Помоги проекту - поделись книгой:
Я выхожу из поезда. Меня встречает чрезвычайно нервозная дамочка во взятом напрокат авто. От нее исходят волны термоядерного жара, и она в упор не видит на приборной панели кнопку кондиционера. В облаке горячего и влажного тумана мы едем в местное кафе, где дама ограничивает мой выбор блюд рамками казенных средств. Выясняется, что я забыл взять книги. В ближайшем книжном магазинчике я покупаю экземпляр моих «Избранных стихов». Кассир меня узнает. Он ничего не говорит и лишь смотрит на меня с трогательным воодушевлением.
Под встречу с читателями отведена разборная палатка на автостоянке. В качестве усилителя звука выступает детский однокнопочный проигрыватель караоке. Меня представляют: «Перед вами человек, чье имя у всех на устах. Саймон Армрайдинг». Благонравный юноша из центра содействия людям с недостатками слуха (каковых среди публики нет) вызывается помочь мне подписывать книги. Весь вечер он маячит слева от меня, изображая вполне сносную пародию на Иэна Кертиса[10], трясущегося под песню «Она опять не владеет собой», но в конце концов куда-то исчезает. За пять минут до перерыва милая леди из «Женского института»[11] удаляется в тесную кухоньку, чтобы заняться приготовлением чая. Я читаю последнее стихотворение; начиная с середины, декламацию сопровождает органное гудение настенного титана, вода в котором медленно закипает. «Спиртного у нас нет, не желаете ли чашечку бульона?» После перерыва пожилой мужчина в первом ряду засыпает и громко выпускает газы, в то время как звучит поэма о смерти, страданиях, жалости к себе и т. д. Книг на продажу нет, однако какая-то добрая душа просит меня подписать ее экземпляр «Вызванной звонками»[12].
Приставленная ко мне радиоактивная водительша транспортирует меня в своей передвижной сауне в индийский ресторан, расположенный на центральной улице города. Моя провожатая страдает аллергией на карри (наверное, боится расплавиться) и ждет в машине, пока я лопаю обед, который стоит не более пяти фунтов, включая напитки, и оплачен талоном на питание. Ночевать я буду за городом, в доме у старого мистера Пердуна. Он отправляется домой, чтобы просушить на воздухе кресло-кровать и подготовить для моего прочтения подборку своих стихов, первое из которых (под названием «Дикий селезень») начинается словами: «О ты, король речного брега». Я, если можно так сказать, «сплю» не раздеваясь на простынях, усыпанных лобковыми волосами.
На рассвете, наплевав на вежливость, я тайком выскальзываю из дома и брожу по пустым незнакомым улицам, смутно ориентируясь по очертаниям самых высоких зданий на горизонте. Первый поезд отходит только через три часа. Я завтракаю в «Макдоналдсе» в компании пьяниц и наркоманов. Убивая время, гуляю по городу и в урне для мусора у дверей благотворительной лавки нахожу сборник моих ранних стихов. Цена: десять пенсов. Книга подписана автором. Под росписью моей собственной рукой выведено: «Маме и папе».
Такое устройство в мозгу
Память — это такое устройство в мозгу, при помощи которого мы все забываем.
Первый в моей жизни литературный вечер проходил в одном из лондонских парков. Мне еще не исполнилось тридцати, и, не имея постоянной работы, я кое-как перебивался, зарабатывая на жизнь критическими статьями. На вечер я взял с собой девушку — вроде как подружку. Мы встретили моего приятеля.
— Это Крис Рид, — представил я его.
— Чем вы занимаетесь? — спросила она.
— Я поэт, — ответил он.
Она расхохоталась с таким нескрываемым презрением, что едва не рухнула на цветочную клумбу, и расплескала половину вина. Когда Крис отошел, я спросил ее, почему она так отреагировала.
— Нельзя же называть себя поэтом только потому, что ты
В душе я порадовался, что никогда и никому — не говоря уж об этой девице — не представлялся писателем, хотя в ящике моего стола лежал законченный роман.
Литературный вечер продолжался. Кто-то подвел меня к Элизабет Джейн Говард, а сам смылся. Знаменитая писательница вызвала у меня благоговейный ужас: высокая, невозмутимая, элегантно одетая, с безупречной прической и выражением вселенской скуки на лице. Как раз недавно в «Оксфорд мэйл» была напечатана моя рецензия на сборник ее рассказов, «Мистер Вред», к тому же я пришел от них в полный восторг. Я упомянул этот факт, постаравшись убрать из своего тона всякое подобострастие. Это ее не развлекло и, насколько я мог судить, даже ничуть не заинтересовало. Что ж, ладно. По-видимому, фраза типа «Я похвалил вашу книгу в коротком обзоре беллетристики на страницах провинциальной газеты» — не лучшее начало разговора с представительницей литературного Лондона.
Как же разговорить ее? Пожалуй, здесь требуется что-то более
— Не знала, что это так.
Разговор явно не клеился. Может быть, ее заинтересуют мои скромные достижения на литературном поприще? Пару месяцев назад я принял участие в конкурсе лондонской «Таймс» на лучший рассказ о призраках, вошел в число двенадцати победителей, и в награду меня ждет публикация в сборнике. Он будет в твердом переплете и выйдет не где-нибудь, а в издательстве «Джонатан Кейп»! Там же публикуется и сама Элизабет Джейн Говард!.. Нет, это ей точно не интересно.
В отчаянии я принялся оглядываться по сторонам и заметил высокую долговязую фигуру. Том Машлер! Какое совпадение — это же управляющий «Джонатан Кейп».
— Это, случайно, не… Том Машлер?
— Он самый. Хотите познакомиться? — мгновенно отозвалась Элизабет, подвела меня к Машлеру и растворилась.
Нервы мои напряглись до предела. Тем не менее я попробовал произвести впечатление:
— Здравствуйте, я — один из двенадцати ваших авторов.
Машлер не повел и бровью. Я сбивчиво объяснил про таймсовский конкурс историй о привидениях и дюжину его участников. Он снова спросил, как меня зовут. Я еще раз назвал свое имя.
Он покачал головой:
— Простите, я не запоминаю фамилий. Как назывался ваш рассказ?
Я посмотрел на него. Он выжидающе глядел на меня. Я молчал. В голове образовалась страшная пустота. Как, черт побери, назывался мой рассказ? Я ведь знал, клянусь, знал! Ну же, давай вспоминай скорее, ты только что читал корректуру. Буквально на днях ты написал авторское предисловие. Перед тобой твой издатель. Ты должен вспомнить. Ты не можешь не вспомнить.
— Не помню, — ответил я.
Так мы и стояли: издатель, не знающий фамилии автора, и писатель, забывший название своего собственного — и единственного — произведения. Добро пожаловать в мир литературы.
Вы спрашиваете о той девушке — вроде как моей подружке? Вскоре после этого она меня бросила.
В долину Унижения
Тяжело человеку спускаться в долину Унижения… и не оступиться.
Тебе повезло: ты едешь в презентационный тур. Ты встретишься с читателями, которые по достоинству оценили твою работу и, похоже, счастливы познакомиться с автором. Тебе повезло: ты будешь грызть соленые сухарики в баре, увидишь новые города — например, Цинциннати и Балтимор. Бесспорная удача. Всякий тебе скажет.
Это была моя первая поездка. Я представлял свой роман «Ледяная буря». Скромный тур — первый как-никак. Шесть городов: Миннеаполис, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Сиэтл, Бостон, Вашингтон. Как правило, слушателей можно было пересчитать по пальцам. Я позвонил в Нью-Йорк своей издательнице, та принялась меня утешать: прорываться вперед и завоевывать новые читательские слои — это ведь так важно. А что, если мое сердце лопнет от горя, прежде чем я сумею
Первые пять городов я кое-как перенес, настала пора отправляться в Вашингтон,
В отеле я назвал свою фамилию, и на женщину за стойкой, по-моему, это произвело огромное впечатление. «Мистер Муди, ваш приезд — большая честь для нашего отеля!» — кажется, так она сказала. Или выдала что-то в этом духе, такое же напыщенное. Понятия не имею, за кого она меня приняла. Может, за дипломата из Растрепляндии или высокопоставленного сотрудника Ассоциации содействия умственно отсталым. Как бы то ни было, на нее глубоко подействовала пометка «VIР» против моего имени в списке постояльцев, и она держалась в высшей степени любезно.
Вероятно, ребенком я уже когда-то останавливался в номере люкс или по крайней мере заходил в такой номер, но не жил в нем самостоятельно. Никогда прежде я не бродил в одиночестве по дополнительной гостиной, в которой есть дополнительный факс и дополнительный мини-бар, откуда можно что-нибудь стянуть. Никогда раньше я не смотрел в номере порнушку по чужой кредитной карточке. Определенно, это было началом мирового господства, стартом продвижения мирового имени: Рик Муди, Лтд.
Снизу позвонила моя мать. Она поднялась ко мне в номер. Мы выпили по чашечке чаю. Все очень культурно. Здесь, в люксе, сидя за чаем в обществе матери, я понимал: судьба моя круто меняется к лучшему.
Потом мы вместе с ней отправились в книжный магазин, где должна была проходить презентация моего романа. Издательница ясно дала понять, что это
Унижение уже близко. Расскажу по порядку. Все началось, как только я переступил порог магазина. «Мистер Муди! — радушно воскликнула молодая женщина в очках. — Спасибо, что приехали!» Я огляделся. Выступая в предыдущих пяти городах, я считал достижением, если послушать меня приходило больше десяти человек, но даже по этим меркам назвать здешнюю аудиторию многочисленной я не мог.
Молодая женщина в очках подвела меня к стеллажам у стены — очевидно, это был отдел литературы по психологии.
— Понимаете, у нас возникла небольшая проблема. Мы очень сожалеем. Так получилось, что…
— Да?
— В афишу вашей презентации вкралась опечатка.
Опечатка в афише!
— В программках, которые мы разослали, стояло вчерашнее число. Мне очень жаль.
Значит, сегодня в моем расписании пусто. Как и в магазине.
— Для вас, правда, оставили записку.
Она передала мне сложенный листок, точно это была компенсация за опечатку.
«Дорогой Рик! Извини, сегодня я не смогу послушать тебя. Я очень хотела прийти, но возникли непредвиденные обстоятельства. Надеюсь, все пройдет замечательно. До встречи, Элиза».
Что ж, у меня
И тут, словно по волшебству, в магазин
— Давайте немного подождем, может быть, еще кто-нибудь заглянет, — бодро предложила девушка в очках.
Я ретировался за стеллажи. Прошло несколько минут, а дверной колокольчик так ни разу и не звякнул. Наконец я уныло поплелся к столику, выполнявшему роль кафедры. Маленький столик перед совершенно пустыми рядами стульев. Заняты были только два, на которых сидели моя мать и Катя, выбрав места как можно дальше друг от друга. Нет, погодите! Какой-то мужчина робко присел с краю. Бездомный? Вполне возможно.
И вот я приехал в
Оставляя лишь тело
Болезнь делает человека более физическим: она забирает у него все, оставляя лишь тело.
Несколько лет назад я находился в Индии, где выполнял кое-какую работу по поручению Британского Совета, и все было замечательно, пока перед самым отъездом у меня не скрутило живот. Обратный полет в Лондон задал тон на последующую пару недель: панический страх в общественных местах или закрытом пространстве, постоянное беганье в туалет, скрюченная поза на унитазе. Мой терапевт в Брайтоне решил, что это обычное расстройство желудка и что антибиотиками оно не лечится, поэтому не потрудился выписать мне лекарств (год спустя, когда мою медицинскую карту передали в Озерный край, выяснилось, что у меня был кампилобациллярный энтерит с коли-инфекцией в придачу). В моем расписании значилось несколько встреч, в том числе литературные чтения. Передо мной встал вопрос: что делать? По каким-то причинам — сам не знаю, по каким — я решил не отменять выступление. Все будет в порядке. Я запру кишечник на замок с помощью имодиума. Я не могу подвести людей: уже разосланы рекламные листки и все такое.
При нормальных обстоятельствах мероприятие прошло бы как по маслу, но мой взбунтовавшийся живот испортил все дело. В поезде было легче: можно было забаррикадироваться в туалете и вообще не выходить оттуда. Имодиум помогал, как мертвому припарки. Предполагалось, что от вокзала до места я доберусь на такси, однако мне вовсе не улыбалось ехать в машине по совершенно незнакомому «историческому городу», застрять в пробке и выслушивать болтовню водителя. Я пошел пешком. По дороге пришлось завернуть в «Макдоналдс», магазин товаров для дома, книжную лавку, аптеку и паб; этот городок остался у меня в памяти сплошной галереей поломанных или запертых туалетов, а разрисованные стены, на которые я пялился, сидя на корточках, запомнились мне лучше, чем местная архитектура. Что там говорил Эдуард Хоппер[14] насчет впечатлений при въезде в город или выезде из него?
Все, все, не буду повышать голоса.
Когда я приплелся, вид у меня был еще тот, но встречавшие меня этого не заметили, и я решил, что раз уж все-таки пришел, то надо держаться. Встреча с читателями проходила в центре искусств, и, как мне сообщили, послушать меня собралось около тридцати человек. Я всегда прячу улыбку, когда при мне сетуют о положении, в котором находится современная поэзия в этой стране, с ее дутым популизмом, пусканием пыли в глаза и угождательством вкусам публики. Что видели эти люди? Реальность — по крайней мере та, с которой я регулярно сталкиваюсь, — это захудалый культурный центр где-то на отшибе; малочисленная, но благодарная аудитория; с десяток проданных книг; неловкая суета с гонораром за выступление. Особенно остро я ощутил это расхождение именно в тот вечер, когда мучительно ждал его окончания в прокисшем от пота пиджаке. Не помню даже, сколько мне заплатили.
Если подняться с одра болезни меня заставили не деньги, то, вероятно, причиной тому была моя глупость. Незадолго до выступления меня начало терзать беспокойство. Я и раньше немного нервничал перед выходом на публику, но теперь это был новый удушливый страх, которого я никогда не испытывал прежде (к счастью, и впоследствии тоже). Меня мучила мысль, что свист и клокотание в моем желудке попадут в микрофон. Женщина, организовавшая чтения, не пожалела слов, представляя меня зрителям: я — восходящая звезда, один из ярчайших талантов, появившихся на горизонте в последние годы, я — модный поэт, мои стихи наполнены элементами масскульта, я — блестящий декламатор, я — настоящий мачо…
Я вышел на сцену с широкой, уверенной улыбкой на лице и (что осталось тайной для публики) с плотно проложенным между ног полотенцем.
Самые мягкие подушки
Невежество и нелюбознательность — две самые мягкие подушки.
В эпоху неистовых шестидесятых, вскоре моего переезда в Лондон, я каким-то непостижимым образом получила приглашение на званый обед, проходивший где-то в фешенебельных кварталах лондонского Вест-Энда. Я сидела рядом с Граучо Марксом[15], который — я с уверенностью могу это утверждать — оказался чуть ли не самым сдержанным и неразговорчивым человеком из всех, кого я встречала. В конце концов после долгого молчания и в ответ на мой тяжеловесный комплимент он спросил, чем я занимаюсь. Я призналась, что пишу романы. Определив во мне ирландку, он на секунду задумался, а потом окликнул свою жену, сидевшую за другим столиком, и попросил напомнить ему фамилию молодой ирландской писательницы, которая так забавно описывает жизнь в монастыре и которой они оба так восхищаются. Я уже грелась в лучах ожидаемого комплимента, но, волею судьбы, писательницей, которой восторгались супруги, была Бриджит Брофи.
Этот пресловутый презентационный тур! Представьте себе универсальный магазин в Бирмингеме, горячий субботний день, покупатели снуют туда-сюда, а я сижу за столиком, на котором высятся стопки моего романа «Джонни, тебя не узнать». Матери с детьми — маленькими, капризными, вертлявыми — проходили мимо, не оглядываясь. Никто не остановился, чтобы купить мою книгу или хотя бы полистать ее. Должно быть, новость о надвигающемся провале дошла до администрации, потому что вскоре из громкоговорителя раздалось объявление о том, что я буду счастлива оставить автографы на проданных экземплярах моего романа, только что вышедшего из печати. Я сконфуженно ждала, провожая взглядами посетителей универмага. Мои безмолвные призывы и мольбы оставались без ответа. Когда отведенное время наконец истекло, я встала, завернулась в пальто, точно улитка в раковину, и поблагодарила молодого ассистента, который сказал: «Вот смеху-то, а, дорогуша?» У выхода ко мне обратился мой соотечественник, бывший изрядно навеселе. Уточнив, что я — это я, он с обычной фамильярностью попросил одолжить пятерку. Я до сих пор горжусь своим ответом: «Я дам вам эти деньги, потому что вряд ли вернусь сюда еще раз».
…Я сижу в Королевском театре Хаймаркет. Играют мою пьесу «Вирджиния». Первый акт завершается несколько бурной, насыщенной эротизмом сценой между Вирджинией Вульф и Витой Саквилл-Уэст в ярком исполнении Мэгги Смит и Патриции Коннолли. В зале зажигается свет, и две женщины позади меня, которые во время спектакля без умолку переговаривались, громко негодуют: нанесено оскорбление морали. Выясняется, что я все переврала. «Она все переврала: Вита Саквилл-Уэст была замужней дамой с детьми, а тут из нее сделали лесбиянку. Лесбиянку!» — возмущается первая. Ее приятельница качает головой, всем своим видом изображая отвращение, а затем высокомерно роняет: «Ну, конечно же, она все переврала, дорогая. Эдна О’Брайен пишет для прислуги, это всем известно».
Я меряю их долгим ледяным взглядом. Они поспешно удаляются.
Эндрю О’Хейган
Из сферы ручного ремесла…
Телевидение подняло производство банальности из сферы ручного ремесла на уровень крупной индустрии.
Может быть, во мне говорит чересчур ревностный католик, но я давно уже подозреваю, что боль унижения связана с каким-то особенным, пикантным и дерзким удовольствием. В конце концов, унижение в той же мере напоминает нам о наших бессчетных потребностях, в какой указывает на презренные слабости, и писателю стоит внимательно прислушиваться к внутренней драме своих запросов. Именно в непроглядно-черную ночь истинного унижения, в мучительные часы духовного кровопускания писатель становится самим собой, наиболее полно и правильно проявляет себя, обнажая душу. Мы даже дерзнем назвать это Жизнью Писателя: единственный успех, на который можно рассчитывать, — это успех на страницах книги, все остальное — сладкие речи из руководства Ф. Скотта Фитцджеральда[16] по мгновенному взлету к славе — не больше чем распевки перед грядущей трехактной оперой позора.
В двадцать шесть лет, с целым мешком надежд и улыбок, я был счастлив впервые отправиться в тур по стране с презентацией своей книги. Погода стояла прекрасная, у меня был новый костюм, и я перемещался из одного города в другой в легком экстазе от выпитых коктейлей и бесконечных вечеринок, в полной уверенности, что образ жизни писателя очень даже по мне. Где бы я ни появился, чуть ли не со всех сторон на меня сыпались любезные предложения: не хотите ли написать для «Нью-Йоркера», поучаствовать в шоу Стадса Теркела[17], посетить Бьютт, штат Монтана, жениться на моей дочери… Дни мои были наполнены постоянными развлечениями, и я полагал, что не за горами и то время, когда мне предложат выступить в Конгрессе с докладом о положении в стране.
А потом самолет со мной и моим самодовольством на борту пробился сквозь облака и сел в Чикаго.
Вообще-то Чикаго очень приятный город. В нем много подростков и журналов со скромными тиражами. Мою книгу они приняли на ура, и будь вы таким же блаженным идиотом, каким был я, вы бы тоже позволили себе думать, что их восторг отражает всеобщее мнение и что вся Америка от мала до велика захлебывается от любви к автору «Пропавших без вести» — документального размышления о людях, ушедших из дома и не вернувшихся обратно. В то время понятие «день спокойных новостей» было мне еще незнакомо, а потому, когда продюсер телепередачи «С добрым утром, Чикаго» позвонил мне и пригласил на свою программу, я, естественно, вообразил, что эти люди тоже мечтают, чтобы О’Хейган великодушно к ним снизошел.
В восемь утра в гримерной стояла тишина. На стенах в рамочках висели фотографии американских актеров-комиков — помню, там было фото Филлис Диллер и еще, кажется, Сида Сизара со счастливой улыбкой на лице, опьяненного славой. С самого Нью-Джерси я пребывал точно в таком же состоянии, а потому сидел в кресле с чувством полного духовного блаженства. Тем временем гримерша принялась задело, вооружившись оранжевой губкой. Соседнее кресло занимала блондинка; наши взгляды встретились. Она улыбалась мне, и было в ее искушенном взгляде что-то такое, от чего все лампочки вокруг большого зеркала вдруг показались тусклыми.
— Вы позволите кое-что вам сказать? — спросила она.
— Валяйте, — отозвался я.
— Вы сидите с таким видом, будто вас по уши переполняет божественный свет, — сказала она, и ее резиновая улыбка резко сменилась злой гримасой.
— Божественный свет? — переспросил я. — Неделя, конечно, выдалась неплохая, но…
— Определенно, — кивнула она. — Божественный. Как в слове «набожность». — Она протянула руку. — Меня зовут Дана Плато. Вам, наверное, знакомо мое имя? — Она закончила предложение со слегка печальной, восходящей интонацией (американцы с успехом используют ее, одновременно выражая грусть и требуя к себе внимания). — Я снималась в известном телесериале «Ловкий ход». Он гремел на всю страну, — теперь она разговаривала с моим отражением в зеркале, — но с этим сериалом связано много плохого. Всех, кто в нем снимался, преследовали неудачи… да, нам всем сильно не повезло.
— Правда? — Я поднял брови, хотя прекрасно знал, кто она такая. В годы моей шотландской юности я регулярно смотрел «Ловкий ход» — сериал с участием популярного актера Гари Коулмана, эксцентричного темнокожего карлика с вечной ухмылкой и знаменитой фразой «Чего-чего?». Дана Плато играла там острую на язычок девчушку из его приемной семьи. Слыхал я и про «невезение»: эта нашумевшая история получила название «Проклятие „Ловкого хода“» и несколько лет не сходила со страниц таблоидов. Мое лицо приобретало все более оранжевый оттенок, я продолжал таращиться на Дану в зеркало, а в ее глазах засветились воспоминания.
— Меня арестовали за вооруженное ограбление. Видеосалон в Вегасе. Это все из-за денег, — вздохнула она. — А остальные ребята из сериала… Оружие, наркотики и так далее.
— О Господи, — произнес я.
— Вот именно, — сказала она. — Я порвала со всем этим, когда обратилась в христианство, потом прошла реабилитацию, а теперь приехала в Чикаго и буду сниматься в чудесном шоу «Лучшие моменты Голливуда».
Я призадумался. Рядом со мной сидит Дана Плато. Она нервничает. Она участвует в программе. С ее светлыми волосами, сагой об ограблении видеосалона, этой самой набожностью, да еще накануне премьеры нового шоу… Иисусе Христе! Куда мне, бедняге, до нее!
— Говорят, вы
— Верно, — подтвердил я.
— Обожаю
— Вовсе нет, я пока только начинающий…
— Здорово, — воскликнула она. — Известный
На меня разом навалилось несколько страхов — какие-то из них, возможно, заставили бы вас меня пожалеть, но остальные не делали мне чести: во мне обнаружилось врожденное понимание всей кухни шоу-бизнеса, где правят своекорыстие и личный интерес, способный превратить Дайану Росс в Мисс Конгениальность[18].
Я набрал побольше воздуха и задал самый эгоистичный вопрос за всю свою карьеру:
— На передаче я выступаю после вас?
— По-моему, да, — сказала Дана.
Мое сердце камнем рухнуло в пропасть унижения. Я сразу представил себе картину: сперва на экранах появится «Мадам звезда телесериала 70-х, героиня светских хроник и сплетен, познавшая нищету и богатство участница долбаного ограбления видеосалона, ударившаяся в религию, прошедшая психологическую реабилитацию, а теперь королева шоу „Лучшие моменты Голливуда“, фантастический образец выживания в шоу-бизнесе, черт возьми, перед вами несравненная великолепная мисс Дана Плато!», а сразу после нее выползает молодой «Мистер кто он вообще такой с его паршивой книжонкой, огромным британским лбом, и почему он вгоняет зрителей в тоску своей чушью о пропавших людях, да еще с таким идиотским акцентом». Господь всемилостивый! Это же будет кровавая баня. Резня в Гленко[19]! Дана Плато показалась мне настоящим Кинг-Конгом шоу-бизнеса, а мне отводилась роль полураздетой Фэй Рэй[20] в огромной, волосатой и мощной лапе этого монстра.
На всякий случай я переспросил еще раз:
— Точно? МЕНЯ поставили после ВАС?
— Угу. Мне нравится ваш акцент. Вы — очаровашка.
Где-то в глубинах вселенной до сих пор отдается эхо аплодисментов, подаренных Дане Плато, а поток любви, исторгнутый той чикагской аудиторией, проплывает мимо звездных скоплений, которые ученым еще только предстоит увидеть в самые сильные телескопы. Сказать, что публика приняла Дану Плато тепло, — недостаточно: зрители жаждали смотреть на нее, не отрывая глаз, и без конца слушать ее историю, они хотели, чтобы идеи, которые она высказывает, песнью разнеслись по миру и заполнили все чудовищные пустоты в их жизни. Пусть Дана говорит вечно, существует вечно, и пусть над крыльцом каждого американского дома сияет непреходящий свет ее мудрости и страданий.
Потом выступал я. Передача транслировалась в прямом эфире. Декорации в студии — впрочем, они ничем не отличались от декораций в любой другой американской студии — напоминали пронзительный вопль синего оптимизма в ярко-желтых лучах софитов, публика же была совершенно скрыта в тени. Я уселся на диванчик. Двое ведущих напротив меня воплощали собой презрение, скрытое за внешним лоском; их внимание было поглощено исключительно указаниями в наушниках. Самовлюбленно подставив щеки порхавшей вокруг них гримерше — шел рекламный блок, — они продолжали восхищаться Даной Плато, которая уже покинула студию.
Поделиться книгой: