«Наутилус Помпилиус». Мы вошли в эту воду однажды

Но Илья говорил и говорил. И посматривал на бутылку. Парень помялся-помялся и предложил нам отхлебнуть по чуть-чуть, а потом, он, мол, пойдет, у него дело есть. Илья согласился, мы отхлебнули, парень попытался уйти, но Кормильцев завел какую-то очень сложную логическую конструкцию, тянувшуюся и тянувшуюся. Парень сел обратно, чтобы не прерывать поэта. К Илье он явно относился с уважением. Илья говорил и посматривал на бальзам. Парень вздыхал и наливал. Так мы «усидели» этот бальзам, после чего Илья хлопнул в ладоши и сказал, что нам пора на фестиваль. И предложил парню еще заходить, «если что»…

Как бы то ни было, до Пантыкина бальзам не дошел. Кормильцев был очень доволен.

Чуть раньше был фестиваль в Казани. Поехали «Урфин Джюс» и малоизвестный тогда «Наутилус». «Урфин» должен был выступать на второй день к вечеру. Утром Илья куда-то исчез и вернулся с тремя симпатичными местными парнями. И сухим вином в количестве двадцать одна бутылка. И мы сели это пить. Илья сказал: пока не допьем, из номера не выйдем. Жили мы втроем — Илья и мы с Димой Тариком, звукари «Урфина Джюса». В общем-то, десять с небольшим литров вина — не так уж много, но к началу концерта одна бутылка оставалась. Пошли на сцену, куда и попали с некоторыми перипетиями; там я обнес музыкантов — «по глоточку сухарика». При этом меня явно подматывало из стороны в сторону. И это заметили организаторы.

По некоторым свидетельствам, это был один из лучших концертов «Урфина Джюса», но к его окончанию организаторами уже было принято решение от свердловчан избавиться. Виноватыми были названы звукари «УД», с чем я не шибко согласен, но и спорить особо не буду. И обе группы выгнали из Казани «в двадцать четыре часа». С такой именно формулировкой. Это был первый «серьезный» выезд «Наутилуса», Дима со Славой очень волновались, и именно их концерт не состоялся. Каюсь, виновен. Нас с Тариком в поезде подвергли остракизму. Кормильцев ходил и ухмылялся — сколько бы он ни выпил, по нему никогда не было это видно, так что его в срыве концерта «Нау» никому и в голову не пришло обвинять…

Собираясь с Ильей в путешествие, нужно было приготовиться к тому, что что-нибудь обязательно произойдет. Какая-нибудь чуча. Не буду приводить список — слишком долго получится. Илья обязательно во что-то вляпывался. У него постоянно воровали документы. В местах, для этого не очень подходящих. То в Фергане, а это была уже другая страна; то в Испании, то еще где-то… Я — зануда, стараюсь везде поспевать вовремя. С Ильей я опаздывал и на поезда, и на самолеты.

Однажды вошли в купе на Ярославском вокзале, а там юная мадонна с младенцем. Который очевидно будет орать всю дорогу. Илья сказал, что он так не может, нужно «перебить» билеты, а если уж перебивать, то с купе на СВ, потому как купейных билетов уже точно нет, а дорогущие эсвешные можно оправдать тем, что с младенцем ехать невозможно… Понятно, что перебивать их отправился я, а времена были давние, в кассе дикая очередь; не стану описывать всю цепочку событий, но в итоге поезд тронулся, я бежал по перрону, за мной бежала кассирша, которая в суматохе, мной там устроенной, просчиталась на деньги и хотела вернуть недостачу; а из открытой двери вагона торчала голова Ильи, он с интересом наблюдал за происходящим. В руках он держал мою дорожную сумку, которую клятвенно обещал выкинуть, если я за поездом не угонюсь. Я успел. Кассирша — нет. Потом нас пытались арестовать, но это уже другая история…

И чтобы закончить с алкоголем в путешествиях, еще история, свидетелем которой сам я не был, но Илья очень любил ее рассказывать. «Урфин Джюс» на фестивале в Баку завоевал первое место. Год 81-й, наверное. Естественно, по дороге в гостиницу зашли в магазин и попросили «Агдама». Бутылок 30 или 40, не помню точно. Продавщица сказала, что здесь его никто не пьет, потому стоит он очень давно, так что осадка в бутылках больше, чем должно быть. И поэтому она не будет им продавать «Агдам». Для тех, кто помоложе, поясню: «Агдам» — это был такой ядреный портвейн, употреблявшийся люмпенами. Ну, и музыкантами «Урфина Джюса».

Ребята с продавщицей не согласились и продолжали требовать «Агдам». Продавщица продавать его отказывалась до тех пор, пока не пришел кто-то из местных, бакинцев, и сказал: «Это парни с Урала, им можно». «А!» — понимающе отозвалась продавщица и выдала парням с Урала не то тридцать, не то сорок бутылок «Агдама». В гостинице его выпили. Ночью было крупное землятресение. Его никто не заметил.

24

Однако к истории. Все-таки настал момент, и «Наутилус» рванул ввысь. Грохоча аккордами. Об этом я уже писал в жизнеописании «Нау», не буду повторяться — кто хочет, может почитать книжку. Здесь помяну вот что — это была страшная неожиданность. Для всех, но для участников — сильнее, чем для всех. Гораздо сильнее.

Как будто ребята залезли в ракету поиграться, а она взяла и полетела. С грохотом. Куда — неведомо. А выпрыгивать поздно. А никто ж не думал, что она летать-то умеет…

Нет, все правильно, они готовились, репетировали, мечтали о славе (каждый по-своему)… Но… никто ж не думал! Надо отдать им должное — внешне все держались неплохо. Внутри царили, да простится мне такая банальность, разброд и шатание. Происходили события, на которые никто не знал, как реагировать. И все было вызовом типа: «ну, хотели быть крутыми? — теперь вы крутые! — ну? — что дальше?»…

Встал вопрос: «Крутые — это как?». Ответ не знал никто. По всем раскладам выходило, что они, уже определенно ставшие звездами, должны бы стать какими-то совсем другими, а на поверку выходило, что они все те же, что и были. Что вносило в музыкантские души разлад страшный. Какова должна быть «крутизна звездная» никто не знал, приходилось искать пути какие-то знакомые, из прошлого, и удивительным образом на вчерашних мальчишек наваливалась «крутизна из подворотни», детский идеал. Они вдруг всем скопом стали хамить (за исключением Ильи — он и без всякой звездности хамил постоянно). Признаюсь, меня это ошарашивало. Еще вчера замечательные парни, с которыми три декалитра выпито, и вдруг…

Но это бы ладно, да и быстро прошло. Однако были другие проявления всей этой неожиданности, более серьезные по последствиям.

Концертный состав группы Егора Белкина. Казань, 1987 год

То был состав, который до сих пор именуют «золотым», но никто не знает, откуда взялось это наименование. С чего это он такой золотой? И самое интересное, что связано с этим составом, это скорость, с которой им самим происходящее разонравилось. Ракета только взлетела, но уже шли разговоры о том, что все плохо, что все надо менять, что «надоело»… Об этом говорили часто и страстно. Им не нравилось играть и не нравилось, как они играют. К публике относились почти с презрением. Друг к другу — еще хуже. Плелись какие-то интриги, устраивались заговоры, хотя интриги были мелкие, заговоры рассыпались сами собой сразу же после сговора о заговоре. Разумеется, Илья, скандалист и интриган по призванию, во всем этом с жаром участвовал.

Забавно, но большая часть всех этих интрижек сводилась к тому, что «золотой состав» нужно немедленно распустить, а потом собрать новый, который будет лучше золотого. Не знаю, какой они хотели. Платиновый? Бриллиантовый? Знаю, что золотой им ужасно не нравился. А это 88-й год, постоянные разъезды, стадионы, огромные залы, гостиницы, неустроенность…

Тут произошла историйка, на которую вряд ли кто обратил внимание. Кроме Кормильцева, разумеется. Играли с какой-то финской группой — скорее всего, это был «Гидиапс», но могу ошибаться. Помню, что финны. Ну, типа, «западники», настоящие рокеры… Приехали эти рокеры, вышли на сцену и перепугались. Зал был какой-то (по нашим представлениям) не шибко и большой — тысячи на три народу, но финские ребята до того играли только в клубах. Оказалось, за свою карьеру они ни разу не выступали перед публикой в количестве более двухсот человек. Ни-ког-да. И ребята натурально пытались смыться с выступления. На которое билеты проданы. Илья, разумеется, участвовал в их увещевании, с ухмылкой рассказывал потом, что финны посчитали наутилусов очень даже суперзвездами, коль скоро ребята так спокойно осваивают такие огромные по финским понятиям залы… Где-то даже позавидовали…

Но наусы сами себе совсем не завидовали. И даже наоборот. Было полное ощущение, что ребята сели на какую-то не ту ракету. Они были всем недовольны. И когда Слава сделал то, к чему его последний год всячески склоняли — разогнал состав, они были тоже недовольны. Я не зубоскалю — их было жалко. Их ракета взорвалась.

25

Часто приходилось слышать, что у Кормильцева «взрывной характер». Добавлю: у него и привычки были взрывные. Точнее, взрыво-технические. Илья был бомбист-любитель. Впрочем, как многие химики. Чаще всего уже в младших классах люди, пристрастные к этой науке, начинают делать взрывные устройства, а в старших завязывают. Илья не завязал.

Жил он в то время в переулочке без названия, который выходил на Саперов; там, на задах 1-й Городской больницы, стояла заброшенная трансформаторная будка — такой сталинский ампир, высоченная, с громадным проемом от давно утраченных ворот. И когда мы отправлялись куда-нибудь из его дома, Илья часто отбегал к этой будке, заглядывал внутрь, нет ли кого внутри, после чего бросал туда нечто, которое сам именовал «la bomba», затем быстро возвращался, и мы шли дальше. Сзади раздавался… иногда хлопок — Илья комментировал: «Мало». Иногда — сильный хлопок, Кормильцев кивал удовлетворенно и молча шел дальше. Порой — натуральный взрыв, тогда он кривился и говорил: «Много»…

Занялся он изготовлением «ля бомб» в школе и вынужденно — его очень не любила местная шпана, а рос он на улице Щорса, куда посторонним в семидесятые лучше было совсем не заходить, но и местным жилось трудно. Особенно щуплым юнцам интеллигентского происхождения. Таким, как Илья. Доставалось ему и его друзьям, таким же интелям, изрядно, и Илья разработал первую свою «шариковую бомбу». Шарик от пинг-понга начинялся взрывчатой смесью, и в случае «наскока» швырялся в местных хулиганов. Оборонялись таким образом он сам и вся его компания, пока шпана ни выяснила, кто эти бомбы делает, и Илью даже притащили на разборку, где он с перепугу пытался взорвать местного «авторитета» — щуплого, прокуренного юнца, который там «шишку держал». Больше Илью шпана не трогала.

Это им самим описано в рассказе «Шариковая бомба и сержант Оол-Доржав». Первая половина рассказа скрупулезно автобиографична. В цикле рассказов, написанном им в конце восьмидесятых, есть еще один автобиографический — «Взятие Рейхстага штурмовой бригадой молочных тележек». Но что там было на самом деле, я не знаю: Илья однажды начал рассказывать, но сбился, помрачнел и смолк. Больше не поминал эту историю никогда. Не знаю, в чем дело…

Рассказы он начал писать на стыке 88-го и 89-го, как раз после исчезновения «золотого состава». Он тогда много чего начал. Написал пару пьес. Сел за перевод «Маятника Фуко» Умберто Эко. Ему страшно нравился роман, он мечтал его перевести и перевел огромный кусок — первую часть. Тогда же включился в издание журнала «МиКС» — «Мы и Культура Сегодня». Хороший был журнал. Особенно в то время… Тогда же сошелся со странным человеком, Антоном Баковым. Баков — личность весьма противоречивая, но он прирожденный авантюрист, чем Илюше страшно нравился. Не знаю деталей авантюры по созданию Мансийской республики, но Илья в ней участвовал с упоением. Рассказывал, что они даже гимн написали для этой республики, которой, разумеется, так и не дано было состояться. До сих пор интересно, Кормильцев писал слова этого гимна? Или кто?.. И что представлял собою этот гимн?.. Но сам Илья от этой истории был в восторге.

Он даже пытался стать телезвездой. Они с Шурой Перцевым вели чрезвычайно странное шоу на местном телевидении. Помню фрагмент, когда эти двое, как теперь бы сказали, «троллили» стул. Натурально. Перед камерой стоял стул (может быть, полукресло), вокруг него… не ползали, а как-то странно извивались будущий издатель и переводчик Кормильцев и будущий декан философского факультета Перцев. Оба довольно упитанные, оба явные умницы, они вились вокруг несчастного стула, произнося какие-то мантры сомнительной сакральности. Чего они от этого стула добивались, я так и не понял, но впечатление было изрядное. Равно как и бессмысленное, впрочем.

Сам Илья про это время сказал в каком-то интервью, что он «занялся вещами более интересными, чем писание песен». Скажем так: может, и не врал, но лукавил уж точно. Он был отравлен «Наутилусом». Который и просуществовал-то «в топе» всего два года, однако же яд проник глубоко. Род наркотика, который лишал покоя.

При том, что «Наутилус» существовал. В составе «Бутусов — Умецкий». В Москве. И материал, который они там записывали, и который Илье, кстати, очень нравился, включал и его тексты. Но…

Они записывались, играли, но Илью туда не звали. Он понимал: если дальше так пойдет, уже не позовут вовсе. Хотя в состав потенциальных получателей Премии Ленинского комсомола включили, как ни странно, троих: Славу, Диму и Илью. И демонстративно отказавшись от премии, он фактически сам себя из «Наутилуса» исключил. А значит, уже не верил в возможность в него вернуться. Как я понимаю, это и была основная причина отказа, а все разговоры о политической подоплеке такого поступка Кормильцева — это, что называется, «свист художественной самодеятельности».

Хотя «запустил» эту идею, разумеется, сам Илья. По телефону, в интервью Би-Би-cи. Брал интервью Григорий Нехорошев, кажется. Илья говорил жарко, но путано. Видимо, сам не очень продумал, что будет говорить. В темноте, потому что, когда зазвонил телефон, он зачем-то выключил свет. Никого из домашних, кстати, в квартире не было, но войдя в комнату, он плотно закрыл дверь… Ему было страшно. Скажу больше, я сидел рядом, мне тоже было страшно. Не знаю, почему. Связь была плохая, Илье приходилось орать в трубку. Напирал он на дурные свойства ВЛКСМ и почему-то на писателя Иванова, чья подпись каким-то образом попала на лист с указом о премии. Было ощущение, что писатель обидел Илью лично.

Забавно, но несколько лет спустя, когда Илья перебирался в Москву и жил, где придется, ему довелось пожить на Остоженке на одной площадке с писателем Ивановым. Илья жил в огромной коммуналке, пустой и бесконечной — обитаемыми в ней были две комнаты и немножечко кухня, коридор уходил куда-то в неведомые дали. Через стенку в такой же квартире, но некоммунальной, как раз и жил писатель Иванов. Невысокий, упитанный, всегда в костюмчике и с портфелем. И взгляд у него был пронзительно- неприятный. Не знаю, что там у них вышло, но как-то они сразу друг друга не залюбили…

Как бы там ни было, Илья отказом от премии себя из «Нау» как бы вычеркнул. Оставалось заниматься «вещами более интересными, чем писание песен»… И это было трудно. Как известно, актеры часто не любят свою самую звездную роль. Крупная удача нивелирует, выхолащивает, обессмысливает все остальные, не столь крупные. Иногда — «наперед». Отсюда «актер одной роли» — слишком звездная первая, которую заведомо «не переплюнуть», и после которой его уже никуда не берут, он «свое отыграл».

Илья оказался в подобной ситуации — за что ни возьмись, после наутилусовского угара годов 87–88 все казалось пресным. Но делать нечего, приходилось заниматься «вещами более интересными». Однако же и с ними дела обстояли «не ахти». Рассказы он не смог напечатать. Зато столкнулся с литературно-художественной жизнью Свердловска, где денег был «шиш», но чем меньше денег, тем выше конкуренция, как известно. Илью «прокатили по-полной». Отчасти поэтому он впоследствии старался сам заниматься делами издательскими — чтобы самому решать…

Пьесы никого не заинтересовали. Мансийская республика «накрылась» вместе с гимном. Телешоу с Перцевым просуществовало недолго и кануло туда же — в никуда. Права на перевод «Маятника Фуко» были заранее отданы совсем другому человеку, и шансов их получить не было. Хотя переведенный кусок был, повторюсь, огромен. Илья давал нервные интервью и все еще редактировал журнал «МиКС».

И вдруг Дима со Славой расстались. Илья в этом не участвовал, избегал говорить о том, что происходит, тем более, что в этот раз все самое важное происходило без его участия. И вот они расстались. Кормильцев был счастлив.

26

Фильм со Славой в главной роли придумал Дима Умецкий. Жена его была сценаристкой, а дело было в Питере, потому был Ленфильм, и режиссером был назначен Виктор Титов. А это «Здравствуйте, я ваша тетя», «Клим Самгин» и так далее… Писался какой-то сценарий, потом Дима из Нау исчез, жена со сценарием, соответственно, тоже, а Титов с идеей фильма остался. И глубокой осенью 89-го появился Илья: «Будем писать сценарий!» Ну, будем — так будем, сели писать. Но с режиссером пообщаться нужно — поехали в Питер.

Много лет спустя, когда Титов умер, на Илью вышел его сын, который делал сайт памяти отца, и попросил написать что-нибудь вроде воспоминаний. Илья тут же «перекинул» задачку на меня: «Ты у нас писатель мемуаров, ты и пиши». Я посидел, повспоминал и говорю: «Илюш, а что писать? Титов был мужик потрясающий, но помню только, как мы у него арцах пили, и про стул. Писать-то нечего»… Илья согласился. Так и не написали ничего.

Стул был в доме творчества кинематографистов под Питером, куда Титов нас зачем-то определил на недельку, чтобы мы там вроде как творили.

Лучшие слова о творчестве, которые я читал, брякнул некогда Эйзенштейн, а записал за ним Шкловский: «Какие-то суки распустили слух о том, что есть радость творчества»… Но это так, по ходу…

И вот привез нас Титов в дом этого творчества… Виктор Абросимович (по кличке Барбосыч, которую при нем произносить было смертельно опасно) был мужчина исключительного обаяния, которого женщины обожали. Все и поголовно. Включая старушек на вахте в доме творчества. Они просто медом обтекали при его появлении. Обожание, на них написанное в тот момент, было истинно и совершенно. На что Илья обратил внимание. И привел нас Титов в какой-то «номер», очень сиротское помещение, о чем-то мы там поговорили, и Титов убыл. Кормильцев с облегчением плюхнулся на стул, стоящий у стенки, и стул под ним рассыпался на мелкие детали и деталюшки.

Это был январь 90-го. Время разнузданного мелкого жульничества, настолько повсеместного и всеобщего, что даже обижаться было неловко — ну, все так делают!.. Обычный трюк: люди «собирают» без клея разваленный стул и аккуратно выставляют в номере. Когда жилец на него садится, стул рассыпается, и жилец будет всяко должен за него заплатить. Денег у нас не было до такой степени, что даже за стул в тот момент заплатить мы не могли. Мы озадачились.

И тут Илья вскинулся: «Барбосыч только что уехал!» — «Ну?» — «Видел, как они на него смотрели?! Пошли!» — и выскочил из номера. Я рванул следом. Илья домчался до столика администратора и заголосил: «Вы представляете, Виктор Абросимович только что сел на стул, и стул сломался! Это ж какой ужас — он мог ушибиться! Представляете, чем это могло кончиться!»… Ну и так далее.

Все это Илья даже не выкрикивал, а провывал в лучших традициях ветхозаветных стенаний; старушки из администрации поверили сразу. Заохали, забеспокоились за Титова, засуетились. Ну и стул нам поменяли заодно. И еще потом интересовались, как нам, нравится ли… Илья хмыкал. Стул продержался до нашего отъезда.

Ну и про пьянку, раз она пошла такая… К Титову на «совещание» явились как-то утром, часов в одиннадцать. Квартирка маленькая, запахи кавказские — питательные и восхитительные; Барбосыч был по матери карабахский армянин. На столе, соответственно, стоял «Арцах». Коего мы и приняли. Изрядно приняли. Так что в двенадцать стали уже прощаться. Виктор Абросимович высказал отчего-то желание нас проводить. Мы не поняли, но не отказываться же…

Вышли на улицу, прошли арку, и осталось нам перейти от жилого массива нечто вроде поля, засыпанного снегом, а там уж Коломяги, дом, где тогда сидел весь Наутилус. Ну, мы и пошли. По расчищенной дорожке — а снега вокруг было много. Титов стоял у арки и с каким-то сомнением смотрел нам вслед. Потом окликнул: «Ребята!» Мы встали, обернулись. И тут Титов произнес странную фразу: «Вы хоть за руки возьмитесь»…

Это была очень странная фраза. Некоторое время мы пялились друг на друга, пытаясь постичь ее смысл. На пару влюбленных мы ну никак не походили. Но Титов сказал — мы сделали. Взялись за руки и пошли дальше. И тут весь смысл титовского предложения стал очевиден. Нас то разносило в стороны, и только сцепленные руки не давали нам разлететься окончательно и пропасть под снегом; то нас бросало друг на друга, мы сталкивались, от чего нас бросало уже друг от друга, и только сцепленные руки удерживали нас на ногах… Так и шли. Титов постоял еще, глядя нам вслед, и ушел домой. Больше я его не видел.

Сценарий назывался «Никто из ниоткуда». Кино не случилось. Но это понятно — то было странное время, когда деньги возникали из «ниоткуда», а потом их воровал тот самый «никто»; и так по кругу до бесконечности. Илье сценарий нравился. Я его с тех пор не перечитывал. Не знаю, может быть…

Удивительно, но это был, возможно, единственный случай, по поводу которого могу сказать, что видел Илью пьяным. Он мог не пить, мог пить, выпить мог много, порой очень много, делал это с удовольствием, но пьяным не был никогда.

27

Стоял январь 90-го, мы жили в доме «Наутилуса» в Коломягах, где должны были писать сценарий. Но мы не писали там сценарий, потому что Илья купил свой первый компьютер. На котором мы собирались писать сценарий, что было невозможно, поскольку на компьютере была игрушка «Load Runner», она-то и привлекла внимание музыкантов. Точнее, вызвала живейший интерес, компьютер у нас отобрали и всем коллективом, за исключением Славы, рубились в Load Runner.

Компьютер был удивительный, Илья привез его из первой своей поездки в Италию. Поэтому он был итальянский, фирмы Olivetti. Такой небольшой пластиковый чемоданчик сантиметров десяти толщиной, который открывался, внутри были клавиатура и черно-белый экранчик размером с почтовую открытку. Это был «лэптоп». Илья с неописуемой гордостью произносил: «Лэптоп!»… В нем была программа «Лексикон», посредством которой можно было писать по-русски, а нам надо было как раз по-русски писать сценарий, но музыканты еще с вечера отбирали у нас этот лэптоп и до утра резались в Load Runner. Экранчик был, повторюсь, маленький, не слишком яркий, один играл, остальные торчали у него за спиной, но дабы хоть что-то видеть, им приходилось прижиматься щеками буквально к голове играющего… Утром они не прекращали это занятие, а наоборот, продолжали.

Илью это бесило. Нет, с одной стороны, он был неимоверно горд, что его компьютер навел среди музыкантов «такого шороху», но с другой стороны, он тоже хотел получить компьютер в руки. И он шел скандалить. Музыканты играли и Илью игнорировали. Славы почему-то либо не было, либо он спал, так что в этой мистерии он совсем не участвовал. Илья скандалил и возвращался в бешенстве, тут же срывался, убегал обратно, там раздавались какие-то вопли, потом все опять повторялось, и наставал, наконец, момент, когда торжествующий Илья возвращался с лэптопом в руках. Закрывал за собою дверь, садился за стол, открывал лэптоп и начинал играть в Load Runner. Мне тоже давал поиграть. Но редко.

Нифига мы там не написали.

Но лэптоп был замечательный. После «Соньки», это было его первое крупное техническое приобретение. А сколько их было потом!..

Илья был идеальным сочетанием физика и лирика. Всевозможные, как теперь говорят, «гаджеты» вызывали в нем вожделение почти сексуальное. Покупал он их при первой возможности, моментально осваивал и активнейше пользовал. Ну и маньячил, как всегда…

Ближе к весне дописали сценарий для Титова, собрались в Питер, сдавать. Илья сказал, что нужно «прилично распечатать», с каковой целью раздобыл где-то принтер. Раздобыл в последний момент — буквально перед вылетом. А билеты на самолет куплены. Я приехал к нему, стали печатать сценарий…

Принтер был на вид красивенький, небольшой, страшно оравший при печати и очень медленный. За дело он взялся уверенно, Илья ходил вокруг и от удовольствия потирал руки. Я смотрел на часы. Принтер работал, а время шло. До аэропорта еще нужно было доехать, там всякие процедуры, но принтер печатал со свой собственной скоростью и быстрее это делать не мог. Время шло. У меня в сумке лежали несколько экземпляров сценария, отпечатанных по-старинке, т. е. на машинке, но когда я попытался об этом заговорить, Илья сходу отверг идею тащить Титову сценарий в таком допотопном виде. Принтер печатал. Уже и Илья начал нервничать, но принтер не мог быстрее… В аэропорт мы примчались через полчаса после окончания регистрации, и вот тут уже Илья неистовствовал! Крыл матом все эти дурацкие процедуры и вовремя улетающие самолеты, крыл меня и все окружающее. В Питер ехали поездом.

Второй свой компьютер, который был уже почти похож на современные, он купил, как только увидел. Он называл его «ноутбук». В отличие от «лэптопа». Какая разница, я до сих пор не знаю, но у ноутбука был даже хард-диск, которого не было у Оливетти. Илья очень любил этот ноутбук. Загнал в него все тексты, которые смог. Ноутбук у него отобрали бандиты.

Натуральные бандиты — он прилетел ночью из Москвы, вышел из автобуса и двинулся домой по улице Декабристов; идти было минут пять. За мостиком через реку Исеть была проплешина, заросшая кустами, из нее выскочили двое реальных уголовников, ткнули ему в бок ножом — больно, хотя и не порезали, — и затащили в кусты, где избавили от денег и от ноутбука. Со всеми текстами, которые Илья в него так долго загонял…

На следующий вечер он пришел в бешенстве. И с бутылкой. Мы ее выпили. Илья достал ракетницу — не в виде пистолета, а трубочкой такой — и сказал, что сейчас мы пойдем этих бандитов искать. Почему-то он был уверен, что бандиты всегда «пасутся» на одном и том же месте… Я был, видимо, настолько пьян, что согласился. И мы пошли… Потом у меня часто вставал в голове вопрос: а что бы мы делали, если б мы их там застали? Два интеля… С ракетницей… В виде трубочки… Борцы с бандитизмом… Слава богу, никого мы там не нашли.

Илья Кормильцев во время работы над проектом «Чужие», 1998 год. Фото Александра Коротича

От обожания гаджетов Илья избавиться не мог никогда. Он покупал компьютеры, принтеры, мониторы, аудио-карты… Разбирался в этих штуках до мелочей. Первый смартфон на моей памяти появился тоже у него… Он какой-то был «недосмартфон», очень ранний смартфон, но Илья им очень гордился. Пиком была история «Чужих», которую затеяли они вдвоем с Олежкой Сакмаровым; всю аппаратную подготовку к этому электронному проекту Илья с наслаждением взял на себя. Чего только ни появилось в его квартире на Нахимовском!.. Большая комната, вечно полупустая, поскольку в нормальной жизни Илья заходил в нее редко, была заставлена «под завязку» разнообразной аппаратурой — такая гиперсублимация первой его «Соньки». Илья был счастлив. И горд.

Проект «Чужие» провалился. Делась куда-то аппаратура… Удар был страшный. Но позже о нем.

28

В день, когда стало известно, что умер Майк Науменко, у нас была назначена встреча. У него дома. Я пришел. Илья был расстроен и нервен. Однако на сей раз он был как-то уж слишком расстроен, так что я решил, что у него что-то случилось. Стал спрашивать — он отнекивался. И тогда до меня дошло: «Это ты из-за Майка, что ли?».

Он сидел, смотрел обиженно куда-то вбок, потом сказал:

— Из всех из нас он был единственным настоящим рокером…

29=1

В августе 92-го в Сочи случился какой-то дежурный рок-фестиваль из разряда «потешить отдыхающих». Отдыхающими были все, включая музыкантов, их жен, детей, и даже одна какая-то теща затесалась, судя по рассказам.

Расселили всех в Абхазии, в каком-то санатории чуть ближе Гагры; поиграли, погуляли, покупались, собрались, поехали дальше. Все, кроме Кормильцева и жен музыкантов «Нау», коих числом было, если не ошибаюсь, шестеро. Кажется, были чьи-то дети, но ручаться не могу — не помню. Решили еще на пляже полежать, покупаться…

И лежали на пляже, когда показались в бухточке три катера — два побольше, один поменьше. А потом с того, который поменьше, по-над пляжем ударил крупнокалиберный пулемет. Илья впоследствии удивлялся, с какой скоростью, оказывается, человек может самозакопаться в песок. Рассказывая, нервно всхохатывал: «Думаешь, я один закопался? Там весь пляж закопался»…

Катера подошли к пляжу, с них запрыгали крепкие ребята с АКМ-ами, обмотанными цветной изолентой, улыбались, кричали: «Девочки, отдыхайте! Сейчас мы этих абхазов успокоим, будем вино пить, шашлыки жарить»… И бежали вверх, на дорогу. Два катера, которые побольше, торчали носами в песок, а маленький бросили, не заглушив мотор, и он медленно выписывал по бухточке замысловатые круги.

Так Илья попал на войну. Потом говорил, что теперь знает первый признак того, что война близко: люди разбирают на части свои автомобили. Сливают бензин, выкручивают свечи, выдирают провода — чтобы сразу было понятно, что машина не на ходу. Первое, что потребуют люди с оружием (все равно, свои или чужие) — автомобиль.

Ночью Илья вышел из дачки покурить. Стояла полная тишина, но рядом ощущалось какое-то движение; Илья не сразу понял, что прямо по территории санатория куда-то в горы идет целая колонна абхазов. С охотничьими ружьями, с какими-то доисторическими винтовками, на носилках несли раненых. Илья курил, они шли мимо, на него не оглядывались. В полной тишине.

А дальше начался цирк. Война, очевидно, где-то происходила — слышались отдаленные выстрелы, время от времени по шоссе вдоль берега проносились машины с вооруженными людьми, в остальном все было как бы даже спокойно, но уехать было уже нельзя. И главное действо разворачивалось среди отдыхающих.

Илья, все так же нервно всхохатывая, живописал пару московских интеллигентов, мужа и жену, которые приехали купать в море огромного дога, потому что у того «ножки больные». Они постоянно звонили в Москву (междугородная связь работала), требовали, чтобы их отсюда забрали, хотя ребенку было ясно, что забрать их невозможно. Шли дни. Деваться было некуда. На Илье «висели» жены и дети.

Потом откуда-то появился автобус, который шел в сторону Сочи. Илья слишком поздно о нем узнал — когда прибежали, он был забит под завязку. Влезть даже под потолок было уже невозможно. Хотя там, под потолком, можно было рассмотреть дога с больными ножками — как-то его туда всунули. Илья с женско-детской компанией остался на месте; автобус с догом ушел.

А в остальном все было, как прежде — еда, вино, море, пляж… Потом появился Слава Бутусов — «Наутилус» отыграл концерты в Петропавловске-Казахском, все поехали домой, а Слава рванул спасать жену Анжелику. Бутусов, надо признать, время от времени совершал удивительно неординарные телодвижения, на которые способен только очень мужественный человек.

Выбрались странно — «девчонки» подговорили приехавших однажды грузин, те под дулом автомата заставили местного абхаза на «Волге» их забрать, в «Волгу» забилось восемь человек, плюс сам водила, и поехали. Абхаз их вез и все время твердил, что плохо это, теперь его точно убьют, домой не вернется. Илюша, когда рассказал об абхазе, помолчал и закончил: «Знаешь, мне было уже пофигу».

Мост через пограничную речку Псоу переходили под дулами, которые наведены были на них и с той, и с другой стороны. Илья рассказывал, нервно всхохатывая — видимо, там было очень страшно.

Меня эта история тоже зацепила — косвенно, но нервно. Был у меня друг, грузин, Дик Эсакиа. Человек исключительной интеллигентности — он мог говорить с людьми только так, чтобы никоим образом их не потревожить, потому всегда разговаривал с тоненькой такой улыбочкой. Но погулять был мастер и примерно в то же время затащил меня на какую-то пьянку. Народу было много, выделялся Тенгиз, так его звали, кажется. Молоденький грузин, лихо танцевал, флиртовал, улыбался… Погуляли сильно. Я два дня отлеживался, потом появился, и Дик со своей улыбочкой спросил: «Помнишь Тенгиза?». А как не помнить, когда мы третьего дня на Маяковке гулеванили?.. «В госпитале лежит, — сказал Дик, — без ноги»…

«Как?! Что?! Почему?! Как такое вообще может быть?!» «А помнишь, он на следующее утро должен был в Тбилиси лететь?» Действительно, Тенгизу нужно было какие-то документы выправить, приходилось лететь… «Приехал домой, его там — раз! — и на фронт; в первый день на мине подорвался — нет больше ноги»… Дик говорил и улыбался — ему было очень плохо.

Я рассказал это Илье, тот помотал головой и сказал: «Жалко парня — главное, зря, все равно они проиграют». «Ты откуда знаешь?» — спросил я. Оказалось, Илья рассказывал про эту войну своему другу, замечательному историку, и тот спросил, кто больше похож на солдат, а кто — на крестьян. Илья сказал, что на крестьян похожи абхазы. «Значит, они победят, — сказал историк. — У солдат наступает момент, когда они останавливаются, у крестьян нет предела сопротивления»…

30

В начале 90-х Илья жил еще в Екатеринбурге, пытаясь заниматься «вещами, более интересными, чем писание песен». И в то же время новый «Наутилус» постепенно набирал обороты, методично обессмысливая все, что происходило с Ильей. Включая саму жизнь в Екатеринбурге.