно избегали скандала — замяли. И как-то там все очень сурово произошло, подробностей не знаю. Хотя — да, никто не сел, ничего такого чрезмерного не было. У Алекса как-то быстро случился канцер, он умер, но это позже. А в Свердловске после альбома от него шарахались.
Повторю еще раз — не было среди рокеров истых антисоветчиков. И никто не хотел, чтобы его в таковые записали. Признаюсь честно — я тоже шарахался. Алекс улыбался застенчиво и ничего не понимал. До сих пор стыдно, но — было, было… И хотя я в то время регулярно читал анонимки на самого себя и неплохо представлял, как нас пасут, это не оправдание. Все равно стыдно.
А время было совсем не вегетарианское — 85-й год.
Сейчас как-то «по умолчанию» считается, что в 85-ом началась Перестройка, тут же покатились всякие свободы, стала «расцветать» рок-музыка… В исторической реальности этого не чувствовалось. А даже и наоборот. Перестройка поначалу называлась «ускорением», ее объявили на Пленуме ЦК КПСС 23 апреля 85-го; 26 апреля рванул Чернобыль, а 7 мая вышло «Постановление о борьбе с пьянством и алкоголизмом», по прочтении которого один старый умник из философских сказал: «Все, конец, к власти пришли кретины».
Это было чудное постановление! Все о нем говорили, но немногие читали, а зря. Там была забота о том, чтобы всех мужичков, которым предстояло бросить пить, снабдить вместо стаканов столярным и слесарным инструментом, авто- и мотозапчастями, полуфабрикатами изделий культурно-бытового назначения, а также требовалось увеличить поставки «всевозможных некондиционных материалов, облагороженных и специально подготовленных деловых отходов промышленного производства, необходимых для занятий техническим и художественным творчеством».
Перед глазами вставала картина: мужик отставляет стакан, берется за напильник и с невыразимым упорством начинает заниматься техническим творчеством (не путать с онанизмом!). Поразительно, но народ это нечитанное им безумие как-то даже одобрял поначалу. Из гуманитарных соображений… Кто ж знал, чем оно кончится?.. Впрочем, были и такие, кто это внимательно читал, им было ясно — дело опять пахнет керосином…
Но жить-то надо!
22
А жить хотелось комфортно. Разумеется, ни о какой жизни посредством рок-н-ролла думать не приходилось, и вот здесь впервые наметилась развилка, которая в жизни Ильи сыграет роль, быть может, самую важную. Во-многом, решающую.
С одной стороны, он писал стихи. На них кто-то время от времени писал песни, которые дальше как-то расходились по головам слушателей. Если присмотреться внимательно, весь процесс от начала до конца глубоко иррационален. Его нельзя спланировать, он происходит сам по себе, по каким-то своим законам.
С другой стороны, Кормильцев всегда был гедонистом, был трудоголиком и человеком глубоко рациональным. Он хотел жить, жить хорошо и хотел все это скрупулезно планировать. Нетрудно догадаться, что при любой попытке планирования стихи вместе с рок-н-роллом отбрасывались, а планируемая деятельность направлялась совсем в другую сторону.
И надо отдать Илюше должное — он умел ставить цели и добиваться их. Всего год произучав итальянский, он уже работал переводчиком-синхронистом на строительстве кирпичного завода. И подрабатывал техническим переводом. Зарабатывал по тем временам очень даже изрядно. Он вдруг стал состоятельным человеком! Это было лето 86-го.
И тут приключилась та самая развилка — «Наутилус» записал «Разлуку». Где большинство песен было на стихи Ильи. «Разлука» шарахнула не хуже бомбы. Все это еще не пахло деньгами, но ситуацию изменило удивительно. И жизнь его стала меняться совсем не рациональным образом.
Повторюсь, это было прекрасно, но не рационально. Что било по мозгам. И не только Илюшиным. Било серьезно. Один человек, близкий к Илье настолько, что имел право не просто советовать, а требовать, несколько позже, в самый разгар наутилусомании, требовал весьма категорично, чтобы Илья бросил этот рок-н-ролл и занимался только переводами. Потому что это надежный и приличный род занятий. А «Наутилус» — это «черт знает что»… Илья «Наутилус» не бросил, но на переводы налегал, как мог. Он тоже был не слишком уверен в «Наутилусе». Во всяком случае, тогда.
Эта развилка прошла через всю его жизнь. Он умел зарабатывать деньги, изрядные деньги — «Наутилус» приносил куда больше. Он умел писать прозу, драму, умел переводить, умел издавать — «Наутилус» перешибал все. Он всю жизнь стремился к рациональности, но совершенно иррациональный от начала до конца рок-н-ролл был важнее, прибыльнее, значимее.
Временами Илью это бесило, временами — озадачивало, но сделать с этим он ничего не мог. Как ни старался…
23
Впрочем, я забегаю вперед. Перестройка вяло раскачивалась, с нею начались какие-то поездки, фестивали… В Ижевске мы с Ильей жили в одном номере. Это где-то 87-й, наверное.
Утро, Илья выходит из номера и сразу возвращается со словами: «Там один местный идет к Пантыкину с бутылкой "Рижского бальзама" — мы просто обязаны ее выпить! Приготовься!» И выскакивает из номера. Как именно и к чему следует приготовиться, я не понял. Но на всякий случай приосанился.
Илья вернулся через пару минут, за ним вошел какой-то парень. Вошел неохотно, как-то он мялся и пытался не слишком афишировать бутылку с бальзамом, но спрятать ее от наших глаз он объективно не мог. Илья был сама любезность, активно говорил, предлагал парню присесть — тот был вынужден согласиться, однако посматривал на дверь, всем видом показывая, что ему некогда.
Александр Пантыкин, 4 апреля 1985 года. Фото Дмитрия Константинова
Поделиться книгой: