Фокусник из Люблина

Он проспал весь долгий летний день. Шел дождь. Потом перестал, небо снова очистилось. Яша открыл глаза. Альков окутывал полумрак. С кухни проникали запахи. Магда жарила котлеты с картошкой, тушила кислую капусту. Он с утра ничего не ел, кроме каши, и, проснувшись, прямо умирал с голоду. Быстро оделся, вышел на кухню. Поцеловал Магду. Похватал, что оказалось под руками: рубленую селедку с хлебом, схватил со сковороды недожаренную котлету. Магда добродушно поворчала на него, сказала:

— Каждый бы день такой, как сегодня.

Только она это проговорила, как у входной двери что-то заскреблось. Гремя засовами и цепочками, Яша открыл. Там стояла дворовая девчоночка, закутанная в тяжелую шаль. Наверно, она знала его в лицо, потому что сразу сказала:

— Пане Яша, там вас у ворот ждет одна паненка.

— Что еще за паненка?

— Ее зовут Зевтл.

— Ну, спасибо. Скажи, сейчас спущусь. — Он дал двухкопеечную монетку.

Еще не успел Яша закрыть дверь, как Магда вцепилась в него, схватила за руки: «Нет! Не пойдешь! Еда остынет!»

— Ну нельзя же, чтоб она там ждала.

— Знаю, кто там тебя ждет — та потаскуха из Пяска.

Магда вцепилась изо всех сил, так, что ему пришлось вырываться. В мгновение ока лицо исказила гримаса, волосы растрепались, глаза позеленели и горели, как у кошки. Пришлось отпихнуть ее, и Магда свалилась в лохань с водой. Вот всегда так. Стоит только проявить доброту, уступчивость, как тут же хотят поработить его. Закрывая за собой дверь, Яша слышал, как причитает Магда, выкрикивает что-то ему вслед, шипит, ну прямо змея. Жаль ее, но нельзя же допустить, чтобы там, внизу, Зевтл стояла и ждала. Не спеша спускался он по лестнице. Из квартир доносились разнообразные звуки и запахи. Вопили младенцы, кряхтел и стонал больной, девушка напевала о любви. Где-то на крыше орали коты. Чтобы обдумать план действий, Яша на минутку остановился.

«Дам ей что-нибудь, и пусть катится. И без нее тошно. Все и так слишком сложно». И только он это подумал, как в ту же секунду вспомнил, что Эмилия назначила ему свидание. Ему предложили обедать у нее дома каждый вечер. Эти последние ее слова — перед тем, как ему вылезти в окно накануне вечером. Боже, как можно было забыть об этом? — ужаснулся Яша. Господи Боже, все-то я позабыл. Обещал написать Эстер в ту же минуту, как приеду в Варшаву. Она, небось, уже извелась от беспокойства. Что же со мной творится? Болен я, что ли? Он прислонился к перилам, как бы надеясь хоть на что-то опереться, подвести итог своей жизни. Растратить неизвестно на что весь этот долгий день. Провести его в дремоте, в пустых мечтаниях. Предстояло так много сделать, столько обдумать. Нельзя было позволять себе задерживаться на всяких пустяках. Следовало тщательно продумать план открытия представления, а он и не начинал репетировать. Никогда не переставал думать об Эмилии, однако же ни к какому определенному решению так и не пришел. Ни на что не могу решиться, подумал он. Очень скверно. А что накануне было — что Эмилия в последнюю минуту вдруг решительно отказала ему, — прямо-таки удар для него. Не поддалась его гипнотическим силам. Прежде чем выпустить, Эмилия поцеловала его и снова призналась в любви, но все же в голосе слышался оттенок торжества. Может, к лучшему, что я забыл об обеде? — пришло ему в голову. Пускай думает, что я бросил ее! И вдруг подумалось: а что, если это конец? Может, в этот самый момент она перестала меня любить? Или даже стала моим врагом? Что за нелепые мысли его одолевают? Так было в детстве, когда он ходил еще в хедер. Забавлялся тайной игрой со всеми этими «возможно», «быть может», «а что, если»: вдруг его отец — сам Сатана, меламед[31] — черт, а бегельфер[32] — оборотень? А все вокруг — одно лишь воображение? Склонности, пристрастия, характер ведь остались прежние. Ничего не изменилось. Если никто не видел, он не шел по лестнице, а скакал — порхал, как птичка, и пальцем скреб по штукатурке. И темноты по-прежнему боялся — это он-то, который на спор мог провести ночь на кладбище. Из ночного мрака выступали призраки — ужасные рожи, со спутанными волосами, хищными клювами, с провалами вместо глаз. Он жил с постоянным ощущением, что лишь тонкая перегородка отделяет его от этих сил тьмы, этих непонятных созданий, которые всюду окружают его, кишмя кишат, то помогают ему, то мешают, устраивают всяческие проделки, и приходится бороться с ними без передыху. Иначе можно упасть с веревки, потерять дар речи, обессилеть, заболеть, стать импотентом…

Наконец он спустился и увидел Зевтл. Она стояла у ворот под фонарным столбом, в шали, накинутой на плечи, в желтом свете фонаря. Выглядела такой, какой и была на самом деле: женщина из провинции, приехала в Варшаву только-только. Да, так она и выглядела — человек, который ушёл из дому, порвал со всем. Волосы уложены по сторонам двумя крендельками — явная попытка выглядеть моложе. Яша окликнул ее:

— Так ты здесь?

Зевтл испуганно встрепенулась:

— Ой, я думала, ты уж никогда не выйдешь.

Она сделала движение, будто собираясь поцеловать его, но ничего из этого не вышло. Какая-то баба несла с колонки полную бадейку воды, кряхтя и охая, бормоча себе под нос. Задела Зевтл и пролила воду прямо на ее модные, с высокой шнуровкой ботинки.

Ох, чтоб ее разорвало! — Зевтл тщательно вытерла шалью ботинки, подняв сначала одну ногу, потом другую.

— Ты когда приехала?

Зевтл долго раздумывала, как будто не сразу поняла вопрос. Казалось, долгая дорога сбила ее с толку.

— Отправилась в путь, и вот я здесь. Думаешь, просить буду денег?

— Почему бы и нет? Все возможно.

— Пяск — это не город. Кладбище это. Все распродала, что было. Продешевила, конечно. Да и чего от этого ворья ждать? Хорошо еще, что сама жива осталась.

— Где ты остановилась?

— Вместе с женщиной, которая поступила в прислуги. Она и мне работу обещала, да что-то нету до сих пор. Такие сейчас дела: прислуги больше, чем хозяев. И еще хочу тебе сказать что-то.

— Меня ужин ждет.

— Яшеле — это прямо ад разыскать тебя. Никто ни улицу не знает, ни номер дома. А как номер увидишь, если темно? Пока я эту девчонку нашла, что тебя вызвала, чуть не умерла. Не хотела к тебе наверх подниматься. Понимаю, что там другая. Все равно что две кошки в одном мешке.

— Она как раз кончает готовить. Как насчет того, чтобы подождать полчасика?

— Пойдем со мной, ну пойдем. Где тут ждать? Каждую минуту какой-нибудь пьянчуга может пристать. Думает небось, она из этих… Купим что-нибудь, и ты поешь. Да уж, конечно, ты такой великий артист, знаменитые кунцнмахер, все в Варшаве тебя знают, а я из маленького местечка… Но мы же, как говорится, не чужие… тебе приветы прислали: и Слепой Мехл, и Бериш Высокер, и Хаим-Лейб…

— Премного благодарен.

— Не за что. Оставь при себе свою благодарность. На что она мне? Говорю с тобой, а тебя все равно что нет здесь. Ты уже все позабыл? Или что? — Она переменила тон: прихожу к этой женщине, и она говорит: «Не вовремя ты приехала. Столько вас тут ищет работу по дому, а все хозяйки разъехались по дачам». Я подобрала корзинку, ухожу, а она мне вслед: «Куда ты бежишь, ну куда?» Оказывается, она помогает таким девушкам, одалживает деньги под проценты. Так ли, этак ли, она уложила меня на полу, я улеглась. Там еще три кухарки. Храпят ужасно. А одна так, что я всю ночь глаз не сомкнула. Лежала там и плакала. У Лейбуша я хотя бы была сама себе хозяйка. Утром я собралась, надо идти искать что-то, как вдруг входит какой-то мужчина, важный такой тип. С часами, с цепочкой, и манжеты с запонками. «Ты кто?» — говорит. Я все рассказала. Так, мол, и так. Муж меня бросил, а куда девался, не знаю. Спрашивает и спрашивает, а потом и говорит: «Знаю я, где твой муж». Да где же он, как закричу… В общем, долго ли, коротко ли, оказывается, этот парень из Америки приехал, но это вроде бы какая-то другая Америка. И Лейбуш там. Как услыхала я про это, принялась рыдать, как в Йом-Кипур. «Ну что ты ревешь? — он мне говорит. — Такие прелестные глазки!» И так говорит, говорит завлекательно, почти как ты, и деньгами сорит, всех угощал халвой и шоколадки давал. «Идем со мной, — говорит, — к мужу тебя отвезу. Он или опять тебя возьмет, или разведется с тобой». Обратно через пару недель едет и дает мне в долг шифскарту. Но я все же боюсь.

Зевтл внезапно замолкла… Яша присвистнул:

— Какова птичка, а?

— Ты его знаешь, что ли?

— И знать тут нечего. Это же альфонс, ты понимаешь, что это такое? Сводник! Увезет тебя неизвестно куда — и сунет в бордель.

— Но у него такой приятный разговор.

— Он так же знает твоего мужа, как я твою прабабушку.

И они пошли по улице, по направлению к Длуге. Зевтл крепко сжимала концы шали, накинутой на плечи.

— Что мне делать? Нельзя же воду в ступе толочь. Надо найти работу. Он отправил меня к сестре. Я там эту ночь провела.

— К сестре? Вот как? Она ему такая же сестра, как я — внучатый племянник. — Яшу удивляло, как быстро он перешел на жаргон и усвоил ее тон. — Пожалуй, больше похоже на мадам… Наверно, она имеет долю в этом деле. Он продаст тебя кому-нибудь в Буэнос-Айрес или еще куда-нибудь. Заживо сгниешь.

— Что ты говоришь? Он и правда упоминал такой город. Так где же это? В Америке?

— Какая разница! Они приезжают сюда, покупают людей, женщин — торговля человеческим мясом, белые рабы. Дожидаются таких дур, как ты. Газеты только и пишут об этом. Где эта сестра живет?

— На Низкой.

— Ну-ка, пойдем поглядим. Почему это он предложил плату вперед? С чего это он так раздобрился, этот малый?

Зевтл помолчала.

— Да, вот поэтому я и пришла. Когда лежишь на полу, и клопы еще заедают, хватаешься за любую соломинку, за любым мужчиной пойдешь. У сестры у этой хотя бы чисто. Кровать есть, простыни. Она еще и кормит меня. Я предложила плату, а она и говорит: «Об этом не думай, потом сочтемся».

— Хватит, немедленно беги оттуда, если не хочешь стать проституткой в Буэнос-Айресе.

— Что ты такое говоришь? Я порядочная женщина. Если б Лейбуш меня ценил! Я была бы хорошей женой. Но он проводил больше времени под замком, чем дома. Три недели всего прошло, как мы поженились, и он уже оказался в тюрьме. А теперь убежал неизвестно куда. Что мне было делать? Я все же живая плоть и кровь, в конце-то концов. Весь Пяск за мной ухлестывал. Все его дружки. Но с ними я не хотела связываться. С тобой, Яшеле, другое дело. Я не навязывалась, у меня своя гордость есть. Но только ты вот здесь, у меня на сердце. Ты уходишь, и я в ту же минуту начинаю изнывать от тоски по тебе. Вот иду с тобой, а кажется, будто лечу. А ты не поцеловал меня еще. — Зевтл надулась и с упреком поглядела на Яшу.

— Не могу же здесь. Из каждого окна смотрят.

— Ну, дай, дай же мне поцелуй. Я все та же Зевтл.

Она распахнула шаль ему навстречу.

3

— Ну и ну! Только этого мне еще не хватало! — изумлялся про себя Яша. — Как странно! Он совершенно позабыл об ее существовании. А ведь именно он дал ей денег на дорогу до Варшавы. Все еще больше запутывалось, и это даже доставляло ему какое-то извращенное удовольствие. Будто читаешь роман, в котором ситуация становится все напряженнее, а читатель едва может дождаться возможности перевернуть страницу. То он просто помирал с голоду, а тут голод прошел. Была теплая ночь, даже немного душновато, а Яшу пробирал озноб, как бывает после болезни, если выйти на улицу раньше времени. Как-то надо было это прекратить. Хорошо бы взять дрожки. На Фрете не было. Он потащил Зевтл в сторону Францисканской. Отделаюсь от нее, и к Эмилии, решил Яша. Та не знает, что и думать. Это в первый раз, что он нарушил обещание. Как бы и в самом деле Эмилия не обиделась. Все и так висит на волоске. И жалко, что от Магды убежал. Вдруг до него дошло — перемена произошла в нем самом. Было времечко, по полудюжине любовных дел у него было, притом одновременно. Все с рук сходило — без сучка, без задоринки. Каждую он надувал, не задумываясь, запросто мог порвать с любой женщиной, без малейших угрызений совести. А теперь квохчет над какой-то ерундой, обращает внимание на пустяки, все стремится поступить по справедливости. Я святой стал? Или что? — вопрошал Яша. Стоит ли ссориться с Эмилией ради Зевтл? Или Магды? И что ему взбрело в голову, что надо было пойти с Зевтл? Какие такие резоны — заботиться об этой потаскухе? Зачем он тащится к этой якобы «сестре»?

Фрета — узкая улица, там темень непроглядная. А на Францисканской — газовые фонари, яркие витрины — все освещено, магазины открыты. Несмотря на запрещение, торгуют через полуприкрытые двери. И кожей, и юфтью, молитвенниками, книгами, перьями, чего тут только нет. В верхних этажах кипела работа — там помещались всевозможные фабрички, мастерские, даже мельком взглянуть на окна — все на виду. Мотали нитки, резали бумагу, шили простыни, делали зонтики, вязали трико, кальсоны, майки. Со двора доносились удары молотка, жужжание швейных машин. Стоял такой гул от всевозможных станков, как в разгар рабочего дня. И пекарни работали на полную мощность: из печных труб шёл дым, летел пепел. Из сточных канав, переполненных помоями, доносилась привычная вонь, приходило в голову сравнение с Люблином или же Пяском. Молодые люди в длинных кафтанах, в ермолках, со свисающими пейсами, прогуливались взад-вперед, держа том Талмуда под мышкой. Где-то здесь иешива, видимо, и хасидские молельные дома. Проехали дрожки: одни узлы с вещами, а сверху еле удерживаются пассажиры. Только на углу, уже на Налевках, Яше удалось взять дрожки. Зевтл шатало. Ее опьяняли и подавляли крики, толпа, шум. Она забралась наверх, неловко зацепившись за что-то кистями шали. Уселась, вцепилась Яше в рукав. Дрожки свернули за угол, и Зевтл перепугалась: ей показалось, что они перевернулись.

— Если б кто сказал, что сегодня буду с тобой кататься на дрожках, я б не поверила — решила, что надо мной издеваются.

— Да уж. И я не ожидал.

— А светло-то, как днем. Аж горох лущить можно. — Она сжала Яшину руку, притянула к себе, будто эта ярко освещенная улица вновь пробудила в ней любовные чувства.

А вот и Генся. Тут ночь опять вступила в свои права. Проехал катафалк. Тело не сопровождал ни единый плакальщик. Видно, так суждено покойнику: одиноко, во тьме и тишине сойти в могилу. Может, кто-то вроде меня, промелькнула мысль. А вот Дзикая. Уже вблизи нее уличные проститутки зазывали прохожих. Яша показал на них: «Вот что он из тебя хочет сделать».

На Низкой было уже совсем темно. Ламповые стекла уличных фонарей так закоптились, что стояла сплошная темень. Сточные канавы переполнены, будто не лето стоит, а осень, сразу после праздника Кущей, когда идут проливные дожди. Тут расположились дровяные склады, а также несколько мастерских, где работали резчики по камню — делали могильные плиты и памятники. Там, где проходит Смоча, у самого еврейского кладбища, отделенный от улицы деревянным забором, стоял дом, в котором остановилась Зевтл. Они прошли через калитку, поднялись по наружной лестнице, Зевтл открыла дверь, и вот они в нарядной кухоньке, ярко освещенной керосиновой лампой. На лампе — бумажная узорная салфетка. Все было покрыто такими салфеточками: плита, буфет, посудные полки. На стуле сидела женщина. Ореол желтых волос, желтые глаза, длинный с горбинкой нос, острый выступающий подбородок. Ноги в красных домашних мужских шлепанцах, покоились на табурете. Рядом дремала кошка. В руках у женщины — мужской носок, натянутый на стакан для штопки. Она удивленно подняла глаза.

— Фрой Милц, вот он — тот человек из Люблина, про кого я рассказывала — Яша-кунцнмахер, фокусник в общем.

Пани Милц воткнула в носок иголку.

— Она только про вас и говорит: Яша то, Яша это. А вы не похожи на циркача.

— А на кого же?

— На музыканта. На клейзмера[33].

— Если у меня в руках скрипка — это не скрипка, а пиликалка.

— Ха! Какая разница, что делать? Каждая вещь куда-нибудь да сгодится… — она провела пальцем по ладони. Яша сразу же принял этот тон.

— Да, деньги, деньги… Любые деньги — грабеж, воровство.

— Смотрите, первый раз в Варшаве и уже всюду готова бегать. — Мадам Милц указала пальцем на Зевтл. — И как только ты его нашла? Страшно боялась, что она потеряется. А почему вы живете на Фрете? Там евреи не живут. Там же только поляки живут, — обратилась она к Яше.

— Поляки не суют нос в чужие горшки.

— Если горшок прикрыть крышкой, то и еврей заглянуть не сможет.

— Еврей приподымет крышку и потянет носом, а то и попробует.

— Чтоб я так жила, никому меня не провести, — сказала женщина, обращаясь то ли к Зевтл, то ли сама к себе. — Садитесь же. Зевтл, принеси табуретку.

— А где ваш брат? — спросила Зевтл.

Желтые брови поползли вверх от удивления.

— Что такое? Хотите подписать с ним контракт?

— Вот этот человек, Яша-кунцнмахер, хочет поговорить с ним.

— Он там, в задней комнате. Одевается. Должен уйти скоро. Почему ты не снимешь шаль? Лето все же. Не зима.

Поколебавшись, Зевтл сняла шаль.

— Еще и дрожки придется брать. Ведь его коммерсанты ждут, — заметила женщина как бы про себя.

— А чем он торгует? — произнес вдруг Яша, удивляясь собственным словам. — Скотом?

— Почему бы и нет? Там, откуда он приехал, полным-полно всякой скотины.

— Брильянтами он торгует, — вставила Зевтл.

— Я тоже в бриллиантах понимаю, — похвастался Яша. — Взгляните-ка на этот. — Он протянул мизинец и показал кольцо с огромным бриллиантом.

Мадам Милц удивленно на него поглядела, и в глазах ее вдруг появилось выражение неизвестно к кому обращенного упрека. Она язвительно улыбнулась:

— Мой брат — деловой человек. У него нет времени на пустые разговоры.

— Я только хочу получить кое-какие сведения, — сказал Яша, удивляясь собственной наглости.

Дверь отворилась, вошел мужчина. Высокий, плотный. Желтые волосы — в точности как у пани Милц. Широкий нос, толстые губы. Тяжелая нижняя челюсть отвисла, будто он жует или задумался. Желтые глаза навыкате. Серпообразный шрам портил лоб. Пиджака на нем не было. Только брюки и рубаха без воротника. На ногах лакированные штиблеты. Обильная поросль желтых волос на необъятной груди — они выбивались из-под рубашки, сквозь незастегнутые пуговицы. Яша сразу понял, что это за тип — просто головорез, разбойник. Он улыбался — но так, будто следит за своим выражением лица во время разговора. Добродушный, уверенный в себе, импозантный — гигант, который знает себе цену. Увидав его, желтая женщина сказала:

— Герман, это кунцнмахер, Зевтл знакомый.

— А, фокусник! Так вот он какой! — сказал Герман приветливо, и глаза его блеснули. — День добрый. Шалом.

И он стиснул Яше руку. Это больше походило на демонстрацию силы, чем рукопожатие. Яшей овладел дух соперничества, и он сжал протянутую руку, что было силы. Зевтл присела на краешек металлической кровати. Видимо, она тут спала. Герман ослабил хватку.

— Откуда вы, а? — спросил Яша.

— Откуда? Да со всего света. Варшава это Варшава, а Лодзь это Лодзь. В Берлине меня знают, и в Лондоне не чужой.

— А сейчас где живете?

— А везде. Как сказано в Писании: «Небеса — мой трон и земля подножие…»

— О, так вы еще и Писание знаете?

— А вы тоже?

— Учился когда-то.

— Где же? В иешиве[34]?

— Нет, у меламеда и некоторое время в бейтмидраше.

— А что вы скажете, ведь и я был когда-то ешиботник, — проговорил Герман доверительно. Но было это очень давно, так давно… Я уже тогда любил поесть, а в ешиботе оставалось только класть зубы на полку. Подумал-подумал, да и решил, что не для меня это. Поехал в Берлин учиться медицине, но все эти «плюсквамперфектумы» ихней грамматики — не для меня. Немецкие «фройляйн» больше меня привлекали. Так я отправился в Антверпен шлифовать бриллианты. Быстро сообразил, что этим денег не заработаешь, — торговать надо бриллиантами, а не шлифовать. Люблю карты и верю в старую пословицу: свято место пусто не бывает. Словом, понесло меня дальше и занесло аж в Аргентину. Там еврей таскает мешок на плечах, торгует, делает жизнь, становится американцем. У нас это называется «квентник», в Нью-Йорке «педлер», в Германии «хойзерер»[35]. Ну какая, к дьяволу, разница? Эта рейферка[36] — опять забыл, как ее зовут, — у нее сын в Буэнос-Айресе, так он заботится о матери, деньги ей посылает. Там я эту вашу Зевтл встретил. Она вам кто? Сестра?