Помоги проекту - поделись книгой:
И тут немедленно нарисовалась подлянка. То, что пишут и говорят о нем другие, тебе может не нравиться, а что ты сам можешь написать?.. Какой образ будем рисовать?
У Ильи были тысячи образов! И даже больше, потому что он создавал новый образ для каждого, с кем как-то пересекался. Всегда новый — Кормильцев не любил повторяться. Создание собственных образов было одним из любимейших его занятий. Почему? Ему так было интересней жить.
Илья жил в причудливом мире, который придумал он сам. Он и был этот мир. И он был жертвой многих образов, которые сам создавал…
Он был не просто актер — он был Актер Актерыч, а с годами стал «матерый актерище»! Который для каждого знакомого создавал особый, индивидуальный образ! Когда во время пьянки в компании появлялся новый персонаж, Илья сбивался — он только что играл одну роль, а теперь нужно играть другую, и роли эти могли никак не перекликаться. Могли быть настолько разные, что для каждой нужна была своя мимика, своя пластика… А за столом сидели уже двое — одного он только что «окучивал» своим ангелоподобием, а для другого нужно было мгновенно превратиться в какой-нибудь «меч карающий»… И как все это вместе сыграть?!
А как это описать, если у каждого, с кем когда-то общался Кормильцев, сложился свой собственный образ, который сам Илья ему некогда «втюхивал»? И он, этот каждый, имеет полное право, читая любые строки об Илье, возмутиться и заявить что-нибудь вроде: «Да как же так, товарищи?! Не таков он был!»… И это будет совершенно верно и столь же совершенно справедливо.
Это обстоятельство меня долго останавливало — если не писать «объективность», то что? Субъективностей слишком много — и как их свести воедино?.. Останавливало до тех пор, пока я не понял: про Илью можно писать только то, что ты сам видел. Что ты сам слышал от него лично. Остальное — опять мифология.
И только тогда стало ясно, что писать. То, что было в моем, как минимум, присутствии. Или то, что он мне говорил. Лично. Нужна, как говорят киношники, «субъективная камера».
Тут встала другая проблемка — я всегда старался о себе не писать. В книжках про рок-н-ролл обходился «абстрактным третьим лицом», когда описывал события, в которых сам участвовал. Но тут так не получится! И я решил плюнуть. Я пишу только то, в чем сам участвовал, посему придется поминать и себя. Не скромно? Может быть. Но я не понимаю, как иначе.
На Свердловской киностудии во время записи альбома «15» группы «Урфин Джюс», весна 1982 года. Фото Олега Раковича
Это просто память. Отдельные эпизоды, куски, фрагменты… Они так и написаны — кусочно и фрагментарно. «Странички». Листочки. Илья писал стихи на листочках. Казалось бы, что мешает поэту взять приличный лист формата «А4» и размашисто изобразить на нем что-нибудь поэтическое? Илюша писал на каких-то шмоточках бумаги, крошечных, не то выдранных из блокнота, не то разорванных на части тетрадных листах… Они были маленькие, почерк у него был убористый — одного листочка хватало на стихотворение.
Все, что ниже, — это листочки. Вырванные из памяти.
4
Ну, что? «Рвем из памяти»? Что б такое вырвать-то?..
Год, наверное, 2004-й. Иду по делу к нему в Васнецовский. Звоню, он просит зайти чуть позже — у него разговор. Ладно, помотался по Самотеке полчасика, захожу. Илья нервный, взвинченный, недовольный. Первая реплика (громко):
— Ну почему я не старый гомосексуалист?!.
От этой реплики я шалею. Илья пристально смотрит поверх очков и ждет, что я отвечать теперь буду.
В общении с ним был один нюанс, не слишком заметный, но существенный. Было в Кормильцеве нечто, роднящее его с представителями всех европейских царствующих домов. Согласно церемониалу, с монархом никто не имеет права заговорить первым, нужно ждать, когда монарх сам что-нибудь спросит или произнесет. Стой, молчи, жди. Кто-то из Романовых писал, что все недовольство последней императрицей Александрой Федоровной родилось из того, что она не умела заговаривать. Стояла, молчала, вокруг топтались подданные… Понятно, что рано или поздно ее должны были возненавидеть…
Илья не любил, когда кто-то начинал разговор раньше, чем начнет его он сам. Тогда не он задаст тему и интонацию — такие штуки его заметно раздражали, и дальнейшее общение окрашивалось в легкий негатив. Зато сам он умел заговаривать… Ну и…
— Ну почему я не старый гомосексуалист?!
И ждет, что я скажу. А откуда я знаю, что тут говорить? Я ж не в курсе, кто у него только что был, кто его разозлил и по какому поводу… И я начинаю нести какую-то «пургу» про то, что «может, так и лучше»… Что у старых гомосексуалистов жизнь довольно несладкая. Кроме тех, конечно, у кого слишком много денег…
Илья слушает, глядя поверх очков. И молчит. Я понимаю, что несу полную чушь, но я уже запутался во всем этом гомосексуализме, а как из него выбраться, не знаю. Илья наблюдает… Я понимаю, что помощи от него не дождешься, так что пора кончать, и финиширую какой-то дурацкой фразой о превратностях бытия старых гомосексуалистов. На чем и затыкаюсь.
Илья выжидает еще чуточку, чтобы убедиться, что я выдохся окончательно, затем почти выкрикивает, при этом кривляясь:
— Да-а!!! Зато никто не придет и не скажет: «Папа, дай денег!»…
5
Илья был скандалистом. Это позднее он стал «поэт, переводчик и издатель», но было время, когда Кормильцев был известен не стихами (их никто не знал); не причастностью к клану «рокеров» (о том, что они — рокеры, знали только сами рокеры); не переводами (он еще не переводил), а страшной скандальностью. Он взрывался самопроизвольно и по любом поводу. Разругаться он мог с кем угодно по делу, не по делу и безо всякого дела.
25 апреля 1985 года. Фото Дмитрия Константинова
Есть фотография Димы Константинова (если не ошибаюсь), на которой Илья «схвачен» именно в такой момент — после моментального взрывного скандала. Там ему двадцать пять, он сидит на институтском хилом столике в коридоре Горного института, в руке — лист бумаги и компакт-кассета. Смотрит вполоборота «в никуда». И страшная «бурчливая» обида на лице.
Смотрел он в стенку, а за этой стенкой сидел с десяток перепуганных музыкантов и технарей. Они ждали, что будет… В тот момент писали «Около радио» Егора Белкина; Илья ходил, ходил — нервничал. Потом сказал: «А мне не нравится!» — одним нажатием выдернул из «Соньки» обе кассеты — писалось с одной на другую с наложением — и, уходя, выкрикнул: «Все! Я их в окно выбрасываю!»… Перед этим писались уже дней десять в условиях, скажем так, сложных, альбом шел к концу, а получался он так, как получался. И вот Илья анонсировал, что все результаты этих трудов сейчас вылетят в окошко.
Музыканты поверили. Кто-то даже ходил к двери в коридор, проверял, есть ли еще кассеты в руках у Кормильцева… Оказалось, что есть. Он сидел там долго — минут тридцать. А все участники записи сидели и ждали — что будет. Потом дверь распахнулась, Илья молча грохнул кассетами по столу и ушел домой. А музыканты стали пытаться продолжить запись. Не помню, что там вышло в тот день…
«Что это было?» Интересный вопрос. А что было все остальное?.. Я в то время работал в конторе под названием ТСО (Отдел технических средств обучения) в Уральском университете. Это был длинный подвал, с двух сторон огороженный железной решеткой. Начальником служил Григорий Залманович Вайсман; по крови — рафинированный еврей, по воспитанию — визовская шпана; такой причудливый «микс». Человек замечательный и тоже изрядно реактивный. Когда впервые появился Кормильцев, они разлаялись моментально, и Гриша запретил Илье заходить за решетку, чтобы попасть ко мне в звукарскую.
Илья делал следующее: прижимался лицом к решетке и злобно орал: «Порохня! Порохня!»… Очень противно орал. Приходил часто. Гриша Вайсман терпел — орать-то он Кормильцеву не запретил, так что все было «по понятиям». Но Кормильцев приходил очень часто. По пацанским привычкам Гриша «сдавать назад» не мог. Но в какой-то момент отозвал меня в сторону и сказал: «Ты сообщи этому… Пусть заходит. Только пусть не орет больше!»… И Кормильцев стал входить внутрь свободно. Но с Вайсманом они уже никогда не здоровались.
Старые знакомые, впервые повидав Илью, тихонечко спрашивали: «Как ты с ним общаешься? Это ж невозможно!»… Моя первая жена года полтора после его появления ультимативно требовала: «Чтоб этого у нас дома не было!»… И она была не одинока. Вторая теща Ильи ненавидела его с пронзительной искренностью. Скандалила при всех. Илья участвовал. А потом едва заметно ухмылялся…
Но касалось это не только общения, касалось такое отношение практически всего, что бы он ни делал. Любое дело, за которое он брался, начинало «биться и колотиться». Даже если оно двигалось с максимальной скоростью, Илье было мало. И в каждом деле он пытался сделать все сам. Невзирая, так сказать, ни на что. И ни на кого невзирая. С криками, со скандалом… Но на тысячу процентов — не иначе!
Почему? Ответ может быть неожидан.
6
Илья был поэт. Родился таким. И был им всю жизнь. Поэтом.
Поэт — это отдельная разновидность человека.
Вопрос: почему громкие окололитературные скандалы по большей части происходили с поэтами? Жили ж рядом какие-то-нибудь прозаики или, скажем прямо, публицисты, и ничего, с ними все происходило как-то относительно мирно. А поэты постоянно вляпывались — то на эшафот, то в ссылку… Чего далеко ходить — Пушкин, например…
Жизнь — скандал на скандале. И я уж не говорю о его «терках» с разного рода правителями — мне больше нравится донос на Александра Сергеевича, поступивший от «бандерши» из публичного дома, куда поэт приходил, но «девушек не брал», а сидел с ними в общей комнате и «наставлял их в нравственности» — мол, надо бросить это блудилище, встать на «честную дорогу жизни», ну и т. д. От такой поэтической проповеди некоторые девушки пытались от хозяйки сбежать, о чем та в доносах с возмущением и сообщала… Вопрос: это что такое Александр Сергеевич делал?..
Чем вообще поэт отличается от всех прочих? Тем, что он в краткие несколько строчек умудряется «загнать» столько всего, что эти строчки остаются надолго. Иногда, навсегда. Как этого достичь? Очень просто. Для этого нужно максимально быстрое воображение, помноженное на сконцентрированное в минимальном отрезке времени бурное проживание объектов данного воображения.
Быстро, кратко и бурно. Вот и все.
У Эйзенштейна в его бесконечных «записочках» есть такая формула: «Шустрое воображение — это в искусстве хорошо. А в жизни — не очень». (Цитирую по памяти.)
В стихах у Пушкина было все очень хорошо, а в жизни… Об остальных не говорю…
С Ильей была та же история. Разговор без «бурного проживания» (сиречь без скандала) был ему пресен. «Сшибки» не хватало, столкновения, и он его провоцировал. Бури не хватало. И он устраивал ее вручную. И только когда разговор доходил почти до драки, его это устраивало. Природа такая. Он сам писал с ехидцей:
Тут объяснение многим странностям Кормильцева. В любом столкновении с любым человеком ему нужна была буря. Когда брался за любое дело, ему нужно было с максимальным накалом сделать все и по возможности самому. Или заставить кого-нибудь его делать, но под пристальным Илюшиным наблюдением. Так, чтобы делалось оно на максимальном накале (можно, с криками). И, что забавно, результат в большинстве случаев был неплох. Но всегда скандален.
Скандалил он с упоением, однако и тут все было непросто. Аналитика он из себя вытравить не мог, и во время любого скандала в его единственном лице присутствовало два персонажа — сколь бы бурен ни был скандал, «поверх очков» всегда выглядывал холодный наблюдатель, который методично отслеживал движение скандала — «куда идет, как идет, далеко ли зашло, и не пора ли остановить». Он кричал, был красен лицом, брызгал слюной, но внутри у него всегда сидел предельно спокойный наблюдатель. Он очень хорошо знал все составные части скандала и умел заставить их работать так, как ему в данный момент хотелось. Он, кстати, научил меня «гасить» женские истерики — работало безотказно.
При том, что в тех случаях, когда ему это было нужно, он прекрасно умел держать себя в руках даже в таких ситуациях, когда казалось: «сейчас сорвется и точно кого- нибудь убьет». Ни-ши-ша. Слушал, думал, что-то выторговывал…
Но «старик Эйзен» был прав. Всякий плюс имеет свой минус. Бурная натура часто сказывалась странно. Илья не умел дружить. Совсем, принципиально не умел. Вместо того, чтобы подружиться, он влюблялся в человека. Влюблялся пылко и безоглядно — очень по-мальчишески. А потом носился с каждой влюбленностью, но считал ее дружбой.
Однако же Илья от аналитических своих способностей избавиться не мог ни при каких обстоятельствах. Он был влюблен, но подспудно рассматривал объект собственной влюбленности, «разбирал его на части», анализировал, как эти части устроены и каким образом сопрягаются. Аналитик он был отменный, и многие вещи, поначалу интригующе непонятные, скоро раскрывались ему. Человек становился понятен. А значит, неинтересен. Затем — неприятен. И тогда Илья рвал с ним отношения — иногда «в лицо», чаще — втихаря. Начинал избегать, убегать, обо многих таких своих «объектах бывшей влюбленности» он впоследствии просто слышать не желал, обрывал любое упоминание. История была обоюдоострая — разочаровние — штука болезненная. Очень. И кто тут страдал сильней — вопрос. Скорей всего, упоминания эти были для него слишком болезненны. Да, при встрече с бывшим другом мог сдерживаться, вежливичал. А человек понимал, что их отношения изменились, но не мог понять, отчего. Многие обижались…
Николай Мейнерт, Андрей Матвеев и Илья Кормильцев, 31 мая 1987 года. Фото Всеволода Арашкевича
Однажды, уже незадолго до смерти, он грустно признался, что из людей, с которыми он тесно общается, нет никого, с кем он дружил бы больше трех лет. Что я мог сказать? Обычно его «дружбы» хватало на полтора года…
А уж если «раздруживался», то — да!!! Бывали у него такие «минутки пылкости»… Сказать мог, что угодно! И в глаза, и за глаза. По себе знаю — со мной он «раздруживался» не раз, и не десять раз. И мне «втихаря» сообщали люди доброжелательные, что он про меня говорил… Да и ладно, ребята! Это ж Илюша!.. Особенно, когда скандалит, на конкретные словечки обращать внимания не стоило.
О чем это я? О поэте и поэзии, разумеется. Когда Илья писал стихи, в нем также сидело два Ильи — один поэт, другой — аналитик. Один вытворял все, что в данный момент взбрело в голову, другой за ним наблюдал, анализировал, контролировал… Он был сложносоставной поэт. Это в стихах видно.
7
Вообще-то, Илья не должен был стать деятелем Свердловского рока. Но мог стать деятелем рока Питерского. Со Свердловском он планировал проститься сразу после школы — так и было, уехал в Ленинград, поступил на химфак ЛГУ и назад не собирался. Но с Питером пришлось расстаться по причине дня рождения поэта Александра Блока.
Ноябрь, начало второго курса, день рождения поэта. Подготовились с друзьями из общаги «по-полной». В смысле, затарились. Приехали на Литераторские мостки, открыли бутылки и стали праздновать. Праздновали от души.
Кладбищенские сперва пытались их своими силами разогнать, но не вышло — отбились. Тогда кладбищенские вызвали милицию. С ней спорить было трудно; повязали всех.
Из Ленинградского государственного университета Илью вышибли. О чем он потом даже и не жалел. Каким-то «кривым» образом удалось оформить это дело «переводом» в Уральский государственный университет. Далее — известно.
8
Дальше был «Урфин Джюс».
Урфин Джюс в книжке Волкова был, помнится, «великий и ужасный». То есть, быть-то сей литературный герой таким не был, но старательно за такового себя выдавал. В группе, по причудливой случайности унаследовавшей его имя, занимались примерно тем же. Временами даже успешно. Они победили на паре фестивалей (Вильнюс и Баку). В городе Свердловске про них ходили почти легенды, но в очень узких кругах. В лицо их не знал никто.
Нет, нет! Безусловно, они были рок-звезды! Но только между собой. «А так — не-е-ет». Согласитесь — рок-звезда, которую в лицо никто знать не знает, это какая-то не совсем, чтобы рок-звезда. Но внутри у них кипела звездность, и это рождало много странных вывертов и последствий. Однако же самым странным из них было вот какое…
Классический состав «Урфина Джюса»: Егор Белкин, Александр Пантыкин, Владимир «Зема» Назимов, 1982 год
Казалось бы, рокеры должны были рваться к публике, к концертам, т. е. к собственно «звездности». В реальности, сами того не сознавая, они рвались в обратную сторону. Что и понятно — у себя-то в головах они и так были суперзвезды. А публика… Черт ее разберет, эту публику… Посему Свердловский рок начала восьмидесятых был чрезвычайно замкнутой в себе структурой, чем-то напоминающей секту. Или спецслужбу. Почти идеально изолированной от внешнего мира. С запредельно высокой внутренней конкуренцией, что типично для замкнутых сообществ.
Но с настолько же интересной внутренней жизнью. То было время состава Пантыкин — Белкин — Назимов плюс примкнувший к ним Кормильцев. Почему «примкнувший»?
Один очень милый человек, который никогда не соприкасался с нашим роком, спросил однажды: «А каков был статус рок-поэта в рок-музыке?». Я набрал воздух, чтоб ответить, открыл рот, да так и завис. Я не знал, что ответить. Не было в рок-музыке у рок-поэта никакого статуса. Поэт был никем.
Выступление группы «Урфин Джюс» в школе № 33 в Верхней Пышме, 1983 год
Функция поэта сводилась к формуле «Дал стихи, и отваливай!». Рок-поэтов в Свердловске было не так уж много — я помню пятерых; и большинство поступало именно по этой формуле. Кормильцев никогда не был большинством. Когда ему говорили: «Не лезь!» — он именно «лез». И до какого-то момента у него получалось.
То было время для «Урфина Джюса» почти идиллическое — они по чудесному стечению обстоятельств оказались почти владельцами Дома культуры фабрики детской игрушки «Радуга» — это была забавная фабрика, которая выпускала более чем забавные игрушки, о которых Илья много рассказывал — там производились детские машинки из железа с острыми, зазубренными углами, единственная функция которых была, кажется, в том, чтобы детишек как можно сильней изувечить. Даже если они не пытались друг друга этими машинками бить. А уж если били…
Дом культуры был построен по ранне-советским заводским правилам, когда большая его часть находится на территории завода, а помпезное крыльцо — снаружи; вход без пропусков и прочих глупостей; и входили туда многие. Юноши и девушки. С бутылками и без (это редко). И там проходили ежедневные, ничем не ограниченные репетиции, переходящие непосредственно в загул; в общем, местечко было замечательное. Но нервное.
Я уже писал об этом, но повторюсь: эти люди не должны были сойтись вместе. А ежли уж сойтись, то с одной целью — набить друг другу морды. А потом разбежаться. Кстати говоря, Белкин с Земой (Назимовым) учились в одной школе, Белкин был чуть старше и существенно мускулистей и, случалось, Зему бивал. О чем тот всегда помнил. Но был персонаж, на которого обращалась музыкантская ярость «в обобщенном виде», хоть чем-то их объединяя. То был поэт Кормильцев.
Его стихи не нравились всем. Но, как говорил товарищ Сталин, «других писателей у меня для вас нет». У Пантыкина не было другого поэта. Приходилось мириться с Ильей. Что было трудно. Илья тоже был «не сахар». Скажем честно, Илья и всегда-то любил поскандалить, но в те времена скандальность его перехлестывала все вообразимые пределы. Скандалил «по поводу» и без всякого повода — так, для удовольствия. Но яростно.
Поделиться книгой: