Фокусник из Люблина

— Хочу быть с тобой.

— Ты со мной будешь. Поеду за границу, возьму тебя с собой. Если у меня все будет хорошо, у тебя тоже. Будь готова ко всему и не задавай никаких вопросов. Прикажу стоять на голове — стой на голове. Поняла или нет?

— Да.

— Будешь делать, как я говорю?

— Да. Все-все.

— Подымайся назад.

— Куда ты идешь, а?

— Да есть тут одна ерундовина, которой надо еще сегодня заняться.

6

Низкая как вымерла. Ни одного человека. И ни малейшего шанса взять дрожки. Пришлось идти пешком, и поступь его была необычайно легка. Освещения никакого. Над кривыми крышами деревянных домишек нависало низкое небо городской окраины, густо усеянное звездами. Яша поднял глаза. Что, к примеру, там, на небе, можно подумать про него? Прошел всю Низкую, вышел на Дзикую, направился по ней. Сказав Зевтл, что есть еще кое-что, чем надо заняться еще сегодня, что, собственно, он имел в виду? Проспав целый день, теперь он был свеж, как огурчик, и в прекрасной форме. Возникло весьма эксцентричное желание немедленно увидеть Эмилию. Это уж чистое безумие. Конечно, она спит теперь. Да и ворота, небось, заперты. Но вылез же он из окна предыдущей ночью. Это ему пара пустяков. Там балкон есть. Он в мгновение ока вскарабкается. Эмилия всегда жалуется, что плохо спит. Можно внушить ей, что она ждет его, и тогда она откроет балконную дверь, если только она не открыта всегда. У Яши было такое чувство, что сегодня она уже не станет сопротивляться. Казалось, чудесным образом вдруг на ногах у него — семимильные сапоги. Вот он только что был на Дзикой. И вот — несколько минут — и уже на Рымарской. Бросил взгляд на банк. И колонны охраняют его, как гиганты-часовые. Ворота заперты, в окнах темно. Где-то там, внизу, сводчатые подвалы, которые хранят сокровища. Но где? Громадное здание. Прямо целый город. Чтобы все сделать как следует, требуется долгая зимняя ночь. Тут Яша вспомнил, что Ядвига как-то рассказывала ему о Казимире Заруцком, бывшем помещике, который продал имение и хранил деньги у себя дома, в железном сейфе. Он жил на Крулевской, недалеко от Прозной, совершенно один, не считая глуховатой служанки, которая дружила с Ядвигой. Яша даже не потрудился записать или запомнить адрес, его не интересовали эти темы, и уж во всяком случае — эта подруга, к которой ходила Ядвига. А вот сегодня вспомнилось. Что-то надо сделать непременно сегодня, подумалось ему. Сегодня я в форме. Полон сил.

От Низкой до Крулевской неблизкий путь, но Яша покрыл эти несколько верст за двадцать минут. Варшава спала. Лишь кое-где сторож ударит в колотушку, другой проверит запоры, скорее, для собственного спокойствия, чем в самом деле ожидая какого-нибудь подкопа или грабежа. Все-то сторожат, сторожат, сказал про себя Яша. Ничего уберечь невозможно: ни женщину, ни имущество. Разве я все знаю? Может, даже Эстер не верна мне? Мысли лениво блуждали сами по себе. Что, если забравшись к Эмилии, он найдет ее там с любовником? Такое случается. И вот он стоит перед балконом и глядит наверх. Идея взобраться на балкон снизу, казавшаяся несколько минут назад так легко осуществимой и к тому же весьма замечательной, теперь представлялась полным абсурдом. Вполне вероятно, к примеру, что спросонья она примет его за воришку и, не разобравшись, подымет шум. Ядвига может услышать, да и Галина тоже. Времена рыцарей миновали. На дворе прозаический девятнадцатый век. Мысленно Яша приказал Эмилии проснуться и подойти к окну. Но, по-видимому, он еще не овладел мастерством гипноза до такой степени. Может, это и подействует, но не так быстро.

И он отправился по Маршалковской к Прозной. Раз уж это все равно неизбежно, почему бы не сегодня. Видно, так на роду написано. Как это называется? Предопределение? Раз на все есть причины, как утверждают философы, и человек чуть что не машина, значит, все вообще предписано заранее. Яша двигался по Прозной. Во всем этом квартале лишь один дом был заселен. Остальные лишь строились. Повсюду кирпичи, груды песка, кучи известки. А в том доме был галантерейный магазин и две квартиры над ним, обе с балконами. Ясное дело, квартира этого шляхтича выходит на улицу. Но которая из двух? И тут Яша догадался, что это квартира справа. Почему? Окна левой квартиры были задернуты портьерами, из-под которых выглядывали занавески, а в правой квартире — выцветшие, потрепанные гардины. Так и должно быть в доме у старого холостяка и скупца к тому же. Хорошо же! Теперь или никогда! — что-то как подгоняло его изнутри. Раз ты уже здесь, вперед. Как бы там ни было, не в могилу же с собой он деньги возьмет. Ночь не будет продолжаться вечно, снова напомнил ему внутренний голос. Говорил наставительно, будто проповедь читал.

Взобраться на балкон не представляло труда. Дверь магазина, а над ней балкон, который поддерживали три статуи. По фасаду шли какие-то фигуры, сплошные орнаменты. Яша поставил ногу на барьер, другой оперся на богиню, и вот он уже повис на краю балкона. Подтянулся вверх. Казалось, он уже ничего не весит. Немного постоял на балконе. Развеселился и про себя рассмеялся. Немыслимое оказалось вполне возможным. Труднее было открыть балконные двери. Они оказались заперты изнутри. Дернув дверь одной рукой, он подцепил цепочку с помощью отмычки, которая всегда с собой. Лучше один громкий и резкий звук, теоретизировал он, чем долго и неумело производить какой-то шум. На секунду замер, прислушиваясь, не раздастся ли какой-нибудь возглас. Потом вошел, вдохнул спертый воздух. Видимо, окна тут открывали весьма редко.

Да, это, должно быть, здесь, ликовал он. Пускай тут воняет грязью, пускай плесень и гниль… Внутри было не очень темно — светили уличные фонари. Страха не было. И все же сердце колотилось, как маятник. Минутку посидел, не двигаясь и удивляясь, как легко мысли претворяются в дела. Поразительно: тот самый сейф, про который так подробно рассказывала Ядвига, теперь перед ним. Стоит стоймя, длинный и черный, как гроб. Силы, правящие человеческой судьбой, привели его прямо к сокровищам пана Заруцкого.

7

Только не сдаваться, убеждал и подбадривал он себя. Уж раз за такое взялся, надо через это пройти. Яша навострил уши. Прислушался. Где-то рядом, в соседней комнате, спал Казимир Заруцкий. Спала и его глуховатая служанка. Ни звука. А что будет, если они проснутся? — размышлял Яша, но ничего подходящего в голову не приходило. Положил руку на сейф. Ощутил прикосновение холодного металла. Быстро нащупал замочную скважину. Провел по ней указательным пальцем, определил контур и размеры. Полез в карман за отмычкой. Только что он проверял, она была тут. А сейчас ее нет в кармане. Конечно, он просто переложил ее… Порылся в других карманах. Ключа не было! Ну куда же я его засунул? Может, на пол уронил?.. Начиналась плохая полоса. Яша заволновался. Если уронил, то это где-то здесь, рядом. Но ключ будто играл с Яшей в прятки. Снова обшарил все карманы — еще и еще раз. Главное — без паники. Надо только вообразить, что даешь представление. И опять он искал. Спокойно. Без спешки. Злые духи? Нечисть всякая? — прошептал он полушутя, но отчасти и всерьез. Выступила испарина, его бросило в жар, дыхание отрегулировать удалось, но тело оставалось перегрето. Ладно, придумаем еще что-нибудь. Нагнулся, расшнуровал один из башмаков. Шнурки были с металлическими кончиками. Раз как-то Яше удалось открыть замок такой штукой. Но сейчас этого, наверно, недостаточно. Отпереть железный сейф — такая штучка недостаточно прочна, решил он, уже расшнуровав ботинок наполовину. Наверно, на кухне есть штопор, или же кочережка, или еще что-нибудь. Нет, все же надо найти отмычку! Яша нагнулся и только тогда понял, что пол застелен ковром. Провел по ворсу ладонью. Может, в самом деле злые духи или лапетуты играют с ним, просто издеваются? А существуют ли они на самом деле? Духи эти? Или как их там назвать? Вдруг Яшу осенило: существует же ключ от сейфа, и наверняка старикан держит его под подушкой, когда спит. Это, безусловно, рискованно — добыть ключ из-под подушки у старого шляхтича. Он же сможет проснуться. Да и откуда такая уверенность? Может, ключ вовсе и не там. В доме есть еще масса укромных мест. Все же Яша был совершенно уверен, что ключ у Заруцкого под подушкой. Даже отчетливо представлял этот ключ: плоская головка, а ниже — много-много зазубрин. Снится, что ли? Или я уже спятил?.. Однако же невидимые, неведомые силы, которые на протяжении стольких лет вели и поддерживали Яшу, в эту минуту приказывали ему войти в спальню. «Этот путь проще, — как бы подсказывали они. — А вот и дверь».

Яша встал на цыпочки. Только б дверь не скрипнула, молил он. И она оказалась полуоткрыта. Яша очутился в спальне. Здесь было темнее, и потому сразу не определить, открыто ли окно. Оставалось лишь строить догадки. Постепенно глаза привыкли к темноте. Из неясных очертаний во тьме стали вырисовываться контуры: кровать, на ней постель и подушка, на подушке голова, глазные впадины, будто у скелета, вместо глаз. Яша похолодел. Дышит ли старик? Одышка у него? Или же предсмертные хрипы? Может, он в эту минуту испускает дух? Или же только притворяется мертвым? А может, лежит тут, а сам приготовился броситься на него, на Яшу? У стариков этих иногда столько прыти! Вдруг старикан захрапел. Яша подошел ближе. Раздался звон металла! Это же отмычка! Наверно, зацепилась за пуговицу. А теперь упала на пол. Не проснулся ли старик? Яша постоял минутку, готовый улепетнуть по первому же знаку. Не могу же убить его! Я не убийца. Но старик крепко спал. Яша нагнулся — подобрать отмычку. Нельзя же оставлять следов! А она опять исчезла. Получалось что-то вроде игры в кошки-мышки. Уж такая выдалась ночь! На сегодня злые силы выбрали меня для этой игры. Что-то подсказывало: бежать надо, спасаться бегством, удача покинула его. Вместо этого подошел ближе: надо все же попытаться вытащить ключ!.. — заставлял он себя наперекор всему.

Шаря под подушкой, нечаянно коснулся лица. Моментально отдернул руку, будто обжегшись. Старик издал какой-то звук, вроде «эх». Похоже, он только притворяется спящим. Яша помедлил. Приготовился к атаке. Приготовился схватить Заруцкого за горло и задушить. Но нет, он спал, а этот тонкий высокий звук издавал носом. Похоже, и вправду спит. Ему что-то снится. Теперь можно разглядеть его получше. Яша водил рукой под подушкой, убежденный, что вот-вот нащупает ключ. Но не было ключа! Даже немного приподнял голову старика вместе с подушкой. И все равно ключа нащупать не смог. На сей раз интуиция подвела. Самое правильное теперь — уйти. Бежать! — требовал внутренний голос. Все, все идет плохо!.. А он снова принялся искать на полу отмычку, понимая уже, что навлекает на себя беду. «Что с воза упало, навсегда пропало», — вспомнилась ему старая поговорка, известная еще с детских времен. Она возникла в памяти вдруг — так же, как возникли в памяти слова Писания, или же уроки в хедере внезапно вставали в памяти прямо посреди ночи. Его окатило потом — с головы до пят. Будто таз воды опорожнили. А жара-то, духота, как в горячей бане. Яша все шарил и шарил, все искал отмычку. Может, удавить старого ублюдка? Активно действовали те силы, та часть его существа, которая всегда давала плохие советы, шутила над ним жестокие шутки, и огромных усилий стоило не потерять остатки разума.

Ну, что ж, эта возможность упущена — то ли он про себя, то ли бормотал под нос. Яша поднялся, встал. Вышел обратно через полуотворенную дверь. Как, однако, светло здесь по сравнению со спальней! Все можно разглядеть, каждую мелочь. Даже картины на стенах — рамы, сами холсты. В воздухе обозначились очертания комода. Блеснуло что-то металлическое. Там лежали ножницы! Это-то ему и надо!.. Взял их, подошел к сейфу. Благодаря уличному освещению четко вырисовывалась замочная скважина. Прозондировал ножницами замочную скважину — спокойно, потом еще раз, прислушиваясь, как четко работает механизм замка. Что это за замок? В каком роде? Не английский, это уж точно. Ножницы оказались с тупыми концами, и потому тип замка трудно определить: нельзя просунуть их достаточно глубоко. Ясное дело, замок не сложный. Однако что-то все-таки не поддавалось, не мог Яша разгадать, во всяком случае вот так, сразу. Надо было время, чтобы спокойно это дело обмозговать, и требовалось что-нибудь тонкое и острое, чтобы проникнуть в сердцевину замка.

Вдруг его осенило: достал записную книжку из нагрудного кармана, вырвал несколько страниц. Скрутил жгутиком — получился конус с жестким кончиком. Таким орудием, конечно, сейф не откроешь, но понять, в чем там суть, можно. Однако же этому жгутику не хватает упругости и твердости металла. Да, от этой штуки толку не будет. Ладно, придется вернуться в другой раз. Будут другие ночи, потемнее. А сейчас не ждать же, пока совсем рассветет! Яша глянул на балконную дверь. Полный провал! Фиаско! Такое с ним в первый раз за всю жизнь! Что за ужасная ночь! Он просто изнемог от страха. И осознал — это чувство таилось глубоко внутри, — что неудача не ограничится уже происшедшим. Тот его внутренний враг, с которым Яша постоянно сражался, который сидел в засаде, и каждый раз надо было побеждать его силой, то хитростью, то чарами и заклинаниями, специально для этого выученными, — теперь этот враг берет над ним верх. Его присутствие внутри ощущалось постоянно: дибук, сатана, непримиримый, неумолимый противник — это он толкал его под руку во время жонглирования, мешал работать на канате, ослабляя его мужскую силу. Потное тело охватил озноб. Яша отворил дверь на балкон. Била дрожь. Будто вдруг пришла зима.

8

Яша уже собрался спуститься вниз, как услыхал внизу голоса. Говорили по-русски. Это, конечно, ночная стража. Быстренько втянул голову назад. Может, его уже заметили? Может, они его поджидают? Яша стоял во тьме и прислушивался. Если они обо мне знают, считай, я в ловушке. Да нет же, никто не мог видеть. Он же как следует посмотрел во все стороны, прежде чем подняться. Просто так случилось, что патруль прошел по улице. Никогда бы он себе не простил, если б провалился из-за такой малости. Да так безобразно и позорно. Может, еще раз поискать отмычку? — пришло ему в голову. Вернулся в спальню — игрок, потерявший все, — больше терять ему нечего. И в ужасе замер в дверях: перед ним предстала жуткая картина. На кровати лежит старик, лицо залито кровью, кровь на наволочке, на простыне, на стариковской ночной рубашке. Господь Всемогущий, что же случилось? Он убит, а я имею несчастье ограбить дом, где убили человека? Но я же слышал его дыхание! Или убийца еще здесь? Сейчас? Яша стоял, оцепенев от страха. И вдруг расхохотался. Это же не кровь вовсе. Это восходит солнце. Окна спальни выходят на восток.

Снова принялся он за поиски отмычки, но здесь, на полу, еще была тьма кромешная. Полный мрак. Яша бесцельно шарил по полу. Накатила усталость. Слабость в коленях, головная боль. И хотя сознание бодрствовало, начались какие-то грезы наяву: возникали смутные картины, образы и тут же рассеивались, даже до того, как Яша успевал их осознать. Ну, видно, не найти мне отмычку. Да и старик может проснуться в любую минуту! Вернулось ощущение, что этот хитрец, скряга этот только притворяется, а сам не спит. Собрался уж было подняться, да вдруг пальцы коснулись отмычки. Теперь-то уж никаких следов он не оставит. Спокойненько вернулся в гостиную. Туда уже проникал утренний свет. Стена при этом освещении — как выцветшая серая бумага, в воздухе пыль. На слабеющих ногах приблизившись к сейфу, сунул отмычку в замочную скважину. Начал поворачивать. Однако его воля, его честолюбие и упорство — все уже иссякло. Мозги тяжело ворочались. Хотелось спать. Не хватало ни сил, ни сообразительности поддеть пружину этого старенького замка. Конечно, местная работа. Сделано весьма заурядным слесарем. Был бы воск, сделал бы сейчас хотя бы слепок. С этого изобретения мирового значения. Вот он стоит здесь — без сил, без чувств, без желаний, — и не ясно, что более поразительно: недавний его азарт или же теперешнее безразличие. Помедлил еще с минуту. Услыхал храп. Вдруг понял, что этот звук издал он сам. Отмычку что-то зацепило, и было не повернуть ее ни туда, ни сюда. Может, так и оставить? Но еще одна попытка, и отмычка освободилась.

Яша вышел на балкон. Патруль исчез. На улице ни души. Уличные фонари еще светили в ночной тьме, свет падал на крыши, но это был, скорее, сумрак, как бывает, когда небо закрыто тяжелыми тучами, или похоже на освещение в вечерних сумерках. Воздух — влажный, холодный. Робко начинали щебетать птички. Вот теперь — самое время, так сказал себе Яша, вроде бы твердо, но при этом как бы предостерегающе. Начал спускаться. Однако недоставало привычной уверенности ногам. Хотел опереться на плечи статуи. Ноги оказались слишком коротки. Повис на краю балкона лишь на короткое мгновение, чувствуя, что готов задремать вот так, в подвешенном состоянии. Втиснул ногу в углубление на стене. Только не прыгать, уговаривал он себя. И при этом уже падал. Сразу же понял, что слишком резко приземлился на левую ногу. Этого ещё не хватало! За неделю до выступления! На тротуаре попробовал ступить на ногу — и только тут ощутил резкую боль. Раздались крики. Голос дребезжал по-стариковски, звучал тревожно. Может, это сам шляхтич? Яша поглядел наверх. Но крики неслись с улицы. К нему бежал сторож с белой бородой и размахивал толстой палкой. Он вынул свисток и засвистел. Скорее всего, сторож видел, как Яша спускался с балкона. Пришлось позабыть о поврежденной ноге. Яша побежал. Бежал он легко и быстро. Полиция может появиться с минуты на минуту. Яша не понимал, в каком направлении несется. Судя по скорости, никто бы не сказал, что нога повреждена. Однако сам он ощущал, что подволакивает левую ногу, и при каждом шаге чувствовал пронзительную боль: чуть ниже лодыжки, ближе к пальцам. Это или разрыв связок, или же перелом, одно из двух.

Так где же я теперь? Торопливым шагом вышел на Прозну, затем на Гжибов. Ни свистков, ни криков уже не было. Однако же стоило затаиться, так как полиция могла появиться и с другой стороны. Яша спешил на Навозную. Здесь по сточной канаве текли помои. Надо всем царил тяжелый запах конской мочи и навоза. А темень стояла такая, будто здесь солнце и не думало всходить. Ослепил уличный свет, и Яша стал, как вкопанный: шел яркий свет из отцепленного товарного вагона. Эта часть города представляла собою невероятную смесь товарных складов, маленьких базарчиков, пекарен. Повсюду запах паровозной гари, мазута, смазочного масла. Оказывается, Яша наткнулся на вагон для перевозки скота: там стояли лошади. Они подошли совсем близко, громко дышали, тыкались мордами, он вдыхал знакомый запах. Конюх выругался. И поделом Яше! Дворник замахнулся метлой в праведном гневе. Выйдя на тротуар, Яша увидел синагогу. Ворота открыты. Вошел старый еврей, под мышкой талес в сумке. Яша устремился туда. Уж здесь-то его не станут искать!

Синагога, по всей видимости, была заперта (свет не пробивался сквозь арочные окна). Яша приблизился. Вошел в помещение школы — бейтмидраша. На дворе огромные ящики: грязные, рваные страницы святых книг заполняли их доверху. Стоял пронзительный запах мочи. Яша отворил дверь. Так здесь же, оказывается, еще и ночлежка для бедных. Единственная поминальная свеча мерцала возле канторского возвышения, освещая лежащих на скамьях. Кто босой, кто в разношенных рваных башмаках, кто прикрыт тряпьем, а кто и так, почти нагишом. Стоял запах свечного сала, запах воска и пыли. Нет, конечно же, здесь уж искать не станут, убеждал он себя снова и снова. Подошел к свободной лавке. Сел. Сидел, ошеломленный, давая отдых поврежденной ноге. Куски навоза пристали к ботинкам, испачкались и брюки. Хотел было отряхнуться, но не пристало осквернять святое место. Кругом храпели, и в эту минуту глазам его предстала картина: пришли арестовать его, Яшу. Отворяется дверь, слышатся шаги полиции, стук копыт — это приближается отряд. Сейчас арестуют. Но все это одно воображение. Потом раздался зычный, хриплый голос: «Вставать! Вставать! Кончайте храпеть! Подымайте кости, лентяи вы этакие!» Это был шамес[37]. Спящие зашевелились. Кто вставал, потягиваясь и зевая, кто просто поднялся и сел. Шамес зажег спичку. На мгновение осветилась его рыжая борода. Подошел к столу и зажег керосиновую лампу. И в эту самую минуту до Яши дошло, какого типа замок был у Заруцкого, как его отпереть.

9

Оборванцы потихоньку подымались, шаркая ногами по полу. Понемногу стали собираться евреи к утренней молитве. При утреннем освещении свет керосиновой лампы казался мертвенно-бледным. Нет, еще не утро. Скорее, предрассветные сумерки. Кое-кто из пришедших уже начал распевать утреннюю молитву, другие просто расхаживали взад-вперед. Их неясно очерченные фигуры напомнили Яше разговоры о мертвецах, которые молятся по ночам в синагоге. Колебались тени. Евреи что-то бубнили утробными голосами. Кто же они? Почему подымаются в такую рань? Когда же спят? — любопытствовал Яша. Вот он сидит здесь, врасплох застигнутый судьбой, размышляя, ломая голову, прикидывая так ли, этак ли, а в глубине души сознавая, что голова его забита ерундой. Он уже не хотел спать, пробудился, но что-то там, внутри, продолжало дремать еще с полуночи. Яша немного передохнул, ощупал левую ногу. Пронзительная боль, дергающие толчки и какое-то тянущее ощущение: оно начиналось у большого пальца, шло через лодыжку до самого колена. Яша вспомнил про Магду. Что он сказал ей, когда пришел домой? Да, за годы, что они вместе, часто он обходился с ней жестоко. Однако сегодня обидел еще больше, чем когда-либо. Теперь ясно, что, пока нога повреждена, не удастся дать ни одного представления, но Яша не мог перестать думать об этом. Он неотступно глядел на карниз, поверх арнкодеша. Узнал Скрижали с Десятью заповедями. Припомнилось, что еще вот этой ночью (или же то днем еще было?) он говорил Герману, что не вор вовсе, а фокусник. И вскоре же после этого отправился совершать кражу со взломом. Он, не способный понять собственные свои действия, теперь в унынии и смущении. Евреи надевают талесы, накладывают филактерии, привязывают ремешки, покрывают головы. А он, Яша, наблюдает все это с таким удивлением, будто он и не еврей вовсе и никогда этого прежде не видел. Уже собрался миньян[38], можно начинать молитву. Юноши с пейсами, в ермолках[39], подпоясанные кушаками рассаживаются за стол, чтобы приступить к изучению Талмуда. Они вертят головами, жестикулируют, гримасничают. Наконец через довольно-таки продолжительное время наступает тишина. Они произносят нараспев Восемнадцать Благословений, и каждое слово здесь для Яши и привычно, и чуждо одновременно: «Благословен будь Господь наш, Бог наших отцов, Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова… дарующий блага, сотворивший все… питающий по доброте своей живых, по великому милосердию возвращающий к жизни мертвых. Тот, который поддерживает падающего, исцеляет больного, исполняет обещание возвратить к жизни покоящихся в земле…»

Яша переводил древние слова и думал над каждым. И это в самом деле так? — вопрошал он? Господь Бог действительно столь добр? Слишком уж темнит он. Чересчур он ослаб, не может сам ответить. На мгновение кантор смолк. Яша замер в полудреме, хотя глаза оставались открыты. Потом опять пробудился, слушая, как распевает кантор: «…и в Иерусалим, город твой, по милосердию своему возвратись, и обитай в нем, как обещал ты…» Ну что ж, они говорят это уже две тысячи лет, подумал Яша, но Иерусалим все еще в запустении. И будут повторять это еще две тысячи лет, а может, и все десять тысяч.

Подошел рыжебородый шамес:

— Если хотите помолиться, могу дать талит и тфилин. Это стоит копейку.

Яша хотел было отказаться, но, однако, сунул руку в карман, достал монетку. Шамес предложил разменять, но Яша отказался:

— Оставь себе.

— Спасибо преогромное.

Ужасно захотелось сбежать. Он не накладывал филактерии уже Бог знает сколько лет. А талес вообще никогда не надевал. Но не успел он даже сделать движение, чтобы подняться, как уже появился шамес с талесом и филактериями. И еще предложил молитвенник.

— Может, вам нужно прочесть кадеш[40]?

— Кадеш? Нет.

Не было сил подняться. Будто силы вообще оставили его. Обуял ужас. Что, если полиция уже поджидает там, на улице? Сумка с талесом лежала рядом, на скамье. Не спеша достал талес. Сидел и перебирал пальцами кисти. Казалось, каждый тут на него смотрит и ждет, что же он будет делать. Яша был в трансе: наверно, все зависит от того, что он сейчас сделает с талесом и филактериями. Не сделает как положено — все поймут, что он прячется от полиции… Начал надевать талес. Пытался понять, как именно надо его надеть на голову: поискал полоску, нашивку, хотя бы знак какой-то. Но не нашел ни вышивки, ни отделки. Повертел в руках цицес. Одна кисточка даже нахально залезла ему в глаз. Им завладел детский страх, боязнь осрамиться. Над ним же смеются. Собрались тут и хихикают за его спиной. Постарался надеть талес так хорошо, как только мог, а он все равно соскользнул с плеч. Вынул филактерии, но никак не мог определить, которая надевается на руку, а какая на голову. И какую следует надеть вначале? Попытался найти разъяснение в молитвеннике, но перед глазами плясали черные точки. Ничего не разобрать. Теперь искры как будто сыпались из глаз. Только не упасть в обморок! Этого не хватало… Подступила тошнота. Яша взмолился: Господи Боже! Отец небесный! Все, что угодно, только не это! С обмороком справился. Вынул платок, сплюнул в него. Огненные точки так и плясали перед глазами: красные, голубые, зеленые. Они то появлялись, то пропадали. В ушах так звенело, будто колокол звонит. Подошел старик. Сказал: «Здесь это, погоди… дай-ка помогу… засучи рукав… Левую руку давай, не правую…»

— Которая же у меня левая? — спросил у себя самого Яша.

Стал засучивать левый рукав, и талес опять свалился. Вокруг собралась куча народу. Если б только Эмилия это видела! — подумал он вдруг, встревожился.

Его как перевернуло. Он теперь больше не Яша кунцнмахер, просто жалкий, ничтожный мальчишка, стоит среди этой кучки, просто один из них. Небеса помешали ему! Только теперь понял он, что пытался сделать! Это было наваждение какое-то. Да, небо, силы небесные помешали ему стать вором сегодняшней ночью! Сейчас как откровение снизошло на него. Все он понял. И вот он стоит здесь и позволяет им делать с собою все, что заблагорассудится. Старик привязал ремешки ему на руку. Он произносил нараспев молитву, и Яша повторял за ним, как маленький. Приказал Яше нагнуть голову, прикрепил оставшуюся филактерию, пропустил ремешки между пальцев, чтобы образовалась первая буква священного имени Шаддаи — шин. Какой-то парень сказал Яше:

— Ну и давненько ж ты, видать, не молился.

— Очень давно.

— Ну что ж, никогда не поздно начать…

Те же евреи, что перед тем глазели, насмехались над ним, теперь с интересом, благожелательно, с любовью смотрели на Яшу. Он прямо-таки ощущал волны любви, струившиеся от них. Эти евреи — братья мои, так думал Яша, знают, что я грешник, и все же прощают. Опять ему стало неловко. Но теперь уже не из-за неуклюжести своей, а потому, что он предает своих братьев, готов отринуть все это в любую минуту. Что им за дело до меня? Вообще-то я из рода благочестивых, почтенного рода евреев, прадед мой был мучеником за святую веру… Яша вспомнил отца, своего «татэ». На смертном одре тот взывал к сыну:

— Обещай мне, что останешься евреем… — и он взял Яшину руку в свою, и держал ее до тех пор, пока не начались смертные муки…

Евреи, собравшиеся вокруг него маленькой кучкой, уже разбрелись кто куда по своим делам, а он все стоял — один, в талесе, надев филактерии, с молитвенником в руке. Левая нога болела, что-то там дергало, но Яша не прерывал молитву. Он читал, про себя переводя святые слова на идиш: «Благословен Тот, по слову которого возник мир, благословен Он. Благословен Создатель Вселенной; благословен Тот, который милостив к творениям своим; благословен Тот, который щедро вознаграждает испытывающих трепет перед Ним…»

Удивительно, теперь он верил этим словам: Бог создал мир. Он сострадает своим созданиям. Воздает тем, кто почитает его и благоговеет перед Ним. Выпевая слова молитвы, Яша размышлял над собственной судьбой. Многие годы он обходил синагогу стороной, избегал ее. И вот уже второй раз за последние несколько дней он оказывается в синагоге. В первый раз — по дороге, когда они попали в грозу, и вот сейчас — снова… На протяжении многих лет без труда, с необычайной легкостью отпирал он любые замки, а вот сегодня ночью не смог открыть простой замок от обычного сейфа — незатейливый, он и труда не стоит. А вот не смог. Да еще пришлось прыгнуть, и теперь он еле-еле ковыляет. Наверно, сотни раз прыгал он с большей высоты, и ничего, а тут — спускался с низенького балкончика и повредил ногу. Видно, небеса не хотят допустить, чтобы он совершил преступление, покинул Эстер, крестился. Может статься, его покойные родители молили за него. Снова поднял он глаза и остановил взгляд на скрижалях… Он уже нарушил или же намеревался нарушить каждую из десяти заповедей. Как близок был он к тому, чтобы придушить старика Заруцкого! Желал Галину. Плел вокруг нее любовную сеть, хотел завлечь девочку. Дошел до самых глубин зла и беззакония. Как же это случилось? Когда? По природе он добросердечен. Зимой заботливо рассыпает крошки, чтобы покормить птичек. Редко пройдет мимо нищего, не подав милостыни. Терпеть не может шарлатанов, мошенников, жуликов. Всегда гордился своей честностью и порядочностью.

Вот он стоит здесь, коленопреклоненный, поражаясь, ужасаясь глубине собственного падения, и, что, быть может, еще хуже, собственной слепоте. Долгие годы он размышлял, тревожился, разрывался в противоречиях, отвергая самую суть вещей. Презирал других за непорядочность и нечистоплотность и не видел или же притворялся, что не видит, как глубоко сам увяз в грязи. Лишь тонкая-претоненькая ниточка удержала его от падения, от погружения в бездну, из которой нет возврата. Однако же силы, милосердные к нему, сжалились, устроили так, что вот он стоит здесь, в талесе, надев филактерии, держит молитвенник, а вокруг — набожные, благочестивые евреи. Прикрыв ладонью глаза, распевает: «Слушай, Израиль!» Он выпевает Восемнадцать Благословений, обдумывая каждое слово. Вера в Бога, позабытая с самого детства, — такая вера, которая не требует доказательств, страх Божий, раскаяние после плохого поступка — эта вера вернулась к нему.

Что узнал он из светских книг? Что мир возник сам. Что солнце, звезды, луна, земля, человек, животные — все сотворено из туманности. А как возник этот туман? Как это могло получиться, что сотворен человек, как он есть — с легкими, сердцем, желудком, мозгом? Смеются над верующими, которые думают, что все создал Бог, а сами? Приписывают необычайную мощь и мудрость слепой природе, и не подозревающей об этом… Яша прямо чувствовал, как от его облачения исходит свет, достигает мозга, пробирается в темные закоулки, распутывает узелки, освещает и проясняет все, что было не ясно до сих пор. Все молитвы говорили одно: существует Бог — тот, кто видит, кто слышит, кто милосерден к человеку, кто укрощает свой гнев, кто прощает грехи, кто хочет, чтобы люди стыдились плохих поступков и раскаивались. Кто наказывает за злые дела. Кто вознаграждает за добро. В этом мире, и даже более того — в мире ином!.. Да, что другие миры существуют, это Яша понимал. Даже почти что видел их своими глазами…

— Я должен остаться евреем! — сказал он себе. — Евреем, как и все они!..

Глава седьмая

1

Когда Яша снова оказался на улице, солнце светило вовсю. Навозную заливал солнечный свет. Лошади, подводы, с них идет торговля сельским товаром, продают в разнос, сидят уличные торговки. Чем тут только не торгуют! Каждый кричит свое: «Селедка! Копченая селедка!», «Сладкий горошек!», «Вареные яички!», «Горячие бублики», «Лепешки из картошки!». Из ворот выкатывают подводы, груженые бревнами, бочками, стеклом, мешками с мукой, разным другим товаром, — все это прикрыто рогожами, холстиной, мешковиной. В лавочках — чего только душа пожелает: от уксуса, мыла до колесной мази, даже граммофонов. Яша стоял во дворе синагоги, у самых ворот и глазел по сторонам. Евреи, которые только что с жаром молились и произносили нараспев: «Да будет Имя Твое благословенно в веках! Аминь!», теперь разбредались кто куда: в лавку, в мастерскую, а другие — на фабрику. Один из них — хозяин, другой — рабочий, один — мастер, другой — подмастерье. Яше пришло в голову, что улица и синагога отрицают друг друга. Если истинно одно, то другое — ложь. Это, конечно, грешные мысли. Но порыв, охвативший его, наивная детская вера, пришедшие к нему, когда он надел арбенкафес, талес и филактерии, — все растаяло, ушло. Он хотел было поститься весь этот долгий летний день, как постятся в Йом-Кипур, но голод не давал покоя, прямо-таки грыз его, и Яша решил не сопротивляться и поесть. Болела нога. Стучало в висках. Прежние сомнения насчет религии снова не давали ему покоя. Ну почему это так тебя волнует? — вопрошал внутренний голос. Есть ли доказательства того, что Бог существует? Что Он слышит молитвы? В мире множество религий, они противоречат друг другу. Правда, ты не сумел отпереть сейф у старика, ты повредил ногу, но что это доказывает? Что ты устал, что сдали нервы, да и легкомыслие… Пока молился, напринимал кучу решений, это он помнил, но за те минуты, что он стоит здесь, на улице, вся суть, вся необходимость их куда-то пропали. В самом деле, разве он сможет жить так, как жил отец: вернуться в еврейство, стать верующим, богобоязненным евреем? Нет! Забросить свое искусство, магию? Разорвать любовные романтические связи? Расстаться с современной одеждой, книгами и газетами? Те клятвы, те обеты, которые он давал в молельном доме, теперь казались надуманными, чрезмерными. Подобно тем словам, что шепчут женщины в порыве страсти. Яша поднял глаза, посмотрел на ветреное бледное небо. «Если ты хочешь, о, Господи Боже, чтобы я служил Тебе, соверши чудо, яви Себя, пускай услышу Твой голос, дай мне знак…» — произнес он про себя на одном дыхании.

В это время приближался к Яше уродец, крошечный человечек с головой, которая, казалось, пытается вырваться из шеи. Скрюченные ручки так и разламываются в запястьях, даже когда он просит подаяние. А ноги, похоже, хотят только одного: как можно больше закрутиться. И борода кривая. Рвется на волю, да и только! Пальцы растопырены, торчат в разные стороны, будто срывают плоды с невидимого дерева. Двигался он весьма причудливо, как бы танцуя джигу: одна нога впереди, другая сзади. Шаркал ногами, а «заднюю» подволакивал. Трясущийся язык вырывался из слюнявого рта, свешивался промеж кривых зубов. Яша вынул серебряную монету и попытался вложить нищему в руку. Что-то внутри противилось, не давало коснуться этого страшного подобия человека! «Тоже мне фокусник», — то ли пробормотал, то ли подумал Яша. Хотелось сунуть монетку и в тот же миг убежать. Но уродец, по-видимому, играл свою собственную игру — подтанцовывая ближе, стараясь коснуться Яши, как это делает прокаженный, решив заразить другого страшной болезнью. Огненные точки снова заплясали перед глазами. Что ли они всегда там, и нужен лишь случай, чтобы обнаружиться? Яша бросил монетку нищему прямо на землю, к ногам. Хотел немедленно убежать. Но теперь уже собственные его ноги начали трястись и дергаться, как бы повторяя движения убогого.

Яша заметил харчевню. Вошел. Пол чисто посыпан мелким речным песком. Еще очень рано, но за столиками посетители. Едят лапшу с курицей, креплах, фаршированную шейку, мясо с черносливом, цимес. От запаха еды Яшу аж затошнило. Не стоит есть такое с раннего утра, говорил он себе. Не уйти ли? Но перед ним уже возникла плотная, основательная еврейка, как бы отрезая всякий путь к отступлению… «Не убегайте, молодой человек, никто вас тут не укусит. У нас парное мясо, шхита, во-первых, строгий кошер»… «Какая связь между Богом и шхитой[41] — убийством, в сущности…» — подумал Яша. Женщина придвинула стул, и Яша уселся за длинный стол, где уже сидели другие обедающие.

— Может, водки и на закуску чего? — предложила она. — Гусиную печенку? Гусиную печенку с гренками? Куриную лапшу? Гречневую кашу?

— Да принесите что-нибудь.

— Уж будьте уверены, не отравлю.

И она принесла: бутылку, стопку, вазочку с плюшками. Яша взял бутылку, но руки дрожали, и он пролил водку на скатерть. Кто-то из сидящих за столом вскрикнул, то ли предостерегая, то ли насмехаясь над ним. Это все были бедные провинциальные евреи, в латаных-перелатаных выгоревших лапсердаках. У одного — черные кустистые баки растут, кажется, прямо от глаз. Другой — с огненно-рыжей бородой, как у петуха. Поодаль сидел еще один — в талесе и ермолке. Что-то в нем было от меламеда, который в детстве учил его Пятикнижию. «Может, и вправду он? — подумал Яша. — Нет, конечно. Учитель, наверно, умер. Может, сын его?..» Еще не прошло и часа, как Яша был счастлив среди правоверных евреев, а теперь был прямо болен от того, что среди таких находится. Интересно, полагается ли произносить благословение над водкой? Узнать бы. Он шевельнул губами. Сделал глоток. Обожгло горло. Потемнело в глазах. Пододвинул к себе вазочку, но не мог ухватить ни куска оттуда. Что со мною? Болен я или что? Он стыдился этих евреев. Они были неприятны ему. Еврейка принесла гусиную печенку, и Яша окончательно решил совершить омовение. Но здесь ничего для этого не приспособлено. Откусил кусочек хлеба, и сидящий рядом еврей в талесе спросил: «А как насчет омовения рук?»

— Он уже раньше вымыл, — откликнулся другой, с черной бородой.

Яша сидел молча, поражаясь тому, как быстро умиление и нежная любовь переходят в раздражение и досаду, как возникает гордыня, спесивое желание никого не видеть, остаться одному. Он уже не глядел ни на кого. Евреи принялись обсуждать собственные дела: торговля, хасидизм, святые чудеса, происходящие с добрыми евреями, и все это сразу. Так много чудес, но все равно на свете столько нищеты, болезней, эпидемий, размышлял Яша. Он ел лапшу с курицей, отгонял мух. Нога все еще болела. Пучило живот. Что мне теперь делать? Пойти к доктору? Но чем доктор может помочь? У них одно лекарство — наложить гипс. А йодом я и сам могу помазать. Вдруг лучше не станет? Да, с такой ногой не до сальто на проволоке. Чем больше Яша думал о происшедшем, тем серьезнее представлялось положение. Совершенно нет денег. А теперь, с больной ногой, разве заработаешь на жизнь? Что скажет Эмилия? Наверно, она в отчаянии, что он не появился накануне. Что сказать Магде? Что тут можно сказать? Как объяснить, где он провел ночь? И чего вообще стоит человек, если все так зависит от ноги? Даже любовь. Пожалуй, теперь самое время покончить с собой.

Он оплатил счет и вышел. Снова увидал убогого. Тот все также кружился и вертелся, на том же самом месте, будто пытаясь просверлить головою невидимую никому стену. И как он только не устанет? — подумалось Яше. Как может называться милосердным Бог, позволяющий человеку испытывать такие мучения? Нарастало желание немедленно, сию минуту увидеть Эмилию. Он тосковал по ней, только по ней, да и поговорить надо было. Но нельзя же пойти к ней вот так, как есть, грязным и небритым, с ошметками грязи на брюках, с комьями навоза. Яша взял дрожки и сказал ехать на Фрету. Откинулся на спинку экипажа и попытался вздремнуть. Допустим, я умер и направляюсь на собственные похороны! Сквозь полуприкрытые веки он глядел вокруг. Солнечный свет, уже теперь розовый, холодный, создающий четкие тени. Вслушивался в уличный шум, вдыхал резкие запахи. На повороте пришлось ухватиться обеими руками, чтобы не упасть. Нет, надо что-то делать! Это не жизнь!.. — рассуждал Яша. Ни минуты покоя… Надо бросать фокусы, магию, оставить женщин… Один Бог, одна жена, как у каждого… В любом случае мне это не вынести, так продолжаться не может…

Время от времени он слегка приоткрывал глаза, чтобы представлять, где же находится. Банковская площадь. Во дворе, у здания банка, накануне казавшегося столь таинственным, тихим и зловещим, теперь царило оживление: было много как штатских, так и солдат, во двор въезжает бронированный автомобиль с деньгами в сопровождении вооруженной охраны. Яша прикрыл глаза. Когда приоткрыл снова, проезжали новую синагогу на Тломацкем, где молились «немцы» — бритые, реформированные евреи, а раввин читал по-польски. Вот они тоже религиозные, раздумывал Яша, а не позволяют нищим молиться там, внутри, вместе с ними. Опять задремал, и когда снова бросил взгляд на улицу, увидал старый польский Арсенал, который русские превратили в тюрьму… Там, позади караульного помещения, находились такие же, как он, Яша.

На Фрете сошел, поднялся по ступеням к своему жилью. Только сейчас стало понятно, что нога сильно повреждена. Приходилось делать усилие, чтобы перенести тяжесть тела на здоровую ногу, а другую он подволакивал за собой. Подымая ногу, каждый раз чувствовал резкую боль около пятки. Легонько постучал в дверь. Магда не открывала. Она что, так разозлилась на него? Может, покончила с собой? Он стукнул по двери кулаком и подождал немного. Не взял ключ! Приложил ухо к двери. Там, как скрипит, разговаривает попугай. У него же с собой отмычка! Должно быть, в кармане. Но такое отвращение к этой штуке после всего, что было. Все же вынул и отпер дверь. Постели застланы, и не определишь уже, спал ли кто на них этой ночью. Прошел в комнату-клетку, где жили обезьянка, попугай и ворона. Они сразу заволновались. Все трое, каждый на своем языке, пытались что-то сказать ему. В каждой клетке была вода, был и корм. Они не страдали ни от голода, ни от жажды. Окна открыты, много воздуха и солнечного света. «Яша! Яша!» — выкрикнул попугай, щелкнул кривым своим клювом, искоса глядя на Яшу с видом напрасно обиженного. Казалось, птица говорит Яше: «Не только себе, но и мне навредил. Уж я-то всегда смог бы заработать для себя несколько зернышек…» Обезьянка сновала по клетке взад-вперед, безостановочно, и ее крошечное личико с низким лбом, плоским носиком, наморщенными бровками выражало тоску и беспокойство. Тоска стояла в глазах — все это напомнило Яше старую-старую сказку про человека, которого злое колдовство превратило в животное. Обезьянка безмолвно спрашивала: «Неужели ты еще не понял, что все вокруг — тщета и суета?» Ворона тоже пыталась говорить, но из ее горла вылетали какие-то каркающие звуки, лишь отдаленно напоминающие человеческий голос. Яшу даже развеселило, что она бранится, насмешничает, поучает его. «Ну, и ты тоже? — сказал Яша. — Зачем я попался в сети?..» Вспомнил про лошадей. Они стояли на дворе. Антон-дворник обихаживал их. Но сейчас Яше захотелось взглянуть на них самому, посмотреть на них — своих Кару и Шиву. И с ними он плохо обращается. В такой день, как сегодня, им надо бы пастись на зеленой травке, а не стоять в стойле в такую-то жару. Яша вернулся в спальню и улегся на постель как был, не раздеваясь. Надо бы снять ботинок и сделать холодную примочку, но слишком уж он устал, чтобы этим заниматься. Смежил веки. Лежал с закрытыми глазами, словно в трансе.

2

Ну и крепко же он спал! Это Яша понял, лишь проснувшись. Открыв глаза, не сразу сообразил, где ор, кто он и что с ним происходит. Кто-то барабанил по входной двери. Яша слышал стук, но ему не приходило в голову, что надо встать и пойти отпереть. Ужасно ныла нога, но никак было не припомнить, почему же она болит. Все внутри как закаменело, но он знал, что вскоре припомнит забытое. Лежал не двигаясь. Снова забарабанили в дверь, и теперь он понял, что надо встать и открыть. Все вспомнил. Кто же это? Магда? Но у нее есть ключи… Еще полежал с минуту. Ноги и руки затекли. Наконец собрался с силами, поднялся, пошел к двери. Он мог лишь едва-едва передвигать левую ногу. Видимо, там воспаление, потому что нога еле влезала в ботинок, чувствовался жар. Открыл дверь. За дверью стоял Вольский, в белых туфлях и соломенной шляпе. Вид нездоровый, лицо изборождено морщинами, будто всю ночь не спал. Черные его семитские глаза глядели на Яшу понимающе, с усмешкой. Казалось, Вольский знает, что произошло этой ночью. Яша моментально вышел из себя:

— В чем дело? — спросил он. — Чего это вы смеетесь?

— Вовсе нет. У меня телеграмма из Екатеринослава.

И достал из кармана телеграмму. Яша обратил внимание, что пальцы Вольского и ногти пожелтели от табака. Взял телеграмму. Прочел. Это было приглашение приехать в Екатеринослав дать двенадцать представлений. Гарантировали приличный гонорар. Директор просил немедленно ответить. Они прошли в смежную комнату. Яша изо всех сил старался не волочить ногу.

— Где Магда?

— Ушла за покупками.

— Как это так, вы одеты?

— А как надо? Голышом?

— Вы не надеваете пиджак и галстук с самого утра. И кто порвал вам брюки?

Яша еле сдержался:

— Где они порваны?

— Вот. Где это вы так перепачкались? В драку ввязались?

Только теперь до Яши дошло: ведь брюки порваны, и внизу, и на коленках, на них следы известки. Яша нерешительно помолчал. Потом сказал:

— Хулиганы напали.

— Где? Когда?

— Этой ночью. На Генсей.

— Что вы там делали, на Генсей?

— Надо было навестить кое-кого.

— Что за хулиганы такие? Почему они вам брюки порвали?

— Ограбить хотели.

— Во сколько это было?

— Что-то около часу ночи.

— Вы обещали, что будете рано ложиться. А в итоге шляетесь где-то, ввязываетесь в уличную драку. Ведите же себя благоразумно.

Яша ощетинился.

— Вы не отец мне. И не приставлены следить за хорошими манерами.

— Нет, конечно. Но у вас есть имя. Есть репутация. Надо поддерживать ее. Приходится смотреть за вами, будто я и есть отец. Едва лишь вы открыли дверь, я заметил, что вы хромаете. Будьте добры, заверните брючину, а еще лучше, снимите штаны совсем. Ничего у вас не получится. И чего вы добьетесь, меня обманывая?

— Да, я подрался.

— Наверно, и надрался.

— Ну, конечно, еще и убил несколько человек… — саркастически подхватил Яша.

— Ха! Осталась всего неделя до премьеры. И вы могли бы приобрести большое имя. Появились бы в Екатеринославе, и вся Россия перед вами. Вместо этого вас носит неизвестно где, и притом ночью. Заверните брюки повыше. И кальсоны тоже.

Яша сделал, как было велено. Под левым коленом кровоподтек, багрово-синий, сильно содрана кожа вокруг. Подштанники в крови. Вольский глядел на все это с немым упреком.

— Что они с вами делали?

— Меня ударили.

— Брюки в известке. А что там снизу? Конский навоз?