Фокусник из Люблина

— Нет, не сестра.

— Как я погляжу, могла и теткой вам приходиться.

4

— Герман, тебе пора идти, — вмешалась желтоволосая. — Тебя же люди ждут.

— Пускай подождут. Я тоже долго ждал. Там, где я живу, никто не спешит. Испанец на все говорит «маньяна» — завтра. Он ленив и всегда желает лишь одного — убраться домой. Там у нас степи — «пампа» называется — и там скот пасут. Когда «гаучо», как они себя называют, проголодается, так ему даже лень бычка убить. Берет топорик и отрубает бифштекс прямо из живого бычка. Так и жарит. А уже потом обдирает шкуру. Лень даже заранее разделать. Говорит, так вкуснее. Евреи наши не такие ленивые и делают там «песо» — так деньги называются. Все хорошо, да вот незадача: слишком много мужчин туда приезжают и очень мало дочерей Евы. А мужчина без женщины — разве это человек? Полчеловека. Так сказано в Талмуде. Девушки там на вес золота. Я не в плохом смысле говорю. Они выходят замуж, и все. Дело сделано. Если не подошла, пиши пропало. Там развода не признают. Будь она хоть сущая змея, раз женился, все — так их законы говорят. Что же остается делать? Мужчина берет ноги в руки, рюкзак за плечи — и куда глаза глядят. Чем сестре вашей идти в прислуги, стирать чужие подштанники, пускай лучше попробует получить, что она хочет. Там, в Аргентине.

— Да не сестра она мне.

— А если и сестра, что из того? В Буэнос-Айресе нас метрики не интересуют. Хороший род — это на могильном камне выбить прилично. А когда к нам приехал — все равно что заново родился. Что за фокусы вы показываете?

— Да любые.

— А в карты играете?

— Случается.

— На пароходе делать совершенно нечего. Если бы не карты, спятить можно. Жарища адская. А когда пересекаешь это — как его? — экватор, сдохнуть можно. Солнце жарит прямо над головой. Даже по ночам жара. Выйдешь на палубу, вообще зажаришься — пекло, как в духовке. Так что остается? Карты. По дороге сюда один хотел надуть меня. Что делать? Смотрю на него и говорю: «Братец, а что у тебя торчит из рукава? Уж не пятый ли туз?» Он с кулаками, да меня на испуг не возьмешь. У нас там у каждого револьвер. Не будешь казак, из тебя кнедлей понаделают. Я там всегда с оружием. Хотите глянуть на аргентинский револьвер?

— Почему нет? У меня тоже револьвер есть.

— А вам для чего? Для фокусов этих ваших?

— Может, и так.

— Во всяком случае, он понял, что имеет дело не с деревенским простаком. И колоду метить хотел, но тут я его за руку схватил. Зевтл говорила, вы и карточные фокусы умеете показывать. А какие?

— У меня без обмана.

— И что?

— Давайте колоду. Покажу.

— Герман, тебе пора, — сказала фрау Милц раздраженно.

— Погоди, не лезь. Никуда дела не денутся. А если и так, черт с ними. Пускай катятся куда хотят. Знаете что? Пойдемте-ка в комнату и подзакусим немножко.

— Да я не голоден, — соврал Яша.

— И не надо. Аппетит приходит во время еды. Здесь, в Польше, не понимают, что это такое — есть по-настоящему. Лапша да куриный бульон, и опять куриный бульон с лапшой. А что такое лапша? Да одна вода и мука впридачу. Набил брюхо, и все. Другое дело испанец. Этот всегда позаботится о приличном куске мяса, душу в это вложит. Придешь к нему домой, а он средь бела дня валяется, как колода. Жарища адская, мухи кусаются, кровь пьют, прямо как пиявки. Жизнь начинается только ночью. Это летом. Ну, а если у кого найдутся деньги, чтобы заплатить за ужин или пойти к проститутке, он скорее выберет второе. Но с голоду никто не умирает. Водку пьете?

— Иногда.

— Пойдемте, выпьем по стаканчику. Рейзеле, собери нам чего-нибудь, — сказал Герман, обращаясь к желтоволосой. — Испанец страсть как любит всякие фокусы. Душу отдаст, только покажи, — продолжал Герман, обращаясь опять к Яше. В следующей комнате стоял лишь стол, накрытый клеенкой, диван да платяной шкаф. С потолка свисала керосиновая лампа. Она едва горела, и Герман вывернул фитиль. Повсюду стояли чемоданы с наклейками, масса ящиков и коробок. На спинке стула — пиджак, на стуле — трость с серебряным набалдашником, крахмальный воротничок. Даже в самом воздухе, казалось, витает аромат дальних берегов, заморских стран. На стене две фотографии: женщины в парике и мужчины с большой белой бородой.

— Сестрица принесет сейчас чего-нибудь вкусненького. Могла бы позволить себе квартиру получше, да так привыкла тут, что и переезжать не желает. Там у нас дома не такие высокие, и все происходит прямо во дворе. Называется «патио». Испанец терпеть не может подниматься по лестнице. Сидят во дворе всем семейством, пьют чай, «матэ» по-ихнему. Каждый делает по глотку через одну и ту же соломинку. Так это и переходит от одного к другому. Чтоб дать вам представление о вкусе — это нечто вроде содовой с лакрицей. А вот в Северной Америке, к примеру, там они табак жуют. Одно поймите — везде, во всем мире одно и то же. И в Буэнос-Айресе никто людей не ест. Вот хоть на меня поглядите — никто же меня не съел.

— Может, вы кого съели.

— Ого! Вот это да! Здорово сказано! Кто за словом в карман не лезет, своего не упустит. Так вы из Пяска?

— Нет, из Люблина.

— А Зевтл сказала, что вы пяскер.

— Сам ты вор.

Герман расхохотался.

— Да нет, не волнуйтесь, никакой вы не вор. Ведь не каждый пяскер — вор, как не каждый, кто из Хелма, обязательно дурак. Так только говорят. Впрочем, кто теперь не ворует. Мать моя, да почиет она в мире, бывало, говаривала: «Честный путь — трудный путь». Можно делать, что хочешь, только надо знать в деле толк. Вот я — такой, как сейчас перед вами, — я уж все перепробовал. Зевтл рассказала, что вы можете отомкнуть любой замок?

— Так и есть.

— У меня терпения не хватило бы. Зачем возиться с замком, если можно дверь выломать? На чем дверь держится? Всего лишь на петлях. Но это все там, в прошлом. А теперь я, как говорится, образцовый гражданин. Жена есть и дети. Зевтл рассказала про себя. Как ее муж бросил. И все остальное. Если развод получит, может выйти за самого что ни на есть богача в Южной Америке.

— Кто ж ей развод даст? Вы, что ли?

— Ну что такое развод, в самом деле? Клочок бумаги. Все на свете бумага, милейший, даже деньги. Я имею в виду настоящие деньги, а не карманную мелочь. Каждый, кто способен держать перо, пишет. Моисей был мужчина. И поэтому он написал, что мужчина может иметь десять жен, а женщина, если она поглядит на другого, надо ее побить камнями. Писала б женщина, написала бы наоборот. Понимаете или нет? Пошли со мной. На Ставках есть один, дайте ему десять рублей, так он вам такой развод напишет, абсолютно законный и подписанный свидетелями. Мне хочется купить ей заранее шифскарту…

Яша нахмурился:

— Пане Герман, я не простофиля. Оставьте Зевтл. Она не для купли-продажи.

— Что такое? Можете забрать ее отсюда хоть сию минуту. Она уже встала мне в несколько рублей, но запишу это в благотворительные расходы.

— Не нужны ваши одолжения. Сколько это стоило? Я заплачу.

— Полегче, не надо заводиться. А вот и чай.

5

Пили чай, ели кихелах и бабку. Рейзл и Зевтл тоже сидели за столом. Герман пил чай с вареньем, отломил кусок ромовой бабки, попыхивал сигарой. Время от времени он клал ее на блюдце. Предложил сигару и Яше, но тот отказался.

— Такую сигару в Варшаве не достать, — то ли сетовал, то ли бахвалился Герман. — Настоящая гавана. Не какой-нибудь там из этих ваших суррогатов. Настоящая — с Кубы. Нет-нет, да привезет кто-нибудь оттуда специально для меня. В Берлине приходится платить две марки штука. Я люблю, чтобы все было первый класс, но за все надо платить. А когда платишь, приходится платить слишком много. Что такое гаванская сигара? Листья, и только. А хорошенькая девчонка? Плоть и кровь, не более того. Испанцы жутко ревнивые. Улыбнешься его жене, и он уже хватается за нож. А за два квартала от дома у него есть и любовница, и дети от нее. Потом она стареет, он ищет другую. Читаешь тут ваши польские газеты и только диву даешься. Такие шманцы! Чушь невероятная! Вечером вышла девушка из дому — купить кринку молока, подъехал экипаж, ее затащили внутрь, забрали в Буэнос-Айрес и продали там, как скотину на базаре. Я здесь уже порядочно времени, и ничего такого не видел, никакого экипажа. Да и как ее перевезешь за океан? Ну, что будет на корабле? Ерунда все это. По правде говоря, они сами туда едут, никто их не заставляет, подите только в этот квартал, ну, вы понимаете, и найдете себе какую требуется. Хотите черную — пожалуйста, черная вам будет, белую хотите — получайте. Хотите литвачку из Вильны? Из Эйшишек? Может, варшавянки вас интересуют? Все есть, на любой вкус. Что до меня, я туда не хожу. Зачем это мне? Жена есть, дети. Но газета нуждается в читателях. У кого в руках перо, тот и пишет. В точности, как я сказал. Хочу еще что-то сказать: некоторые сами посылают туда своих жен. А знаете почему? Им лень искать работу. Такие они ленивые. Так как насчет фокусов? Вот колода.

— Если уж взялся за карты, теперь ты никуда уж не попадешь, — сказала желтоволосая.

— Завтра тоже будет день!

Яша понял сразу же, что имеет дело с карточным шулером. В руках у Германа карты вели себя так, будто жили собственной жизнью. Ну-ну! Резвая же пташка нам попалась! — веселился Яша. Ладно, сейчас увидит, что и половчей есть.

Сначала Герман показывал фокусы: с тремя картами, с четырьмя семерками, с подменой карты. Яша только качал головой и цокал: «Тц-тц-тц!». Чуть не сказал вслух, что это детские фокусы, и маленькая девочка могла бы их показать. Еле удержался.

Яша сознавал, что уже поздний вечер, и если он еще хочет сегодня увидеть Эмилию, надо немедленно подняться и идти. Сию же минуту. Но с места не двинулся. Такая она недотрога, такая чинная, пускай ее подождет, возражал внутри какой-то голос. Яша всегда знал, что худший враг человеку — он сам. Все глупости свои и сумасбродства он совершал только по собственной вине, когда его одолевала хандра, неизбывная скука. Его так и тянуло к этому, будто кто подстегивал. Вот почему он и взваливал на себя множество новых и новых обязательств. Однако же сейчас никакой тоски не было. Перенял у Германа колоду. Того ждали дела, люди, а он тут сидит. Видно, и у других тот же недуг. Вот она, страсть «дна» принадлежать к порядочному обществу: карточный жулик из воровской малины воображает себя игроком из Монте-Карло; шлюха из Буэнос-Айреса полагает, что она в гостиной у Дон-Жуана, а обыкновенный головорез представляется себе террористом-революционером. Тасуя колоду, Яша метил карты кончиком ногтя.

— Берите карту, — предложил он Герману. Тот вытащил короля треф. Яша снова сложил колоду. — А теперь кладите обратно и перетасуйте карты.

Герман сделал, как ему было сказано.

— А теперь я вытащу вам короля треф. — Большим и указательным пальцем Яша вытащил карту.

Потом он показывал фокус, и Герман показывал фокус. Казалось, Герман все эти фокусы знает. Желтые глаза его блестели. Блестели от тайного, что он, тонкий знаток, выступает в роли дилетанта. Уж наверняка в доме у него не одна колода. Дюжина, по меньшей мере.

— Смотришь на вас, так и кажется, что вы карты в рукаве прячете, — заметил Яша.

— Карты меня прямо завораживают. Умереть и не встать.

— Больше в карты не играете?

— Только в «шестьдесят шесть» с женой.

— Мне бы хотелось вам показать еще кое-что, — и снова собрал он колоду. — Выбирайте масть.

Теперь Яша показывал фокусы, которых Герман, кажется, не знал. Глядел на Яшу озадаченно. Супил брови, хватался за нос, огромной своей лапищей теребил желтые волосы. Рейзл таращила глаза, не в состоянии поверить, что кто-то может перехитрить Германа. Зевтл подмигивала Яше, показывая ему кончик языка. Затем послала воздушный поцелуй.

— Эй, Рейзл, у тебя морковки нету? — обратился Герман к сестре.

— А почему редиску не попросишь? — отшутилась она.

Было уже около одиннадцати, но оба они не могли остановиться — продолжали демонстрировать друг перед другом карточные трюки. Иногда требовалось блюдце, а то чашка, кусок картона. Кольцо, часы, цветочная ваза. Женщины приносили все, что требовалось. Герману стало жарко. По лбу катился пот, он вытирал его.

— Вдвоем можно было бы кое-чего достигнуть.

— Чего же, к примеру?

— Мир покорить можно.

Рейзл принесла водки, мужчины налили по рюмочке, чокнулись, сказали «прозит!», как по их мнению, полагалось, а женщины побаловали себя сладкой наливкой. Закусывали бисквитами, черным хлебом, швейцарским сыром. Герман приступил к разговору с грубоватой фамильярностью:

— У рейферки, у врачихи этой я увидел её. Хорошенькая. Да и умненькая видать. Откуда мне знать, что и как? Говорит, муж ее оставил. И я подумал: «Пускай идет куда хочет, муж этот. А я хоть как-нибудь ей помогу». А про вас она только потом рассказала. Правда, упоминала про кунцнмахера, да ведь фокусники разные бывают. Кто по дворам с шарманкой ходит, тоже говорит, что он кунцнмахер. Но вы, пане Яша, артист. Первый класс! Тип-топ! Однако же чуть старше вас и больше понимаю. Голову даю на отсечение, здесь вам ничего не добиться. С вашим-то мастерством необходимо показать себя в Берлине, Париже, в Нью-Йорке. Лондон тоже неплохой город. Англичане обожают, чтобы их дурачили, и неплохо за это платят. А там у нас, в Южной Америке, вы были бы просто бог. Зевтл говорит, вы умеете усыплять людей. Как это называется? Магнетизм? Что же это такое все же? Я уже слыхал об этом, слыхал.

— Гипноз.

— Вы умеете это делать?

— Капельку.

— Как будто бы я это видал. И каждого можно усыпить? Человек засыпает?

— Как бревно.

— Значит, можно усыпить Ротшильда и утащить у него все деньги?

— Я же гипнотизер, а не преступник.

— Да-да, конечно, а все же… Как это у вас получается?

— Напрягаю волю, навязываю ее другому, передаю желание.

— Но как… Да, мир велик. Всегда происходит что-то новое. Открывают новые явления… Вот раз у меня была женщина, так она все делала, что я пожелаю. Захочу, чтобы заболела, и заболеет. Чтоб выздоровела — тут же выздоравливает. А когда я хотел, чтобы она умерла, моментально закрыла глаза.

— Эй, это уж слишком! — сказал Яша. Помолчал немного.

— Но это правда, чистая правда.

— Герман, что за глупости ты говоришь! — сказала Рейзл.

— Она стояла у меня на пути. Любовь — это прекрасно, но слишком много любви — ничего хорошего. Эта женщина обвилась вокруг меня, как змея, так что я и дышать не мог. Она была на пару лет старше и тряслась от страха, что я ее оставлю. Гуляю как-то по улице, а она, как обычно, по пятам. Так и ходит за мной. Я почувствовал, что задыхаюсь, и сказал себе: «Так больше не может продолжаться». — «Что ты хочешь? — она меня спрашивает. — Чтобы я умерла?» — «Оставь меня в покое», — говорю ей. — «Не могу, — говорит, — но если ты хочешь, я умру». Сперва я перепугался, но она привела меня в такое бешенство, что я уже начал думать: или моя жизнь, или ее…

— Не хочу слышать ни единого слова! Ни единого! — Рейзл заткнула уши.

Некоторое время никто не нарушал тишину. Слышно было, как в керосиновой лампе фитиль всасывает керосин. Яша глянул на часы.

— Мамочка! Ну растяпа же я!

— А сколько сейчас?

— В Пинчеве уже рассвело. Ну, ладно, я должен бежать. Зевтл, останешься тут на несколько дней. Эти люди тебя не обидят. Я потом расплачусь, — сказал Яша.

— Ну, ну, все уладится, — успокоила Рейзл.

— Куда же вы бежите, ну куда же? — вопрошал Герман. — Здесь каждый, лишь чуть припоздает, впадает в панику. Чего вы испугались? Там, в Буэнос-Айресе, мы ночью не спим. Если пойдешь в театр, пьеса закончится только к часу ночи. Но мы не расходимся по домам, а идем в кафе или ресторан, заказываем бифштекс, и только после этого начинается настоящий разговор. Когда расходимся, белый день на дворе.

— Когда же вы спите? — спросила Зевтл.

— А зачем это — спать? Пару часиков из двадцати четырех вполне достаточно.

Яша поднялся уходить. Поблагодарил за угощение. Рейзл смотрела на него: немного заговорщицки, немного вопрошающе. Казалось, она подает какие-то знаки. Даже приложила палец к губам.

— Заходите еще. Здесь никого не едят.

— Когда придете? — спросил Герман. — Мне надо с вами кое-что обсудить. Надо поговорить с глазу на глаз.

— Загляну как-нибудь.

— Не забудьте же.

Рейзл взяла лампу, чтобы посветить Яше на лестнице. Зевтл шла с другой стороны. Она взяла его за руку. На Яшу нашло детское веселье. Ему приятно было говорить на идиш, показывать фокусы. Здесь было как в Пяске, только еще веселее. Конечно, этот Герман — белый рабовладелец, торговец живым товаром, а Рейзл — его сообщница. Уму непостижимо, не поддается никакому пониманию, но все это время — те несколько часов, что они знакомы друг с другом, Герман ведет себя, будто он всецело предан Яше. Рейзл он, видимо, понравился. Кто может знать, за что мужчина может понравиться женщине? Может, его эксцентричные слова, необычные поступки она приняла за выражение симпатии или даже страсти? Свет от керосиновой лампы на мгновение осветил кучи бревен и всякого хлама на дворе. Дверь наверху захлопнулась, стало темнее. Зевтл прижалась к Яше.

— Может, мне можно с тобой пойти куда-нибудь?

— Куда? Не сегодня.

— Яшеле, я тебя люблю!..

— Подожди. Предоставь все мне. Делай, что скажу, что бы я ни приказал тебе.