Помоги проекту - поделись книгой:
Нелепый вариант, иногда со смертельным исходом: мало того, что в конкурсе побеждает не ваша книга / стихотворение / литературный проект, так ко всему прочему сие творение определенно связано с политикой / явно автобиографично / до жути сухо и формально / идеально укладывается в программу домашнего христианского воспитания.
Несмотря на свою этимологию, унижение редко имеет фатальные последствия и, как правило, длится недолго. Традиционные лекарства — стоицизм и временный уход в тень. При подозрении на случай унижения пациенту ни в коем случае не следует предлагать алкоголь, а также допускать его употребление.
Какая дикость!
Когда при нас упоминают, что жители восточных стран обладают неумеренным пристрастием к выпивке, что хмель ударяет им в голову, лишает разума и заставляет содержимое желудка извергнуться наружу, мы обыкновенно говорим: «Какая дикость!»
1969-й или 1970-й год. Моя первая книга только что увидела свет, и Алан Хэнкоке попросил приехать на встречу с читателями в его книжный магазин, расположенный в Челтенхеме. Вместе со мной приглашены Джон Фуллер, Джеймс Фентон и Питер Леви. Джон предложил подбросить всех нас из Оксфорда в Челтенхем, поэтому я сажусь на автобус, приезжаю в Оксфорд пораньше и успеваю пропустить по кружечке пива с моим приятелем Фредом Тэйлором, который учится в Кибле. Мы напиваемся. Оказывается, это совсем нетрудно, хоть и неожиданно.
Пребывая в подпитии, мы следуем логике, покупаем несколько бутылок вина и отправляемся на квартиру Фреда в Ботли (ведь «Город Дремлющих Шпилей»[6] — место сходок ярых социалистов). К полудню в голове у меня шумит, в то же время я весел, пьян и уверен в себе. Фред — студент, поэтому, естественно, телефона у него нет. Я звоню Джону из автомата и сообщаю ему, что нахожусь где-то в Оксфорде, «напротив гаража, похожего на собор». Каким-то образом ему удается разыскать меня — я мирно дремлю на обочине, вытянув ноги на проезжую часть, так что все машины вынуждены меня огибать — и отвезти к себе домой. Остальные уже там. Я выпиваю рюмочку и сажусь прямо на очки Питера Леви.
Дорога в Челтенхем занимает три, ну может быть, четыре минуты. Я провожу это время, высунув голову из окна машины, как лабрадор в семейном авто. Мы заходим в магазинчик Алана, я опрокидываю еще одну порцию спиртного. Мероприятие состоится не раньше чем через час, поэтому план действий таков: сначала обед в индийском ресторане, потом встреча с читателями, а затем небольшой праздник дома у Алана. Я нахожу план великолепным — по крайней мере то, что я понял, мне понравилось. Я киваю, улыбаюсь и пью вино.
В индийском ресторане я заказываю почти все блюда, указанные в меню, поглощаю их, а также уничтожаю все, что не доели мои друзья, подчищая остатки с тарелочек на горячих подносах. С вина я переключился опять на пиво, что кажется мне весьма благоразумным решением. Со стороны доносятся обрывки разговора, я тоже в нем участвую. Где-то в другом месте рыбачья лодка качается на волнах темного и бурного моря, я плыву в этой лодке, и меня сносит течением, но я по-прежнему весел, пьян, ничего не боюсь и надеюсь благополучно причалить к берегу.
Мы возвращаемся в книжный магазин, где уже собралась публика: люди сидят на полу в унылом полумраке. В другом конце магазинчика и, по контрасту, под слепяще ярким светом ламп стоят четыре стула и раскладной столик. Мы выступаем перед зрителями в алфавитном порядке: Фентон, Фуллер, Харсент… который (насколько я могу судить) встает, читает стихи, садится на место и даже, кажется, отвечает на аплодисменты кривой улыбкой и наклоном головы. Потом наступает очередь Питера Леви; он встает, а я засыпаю — в одно мгновение, так же быстро, как ночь опускается на африканский вельд.
Следующее, что я помню — меня будит Джеймс: Алан поблагодарил поэтов и напоследок попросил каждого прочесть по одному стихотворению. Хорошо, признаюсь, к этому моменту мне уже слегка не по себе. На самом деле я не имею понятия, куда, черт возьми, я попал и где находился до этого. Зато у меня есть сильные подозрения, что спал я не беззвучно (в то время у меня была одна особенность: во сне я иногда негромко хныкал, и некоторые девушки находили мой недостаток настолько трогательным, что я наловчился весьма искусно изображать это самое хныканье во сне, чтобы казаться милым и беззащитным).
Отдаленный плеск моря сменяется приветственными аплодисментами. Я рефлекторно поднимаюсь на ноги. Джеймс тоже стоит, поскольку сейчас его черед выступать. Я сажусь. Он садится. Я опять встаю и неловко перелистываю страницы книги, что-то бормоча о сложности выбора. Питер Леви предлагает мне прочесть последнее стихотворение из моего цикла. Так как я совершенно не представляю, о чем идет речь, он помогает мне найти его, несмотря на проблему с очками, которые, как я теперь замечаю, сильно погнуты и криво сидят у него на носу. Выбранное им стихотворение оказывается самым длинным в книге. Я воспринимаю это как саботаж, но не нахожу в себе сил обвинить Питера.
Я читаю стихотворение. Потом сажусь. Встает Джеймс. Я тоже встаю, но не по ошибке, а потому что внезапно понимаю, что меня скоро стошнит. Очень скоро. Вот-вот. Короче, прямо сейчас. Джеймс начинает читать, а я выбираюсь из-за столика и протискиваюсь между зрителями (все они так и сидят на полу, в полутьме), наступая на чьи-то пальцы, пиная голени и вызывая негромкий хор вскриков и ругательств. Уборная расположена чуть дальше последнего ряда. Я вламываюсь внутрь, опускаюсь на коленки, проходит доля секунды, и меня тошнит.
Блевать, насколько я знаю, можно по-разному: скромно выкашлять содержимое желудка коротким плевком или стошнить по-девичьи нежно, шепотом, почти неслышно. Это не мой случай. Это даже не слив воды из туалетного бачка и не шум ливневой канализации. Это настоящий
Я выползаю из сортира — бледный, дрожащий, все так же пьяный, со всеми (нисколько в этом не сомневаюсь) признаками недавнего занятия на лице. К примеру, у меня на лбу красуется отпечаток крышки стульчака. На одежде — непереваренные остатки пищи.
Позже мы едем домой к Алану наобещанное торжество. Мало что из того вечера осталось у меня в памяти — так уж распорядилась судьба. Тем не менее я помню, что пил вино и с кем-то танцевал: это было юное, стройное, привлекательное создание, причем явно с волосами.
На следующее утро я просыпаюсь в мансарде. Должно быть, с вечера я лег на раскладушку, но сейчас оказался здесь и чувствую себя… э-э… между прочим, очень даже замечательно. Счастлив и уверен в себе, если можно так выразиться. Это состояние длится несколько блаженных мгновений, после чего кто-то неслышно проскальзывает в комнату, подкрадывается ко мне сзади, сбивает на пол и принимается колотить по голове. Это мое похмелье. Оно говорит мне: «С добрым утром».
Я всегда считал естественным и справедливым, что тяжесть утреннего похмелья должна быть пропорциональна количеству принятого накануне спиртного, которое, в свою очередь, определяет степень пьяного куража. Мы ведь грешим и таким образом заключаем договор с всевидящим Господом. Но такое сильное похмелье — это уже, по-моему, чересчур. Если оно приблизит меня еще на шаг к смерти (от которой меня отделяет всего-то полтора шага), то скорее всего свыше ему будет приказано отступить и рассеяться. В самом деле, не настолько же я провинился… И тут в голове у меня начинают всплывать обрывки вчерашнего поведения: вспышки ощущений, отталкивающие образы, бьющая в нос вонь. Нет, пожалуй, я вполне заслужил свою участь. Мне еще повезло, что я держусь на ногах (я держусь на ногах?). Надеюсь, мои вчерашние подвиги ограничиваются тем, что мне удалось вспомнить. Только вот знаю я, что все не так. И воняет здесь не мышами, живущими за стенной обшивкой, и не гнильцой в деревянных перекрытиях; это отвратительный, клоачный смрад — так пахнут унижение и чувство вины.
Я натягиваю на себя одежду (что невольно вызывает некоторые вопросы) и спускаюсь по лестнице. Все еще спят. Я делаю себе чай. Потом иду в санузел. Меня тошнит. Звуки, которые я при этом издаю, конечно, не стыдливое и деликатное «эк-хе» (как мне бы того ни хотелось), но и не более чем «ух» и «плюх» средней тяжести. Чуть позже появляется Алан. Широко улыбаясь, он ведет меня в кафе. Я съедаю полноценный английский завтрак — своеобразное лекарство от похмелья — и, как ни странно, не чувствую позывов к рвоте. Алан подозрительно бодр и вообще как-то слишком улыбчив и разговорчив. Я доедаю второе яйцо и больше не могу выносить это напряжение. Налитыми кровью глазами я смотрю на Алана.
— Алан, я очень сожалею о вчерашнем.
— Что?
— Я про вчерашнее. Извини.
— А что было вчера?
— Ну, ты же сам видел.
— Видел что?
— Я напился. Я был пьян, когда приехал к тебе. Я был пьян в индийском ресторане и потом, когда читал стихи. Я заблевал весь туалет в твоем магазине — мне пришлось пробираться через публику; ты не мог не обратить на это внимания.
— Нуда, один раз ты вышел в сортир. Я не знал, что тебе стало плохо.
— Не знал… Погоди-ка, я же заснул прямо на сцене, так ведь?
— Правда? Разве что на пару секунд. Я и не заметил.
— Ты не заметил и того, что я нажрался, как последняя скотина?
— Вовсе нет. Ты умеешь пить, ничего не скажешь.
Чудо. Настоящее чудо. Чем больше уверяет меня Алан, тем лучше мне становится: пульсирующая головная боль отступает, и черная желчь внутри понемногу растворяется.
— Алан, когда мы вернулись к тебе… Я отрывался на всю катушку… так?
— Да, неплохо проводил время. Немного потанцевал. Впрочем, мы все танцевали.
— А потом?
— Потом?.. Ничего особенного. Наверное, пошел спать.
Алан расплачивается, провожает меня на автобусный вокзал и машет рукой на прощание. Я машу в ответ. Я постепенно прихожу к выводу, что пьяные люди иногда выглядят, держатся и
Проходит неделя. Я сижу в «Столпах Геркулеса» вместе с Иэном Хэмилтоном. Мы потягиваем вино и делимся последними новостями. Он просит меня написать рецензию на сборник стихов. Я отвечаю, что терпеть не могу «шедевры» этого поэта. Разумеется, говорит Иэн. Я упоминаю, en passant[7], что на прошлой неделе участвовал в поэтических чтениях в книжном магазине Алана Хэнкокса. «Я знаю», — кивает Иэн. Его брови слегка ползут вверх, а на лице появляется кривая ухмылка. Внезапно ко мне опять возвращается и нестерпимая головная боль, и черная желчь.
— Продолжай, — говорю я.
— Я звонил Алану, и он сказал, что ты там был.
— А что еще он говорил?
— В подробностях? — хихикает Иэн и, передразнивая голос Алана в телефонной трубке, выдает: — Ты себе не представляешь! Дэвид Харсент напился в стельку! Он едва стоял на ногах, молол всякую чушь, свалил из ресторана, не расплатившись, проспал чуть ли не все выступление, храпел, как сапожник, блевал так, что в туалете сотрясались стены, подписывал книги сикось-накось, постоянно посылал читателей в задницу, скакал по моей гостиной, как накачавшийся стимуляторами кенгуру, приставал ко всем девицам…
Утопающего…
Утопающего дождь не намочит.
Любое книжное мероприятие, которое начинается с инцидента, сопряженного с риском для жизни, непременно следует отменить. Этот урок я накрепко усвоил несколько лет назад, когда по какой-то необъяснимой причине согласился провести встречу с читателями в книжной лавке одного маленького арканзасского городка. Чтобы туда добраться, мне сперва пришлось долететь до Мемфиса на крохотном винтовом самолетике местных авиалиний, в общем-то не предназначенном для полетов на малой высоте в сильную грозу. Из-за жуткой болтанки наушники плеера вывалились у меня из ушей как раз в тот момент, когда необъятных размеров толстуха в соседнем кресле во все горло начала распевать библейские псалмы. Полет был таким отвратительным, что после жесткой, но долгожданной посадки пилот не успокоился, пока не принес личных извинений каждому из пассажиров.
Вместо того чтобы прямиком двинуть в ближайший бар, я как последний идиот взял напрокат машину и в самый дождь потащился на ней в книжный магазин. Этот этап путешествия тоже не обошелся без сюрприза: здоровенный тягач с прицепом примерно с милю полз впереди меня, потом опрокинулся и успешно перегородил трассу в обоих направлениях. В эту минуту любой здравомыслящий человек уже смекнул бы, что Господь посылает ему предостережение; я же вознамерился продавать книги. На приличной скорости я беспечно съехал с шоссе, обогнул покореженный тягач и покатил вперед, наперекор дрянной погоде.
Здесь я должен сделать отступление и упомянуть одну важную вещь, которой я легкомысленно не придал значения. За несколько месяцев до этого, после того как я согласился включить Арканзас в маршрут своего тура, меня со всей серьезностью спросили, не хочу ли я быть почетным судьей в популярном местном конкурсе на лучший рецепт соуса чили; конкурс этот, по счастливому совпадению, будет проходить как раз в день моего приезда в городском торговом центре, там же, где находится книжная лавка. Я ответил отказом, сославшись на проблемы с желудком. Оглядываясь назад, я понимаю, что просто обязан был усмотреть в этом перченом приглашении дурной знак и немедленно отменить встречу.
Отыскав наконец книжный магазин, я обнаружил, что в нем стоит тишина, будто в морге, и примерно так же, как в этом заведении, отсутствует всякая жизнь. Я предпочел объяснить это проливным дождем и явными признаками надвигающегося урагана, а вовсе не недостатком интереса к моим произведениям. Хозяйка магазина, миловидная и любезная женщина, заверила меня, что поклонники моего творчества толпами повалят в лавку, как только позволит погода.
Я убивал время — а оно тянется в Арканзасе страшно медленно, можете мне поверить, — болтая с продавцами, один из которых обмолвился, что одновременно с моим выступлением запланирован не только кулинарный конкурс, но и ежегодный футбольный матч между университетскими командами двух штатов — арканзасскими «Полосатиками» и, если не ошибаюсь, «Пронырами» из Оклахомы. Короткая прогулка по торговому центру подтвердила печальный факт: чуть ли не каждый посетитель был вооружен плошкой с соусом чили и портативным радиоприемником, настроенным на трансляцию матча. Предполагалось, что в перерыве после первого тайма репортер местной радиостанции возьмет у меня интервью, но его, очевидно, так увлекла игра, что он об этом позабыл.
Я поплелся обратно в книжную лавку и принялся терпеливо ждать, пока кто-нибудь — ну хоть один человек! — зайдет с парадного входа. В конце концов хозяйка магазинчика предложила мне воспользоваться «затишьем» и оставить автограф на одном из складных деревянных стульев, расставленных для ожидаемой толпы моих поклонников. За годы своей писательской карьеры мне доводилось расписываться на постерах, фотографиях, автомобильных наклейках и даже на груди молодой женщины, однако меня еще ни разу не просили подписать дешевую садовую мебель. Хозяйка пояснила, что в ее магазине так заведено, и в подтверждение своих слов продемонстрировала мне составленные в ряд стулья с автографами приезжавших писателей, самым знаменитым из которых оказался Джон Гришэм. Я, естественно, тут же вытащил ручку и поставил размашистую подпись.
Дождь постепенно утих, но никто так и не пришел послушать, как я читаю отрывки своих произведений. Я, соответственно, и не читал, а просто сидел сложа руки. Когда последние тягостные минуты были уже на исходе, я презентовал по одному экземпляру моего романа всем продавцам в магазине (которые в тот день гораздо охотнее поболели бы за свою футбольную команду), а также парочке родственников хозяйки (эти оказались настолько добры, что заглянули в лавку и притворились посетителями).
Бесцеремонно отправив свежеподписанный мною стул в кучу к остальным, владелица магазина сообщила, что очень расстроена «низкой явкой», и изобразила на лице полное недоумение. На дорогу она преподнесла мне горячую чашку домашнего соуса чили. С учтивостью, стоившей мне больших стараний, я отказался.
Хоть капля стыда
Коль осталась в тебе хоть капля стыда, не дергай мертвого льва за бороду.
До меня дошла новость, что ты планируешь выпустить сборник рассказов, объединенных темой стыда и унижения, пережитых литераторами.
Должен сказать, я был глубоко разочарован — скорее, даже
Если честно, я подозреваю, что у тебя есть более свежая причина точить на меня зуб. Пару лет назад я написал разгромную рецензию на опубликованную тобой книгу — я имею в виду «Похоронное бюро» Томаса Линча. Безусловно, получать отрицательные отзывы о публикуемых в твоем издательстве книгах очень неприятно — в нашем случае можно даже сказать: унизительно! — и все же следует уважать непредвзятое мнение критика, тем более что в тот момент я не знал, что издатель — именно ты, а если бы
Тем не менее вернемся к твоему последнему проекту. Не глядя, могу себе представить эти скорбные повести. Дай-ка угадаю… Уилл Селф делится откровениями о том, как проводил презентацию книг вместе с Ирвином Уэлшем, и жалуется, что цепочка желающих приобрести «На игле» опоясала земной шар, а очередь за его собственными книжками растянулась всего на два квартала. Я и сам баловался наркотиками, но в отличие от некоторых не пишу об этом без конца. В сущности, с возрастом меня все сильнее раздражают писатели, с упоением описывающие себя, любимых, и свой жизненный путь.
Так что мне прекрасно известны все эти байки о горькой писательской судьбе, и, должен сказать, я терпеть не могу подобную чепуху. Нет уж, увольте. По большому счету, забыв написать мне, ты как раз таки избавил меня от участия в этой затее, да и в любом случае я сейчас слишком занят. Точно могу сказать лишь одно: если мне когда-нибудь доведется составлять антологию великих писательских триумфов, ты ни за что не войдешь в число ее авторов. Я вообще не стану просить ничьих рассказов. У этой книги будет только один автор —
После всего сказанного добавлю: если ты все-таки придешь к выводу, что твоему сборнику не помешает немного
P.S. Я справлюсь в два счета и не потребую платы.
Свирепый свист
Я провела отвратительный день в Уэльсе. На встрече с читателями я представляла свой роман под названием «Настежь». В ходе презентации выяснилось, что выбрать из него подходящий отрывок для чтения совершенно невозможно. Меня втиснули между Аланом Холлингхерстом и Рупертом Томсоном. Мое выступление закончилось воспоминаниями — причем довольно подробными — о том, как на отдыхе в Мадриде мой приятель страдал приступами обильных носовых кровотечений и как после той поездки меня навсегда отвернуло от острой пищи.
Потом нас отвели под навес, где мы должны были продавать свои книги и ставить на них автографы. Неподалеку — в гораздо более просторном помещении — только что завершил свое выступление Терри Пратчетт[9], и к нам под навес тут же хлынула толпа его поклонников. Я переминалась с ноги на ногу за стойкой, ожидая (впрочем, тщетно), пока кто-нибудь захочет купить мой роман. В этот момент ко мне подошла женщина с сердитым лицом — она держала в руке недавно вышедшую книгу Пратчетта и размахивала десятифунтовой банкнотой. Приблизившись, она грубо всучила мне купюру.
— Прошу прощения, — виновато пролепетала я (пять лет работы кассиром в булочной так и не научили меня общаться с людьми), — но я здесь не работаю, я — писательница.
— Мне плевать, кто вы, — свирепо прошипела женщина, — просто заберите ваши чертовы деньги!
Позже, возвращаясь в коттедж, куда поселили часть писателей (находился он не близко), я увидела парочку милых и добродушных на вид подростков — парня и девушку. Взявшись за руки, они шагали по пустынной проселочной дороге мне навстречу. Я несла ящик шампанского (плата за участие в мероприятии, а также напиток, который вызывает у меня дикую головную боль) и порядком устала. Через несколько минут мы поравнялись. Паренек обратился ко мне:
— Вы Николя Баркер, так?
— Да, — слегка запыхавшись, подтвердила я и остановилась. — Это я.
— А мы были на презентации вашей книги.
— Очень приятно. Вам понравилось?
Ответа не последовало.
— В прошлом году мы брали с собой на каникулы вашу книжку «Прогноз наоборот», — наконец нарушила молчание девушка. — Она вызывала у меня такое раздражение, что я заставила его, — она указала на своего спутника, — прочитать ее.
Парень кивнул:
— Мы не поняли концовку. Вся эта чушь так нас взбесила, что мы специально притащились сюда сегодня, надеялись получить хоть какие-то разъяснения. — Он сделал паузу, метнув испепеляющий взгляд на мой ящик с шампанским. — Но кажется, пришли зря.
Гость за час увидит больше
Гость за час увидит больше, чем хозяин за год.
Иногда литературные мероприятия неожиданно срываются, организатор предлагает вам пообедать дома у родителей его жены, и вы соглашаетесь.
Мы — организатор, я и еще несколько местных писателей — появились у дверей квартиры точно вовремя. Организатор нажал кнопку звонка, и это послужило немедленным сигналом для начала громкой собачьей какофонии. Судя по лаю, собак было две. Затем раздался женский голос: «Джулс, замолчи! Джим, умолкни сейчас же!»
Послышалось какое-то царапанье, очевидно, дверь пытались открыть — то ли хозяйка, то ли собаки. Дверь чуть-чуть приотворилась, лай стал громче.
Сухонькая женщина выглянула в щелочку, но еще до того, как она открыла рот, одна из собак протиснулась у нее между ног и начала носиться по выложенной мраморной плиткой площадке, захлебываясь лаем.
Это оказался боксер с шерстью цвета карамели и свирепой черной мордой. Прежде чем женщина успела сдвинуть ноги, на площадку вылетел второй боксер. Собаки рванулись к гостям, целясь в район гениталий, но в последнюю секунду изменили направление и проскочили мимо. Затем они возобновили атаку и снова принялись набрасываться на нас, в то время как хозяйка пыталась их успокоить: «Джулс, Джим, прекратите сию же секунду!» Боксеры громко и беспрерывно гавкали, бегали кругами, злобным рычанием реагируя на каждое движение гостей. Я старался перемещаться медленно и осторожно, чтобы лишний раз не нервировать и не злить собак. Я до ужаса их боюсь. Сам не помню, но мне рассказывали, что в детстве, когда я лежал в коляске, соседская псина по кличке Трикси укусила меня за голову, и с тех пор где-то на дне моего сознания навсегда поселился страх.
Боксер сидит передо мной на задних лапах, лает так, что чуть не лопаются барабанные перепонки, и скалит клыки, а я изо всех сил стараюсь быть любезным с хозяйкой. Второй пес где-то сзади. В коридоре горит свет, и я вижу, что в приступе возбуждения собаки все описали, в том числе мои туфли и брюки. «Что вы наделали, негодники! — вопит хозяйка. — Джулс, Джим, прекратите немедленно!» Собаки точно взбесились: они продолжают носиться по коридору и лестничной площадке, стуча когтями по полу, разбрызгивая струи мочи во все стороны. «Как вам не стыдно! А ну-ка идите на место! Быстро домой!» Я кое-как изображаю светский поцелуй, хозяйка, не переставая вопить, выразительно закатывает глаза. «Счастлив познакомиться», — бормочу я. Она кивает. Следующий по очереди гость делает попытку обнять ее, но она нагибается и хватает не то Джулса, не то Джима за ошейник с металлическими заклепками и зашвыривает боксера в коридор. Обе собаки убегают в комнату. «Бесстыдники! Каждый раз одно и то же. Джим, Джулс, больше я вас предупреждать не буду!» На короткое время собаки исчезают в глубине квартиры.
Хозяйка выпрямляется и заканчивает процедуру приветствия гостей. Положение абсурдно донельзя. Должно быть, эта сцена повторяется всякий раз, как звенит дверной звонок. Эти люди пригласили нас. Мы явились вовремя. Почему они не заперли своих собак?
«Песики совсем безобидны и никого не кусают, — уверяет нас хозяйка. — Просто они немного нервничают при виде чужих». А значит, проблема в гостях. Вот кого надо винить. Если бы не они, собачки сейчас мирно спали бы.
Мы снимаем пальто. Лай не прекращается. Псы вылетают из дальней комнаты и опять бросаются в атаку. Они точь-в-точь как настоящие боксеры, начавшие следующий трехминутный раунд. Собаки прыгают и гавкают, писаются и скребут пол когтями. «Джулс, Джим, прекратите!» Эти создания со своими сморщенными угольными мордами и оскаленными белыми зубами на редкость уродливы. Когда одно из них кидается в мою сторону, я замираю от ужаса. Очень медленно и аккуратно, стараясь не делать резких движений, я передаю пальто хозяйке.
В конце концов мы все проходим в гостиную и, соблюдая осторожность, рассаживаемся. Мерзкие собаки скачут по всей мебели, хозяева перекрикивают оглушительный лай. «На место, Джулс! Джим! На пол! Фу!»
Джулс и Джим запрыгивают на диван рядом со мной и, прежде чем я успеваю отвернуться, демонстрируют мне свои задницы. По обе стороны заднепроходного отверстия, обтянутого черной складчатой кожей, у боксеров торчат маленькие клочки шерсти, эдакие мохнатые завитки. Перед едой как-то не очень хочется разглядывать подобные детали, но, увидев это зрелище в упор, из памяти его не сотрешь.
Хозяйка поднимает всех на ноги и ведет в столовую, которая выходит на балкон. И она, и ее супруг уже пообедали, поскольку правильный режим питания полезен для здоровья. Они сядут с нами за стол, однако есть не будут. Они немолоды и вовсе не выглядят здоровыми, несмотря на правильный режим питания. У обоих одышка. Муж хозяйки тучен, с губами тревожно-синеватого оттенка. Грузный живот обтянут плотным шерстяным свитером. Супруги и сами понимают, что собак надо как-то усмирить, и хозяйка закрывает боксеров на балконе. Противные твари начинают скулить и громко скрести когтями балконную дверь. Вдобавок они хрюкают и пускают под себя струю.
Хозяйка, теща организатора, накрывает на стол. Гости едят, тесть с тещей курят одну сигарету за другой. Суп отдает чем-то непонятным — собачьей мочой, наверное. Привкус не то чтобы неприятный, но странный: чувствуется едва заметный след сорочьего жира или дерьма летучих мышей — чего-то такого, чего ты раньше не пробовал, и совсем неаппетитного. Запертые на балконе собаки так скребутся и воют, что один из гостей предлагает впустить их, чтобы стало немного тише. Хозяйка встает и открывает дверь. Боксеры в полном восторге врываются в комнату, чуть не сшибив ее с ног. Они скачут взад и вперед, лазают под столом и нашими стульями, тычутся во все мордами, а изо рта у них веревками свисает липкая белая слюна. Я плотно сдвигаю колени, чтобы адские создания не пролезли у меня между ног и не стали обнюхивать промежность. Собачьи слюни на брюках, да еще в таком месте, смотрятся непривлекательно. Во время еды я то и дело опускаю руку под стол и неизменно ощущаю под пальцами мокрую выпуклость. Коснуться собачьего носа — все равно что накрыть ладонью целую тарелку холодных слизняков.
После супа следует горячее. Хозяйка подает ветчину с горошком. Блюдо приготовлено на том же сорочьем жире или мышином помете, который был добавлен в суп. Цвет ветчины варьируется от темно-бордового до черного и густо перемежается слоями белого. В горке горошка лежит недоваренное яйцо-пашот. Я разрезаю его и смотрю, как желток растекается по зеленому горошковому полю. Потом пожилой хозяин заходится в приступе кашля. Звук такой, будто в груди у старика пересыпается гравий или полусырые яйца-пашот просятся из желудка обратно наружу. Справившись с приступом, хозяин закуривает сигарету. Слышится явственный звук льющейся жидкости. В коридоре Джулс писает на выложенный плиткой пол. Звенит дверной звонок, и собаки устраивают сумасшедший дом по новой.
Я кладу вилку и опускаю взгляд на часы. До отъезда еще сидеть и сидеть. Местное красное вино превосходно и кажется мне единственным способом отрешиться от действительности. Я напиваюсь.
Бегство — наилучший выход
Из тридцати шести возможных выходов бегство — наилучший.
Писательское ремесло предполагает бесконечное число обидных и унизительных ситуаций, поскольку балансирует на той самой грани, где сокровенная мысль встречает общественный отклик. Публичные литературные мероприятия — своеобразная передовая линия, область контакта между процессами написания и чтения. Порой эти два элемента соединяются, порой свертываются, как молоко, а иногда, точно вода и масло, ни в какую не хотят смешиваться. В год я провожу как минимум сотню встреч с читателями. По отдельности каждый случай тянет не больше чем на анекдот, но если взять в целом…
Поделиться книгой: