Помоги проекту - поделись книгой:
— И не говори. Великолепно. Потрясающе. Еще бы!
Мой новый костюм внезапно стал старым. Постарел и я, и мои волосы. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, а моя новенькая книга в блестящей обложке на столике вдруг показалась мне мертвой. Я посмотрел на обоих ведущих, и у меня в голове мелькнуло ценное наблюдение: они выглядят так же, как почти все остальные ведущие на американском телевидении: наполовину люди, наполовину роботы — залакированные, покрытые искусственным загаром, красивые до тошноты.
— Поехали, — кивнул один из них галерке. — Поскорее покончим с этим.
Реклама закончилась. В затемненной студии послышался обратный отсчет.
— Начали!
— Мы рады снова приветствовать вас в нашей студии. Вы смотрите программу «С добрым утром, Чикаго». Дана Плато была великолепна, правда? Что ж, движемся дальше. Возможно, сегодня у экрана собралась вся ваша семья. У каждого из нас есть семья, и наш следующий гость, Эндрю О’Хейган, приехал из Шотландии. Он — писатель и только что выпустил в свет книгу о своем дедушке.
Кабели и провода в студии, сделавшие стойку, точно змеи, заговоренные елейными речами факира-андроида, закачались передо мной и угрожающе зашипели. В один миг вся ситуация с какой-то сюрреалистической ясностью предстала моим глазам в бьющем желтом свете студийных софитов: я забрался в несусветную даль, и Америка опьянила меня. Быстрая слава и выпивка на халяву одурманили меня, и теперь эти две недели, прожитые, словно в угаре, обернутся страшной рвотой. Все знают и любят Дану Плато, сверхчеловека, суперзвезду, и тут — здрасьте — появляюсь я, Эндрю О’Хейган из Шотландии, Ничтожество Века, и меня с энтузиазмом расспрашивают о книге, КОТОРУЮ Я НЕ ПИСАЛ!
Соль унижения, разумеется, в том, что оно притягивает к себе еще большее унижение. Как правило, когда в прямом эфире кто-нибудь задает вам вопросы о чужой книге, вы не полагаетесь на самого себя, не поднимаете интервьюера На смех, не удивляетесь его глупости и не уходите с этого идиотского шоу — нет, ничего подобного. Вы сидите выпрямив спину, дружелюбно улыбаетесь и смотрите на болвана ведущего с не меньшей, а то и с еще большей серьезностью, чем он на вас. При этом вы произносите примерно следующее:
— Доброе утро, Чак. Разговор о наших дедушках и бабушках, о семьях вообще, очень интересен. Как вы уже упомянули, у каждого из нас есть семья, и это крайне важно. Мне самому не довелось знать своих бабушек и дедушек при жизни, но я не сомневаюсь, что многие телезрители понимают ценность этой ячейки общества, и это одна из тем, затронутых в моей книге «Пропавшие без вести».
— Действительно, — подхватил Чак, — крайне интересно.
Просто чтобы вы знали: если американский телеведущий на передаче говорит что-нибудь вроде «крайне интересно», на самом деле он имеет в виду: «Нельзя ли убрать из эфира этого тупорылого идиота, прежде чем мы все тут УМРЕМ ОТ СКУКИ?» Главное правило любого ток-шоу на американском телевидении: поскольку это состязание в глупости, во что бы то ни стало нужно уступить победу ведущему.
— Мы все любим наших дедушек и бабушек, — констатировал Чак. — Любовь к бабушкам и дедушкам — это очень по-американски. Вы согласны?
— Да, конечно, — сказал я. — Что бы с нами было…
— Знаете, у вас такой странный акцент!
— Я из Глазго…
— Да, сумасшедший акцент. Мистер О’Хейган, у нас осталось мало времени. Скажите, по сюжету вашей книги в семье происходят какие-то перемены?
На долю секунды я забыл о правилах игры.
— Э-э… на самом деле в моей книге говорится об исчезнувших людях…
— Вы совершенно правы. В наши дни из семейных отношений что-то исчезло. Вы это хотели сказать?
— В годы моей юности несколько детей пропали без вести, и, наверное, мне всегда хотелось узнать, что с ними стало. Я подумал, это может являться проекцией определенной грани нашей повседневной жизни, поэтому решил взять эти истории за основу и попытаться воссоздать социальную атмосферу современной Британии.
— Ничего себе, — подал реплику напарник Чака, — это уж больно сложно. А со времен вашего дедушки что-нибудь изменилось?
— Думаю, да, и часть моего исследования…
Из всех живущих на Земле людей Чак хотел моей смерти, как никто другой. Он мечтал, чтобы я убрался из его передачи. Он жаждал вернуть Дану Плато и вышвырнуть со своего диванчика этого депрессивного шотландского придурка. Сейчас. Немедленно. Похоже, он мечтал об этом еще со вчерашнего дня. Этот тип со своей неестественной шевелюрой вперил в меня невидящий взгляд и задал последний вопрос:
— Какой совет вы можете дать американским матерям?
Я понял, что полностью уничтожен. Я уже знал, что проиграл, так почему бы мне не воспользоваться шансом и не стать самим собой? Почему не схватить Чака за отвороты пиджака прямо на глазах у тупоголовой, ухмыляющейся публики и не бросить ему в лицо что-нибудь резкое, умное, подходящее моменту? Да потому что я трус, вот почему, и в этом суть унижения: трусость — его питающий источник. Когда меня, одинокого человека без семьи и детей, попросили дать совет американским матерям, моя гордость взмыла над унижением, как розовокрылый фламинго над густым лиственным шатром тропического леса; пронеслась мимо, и я подумал: скажи ему, что твой совет американским матерям — не совать мокрый палец в электрическую розетку, — но эта яркая птица исчезла в вышине, едва промелькнув, и я глубоко вздохнул.
— Поменьше тревожиться, — сказал я. — Когда речь идет об обществе и изменениях в социальных механизмах защиты детей и семьи, очень легко поддаться излишним страхам. Мой совет матерям — по возможности стараться избегать опасений.
— Отличный совет от молодого литератора из Шотландии. Наш гость рассказал о своей книге про его дедушку и других родственников. Спасибо, что пришли к нам.
Раздались жидкие аплодисменты, больше похожие на шум дождя, я без единого слова прошел между рядами зрителей и покинул студию. Вскоре я уже сидел в машине, отвернув к окну оранжевое лицо, и мы ехали по улицам Чикаго — водитель, далекий от мира писательского унижения и позора, и я на заднем сиденье, мечтая о новой жизни в иглу где-нибудь на севере Гренландии.
Всякий из толпы
Осыпать бранью может всякий из толпы: девять из десятерых сделают это с превеликим удовольствием.
По правде говоря, писателям остается лишь жаловаться друг дружке на те унижения, которые они вынуждены сносить: выступление перед аудиторией из двух человек, раздача автографов, на которую никто не приходит, общение с читателями, интересующимися единственным вопросом: «Где вы покупали лак для ногтей?» (стянула удочери, если вам так любопытно). В сущности, всем плевать, что ты сидишь, одинокая и никому не нужная, среди стопок своих книг и что за два часа к твоему столику подошла только одна женщина, да и та пыталась подсунуть изданную на собственные деньги брошюру о чудесном опыте излечения от рака груди. Никого не волнует, что ты сидишь в темноте, на безлюдном вокзале в Ньюарке, а из развлекательного чтива имеется лишь трепещущее на ветру объявление «Зверское нападение: свидетелей просят обращаться в полицию», которое ты разглядываешь до тех пор, пока не сообразишь, что последний поезд уже ушел.
В этих неприятных переживаниях, однако, присутствует некоторая экзистенциальность, безусловно, знакомая и тем, кто не связан с литературой. Несмотря на то, что унижение — одна из писательских прерогатив, испытывать его доводилось каждому. Конечно, писатель делает себя уязвимым, когда представляет свое творение критическому или того хуже — равнодушному взгляду общественности. Это своеобразная сделка: люди тратят свои деньги и драгоценное время на чтение книг про вымышленных героев, и за подобную дерзость мы вынуждены расплачиваться.
Помню одну корпоративную вечеринку, когда (очевидно, в обмен на салат из свежей капусты и яйца по-шотландски в колбасном фарше) сотрудников книжного магазина уломали заказать солидное количество наших книг. Среди прочих там был продавец из «Уотерстоуна»[21], небритый тип с серьгой в ухе и снисходительным выражением лица «Я-читаю-только-Дона-де-Лилло»[22]. Вдобавок он был изрядно пьян.
Наклонившись ко мне, он заявил:
— Вы пишете любовные романы?
— Нет, — удивилась я.
— А я говорю, пишете.
— Вы читали хоть один мой роман?
— Нет, — заплетающимся языком проговорил он. — Но я точно знаю.
— С чего вы взяли?
— Потому что вы стареющая тетка в леопардовой майке.
На этот выпад я ответила с достоинством, которого он, пожалуй, не заслуживал:
— Может, я и романтик, но это отнюдь не означает, что я пишу любовные романы.
«Общенациональный презентационный тур», как правило, ограничивается парой-тройкой выступлений перед публикой с продажей книг и раздачей автографов, а также двухминутным интервью на местном канале Би-би-си в Хамберсайде.
Никогда разрыв между обещаниями и действительностью не ощущается так глубоко, как во время презентационной поездки по стране — по крайней мере это я знаю по собственному опыту.
Почти с нежностью мне вспоминается один эпизод: дождливым будничным днем в торговом центре Мейденхеда проходила презентация моего романа. Посетителю, купившему мою книгу, полагалась бесплатная упаковка цветочного мыла «Крабтри и Эвелин» и бокал вина. Иными словами, покупателям фактически приплачивали, чтобы они разбирали книги. Но даже с этими приманками за целый час возле меня не остановился ни один человек.
— Прямо и не знаю, в чем дело, — вздохнула администраторша. — Неудобно получилось. На прошлой неделе у нас был Рольф Харрис[23], так люди стояли в очереди по полтора часа. — Она почему-то решила, что меня это утешит.
Еще через полчаса ко мне наконец подошла женщина с синдромом Дауна.
— У вас продаются колготки? — спросила она.
Я объяснила ей, как найти ближайший отдел «Дороти Перкинс»[24], и она удалилась. Больше никто ко мне не обращался, и я пошла домой.
Часто на встречу с читателями приходится ехать в несусветную даль. Договориться о том, чтобы по приезде тебя покормили, всегда нелегко. С напитками дело обстоит еще сложнее. Однажды я поехала в Фолкстон на литературный фестиваль — скромное мероприятие в холле разорившегося отеля на берегу моря. В качестве угощения нам выдали блюдечко жареного арахиса — предполагалось, что я и еще двое писателей должны разделить его на троих. Мы выехали из Лондона еще днем, а вернуться должны были не раньше полуночи, но организатор мероприятия, по-видимому, сочла, что писателям, как «ситроену 2CV», почти не требуется дозаправки. А также денег. Как сказали каждому из нас по отдельности: «Спасибо, что отказались от положенного гонорара». (Общеизвестный факт: писатели выступают задаром. Попробуйте заикнитесь о том же водопроводчику.)
Еще помню библиотеку в Мидленде, куда меня пригласили на литературные чтения. Как бы далеко ни располагалась библиотека, можно считать удачей, если после выступления тебе нальют кружку «Нескафе», однако на этот раз мне позвонили заранее и спросили, не пожелаю ли я чего-нибудь перекусить и выпить. Я сказала, что сандвич и бокал вина меня вполне устроят. Через несколько дней снова зазвонил телефон.
— Мы разглядывали вашу фотографию и все думали, не вегетарианка ли вы.
— И к какому выводу вы пришли?
— Нет, вы не вегетарианка.
Я восприняла это как комплимент.
На другом конце провода сказали:
— Мы решили купить вам в «Марксе и Спенсере» бутерброд с лососем, если вы не против.
— Замечательно, — ответила я.
Через две недели я села в поезд и приехала в Мидленд, где меня ждала толпа библиотекарей, мой сандвич и невероятная суматоха.
— Мы купили для вас бутылку вина, — сообщили мне, — но не можем найти штопор.
Далее последовали масштабные поиски штопора.
— Мэгги, тебе на глаза не попадался штопор?
— А у Боба его разве нет?
— Штопор? Нет, не попадался.
— Где-то я его видела.
Ящики буфета были перерыты вверх дном.
— Пожалуйста, не беспокойтесь, — начала я.
— Нет уж, теперь мы должны его найти, — ответили мне.
Я стояла, чувствуя себя так, будто я какая-то извращенка, а все вокруг сбиваются с ног, дабы удовлетворить мои самые нелепые прихоти, раз уж мне это пообещали. В конце концов штопор отыскался, бутылку откупорили, и небольшое количество вина было со всей торжественностью налито в чайную кружку. Публика постепенно начала собираться, а я стояла в окружении библиотекарей и жевала бутерброд, запивая его вином.
— Наверное, надо было дать вам тарелку, — запоздало произнесла одна библиотекарша.
В «Нежданном туристе» Энн Тайлер[25] один из героев управлял фабрикой по изготовлению бутылочных пробок. Когда его спросили о работе, он ответил: «Это еще менее увлекательно, чем звучит на словах». То же самое относится и к презентационным поездкам. Позор усугубляется присутствием свидетелей — других писателей, работников книжного магазина. Смущение и жалость на их лицах порой бывают просто невыносимы. Поэтому я езжу одна, без рекламного агента, не желая, чтобы он видел мой стыд. Это, однако, заставляет острее ощущать свою беззащитность.
Помню недавнюю поездку в Глазго на встречу с читателями в уотерстоуновском магазине. На пустынной улице в окрестностях торгового центра за спиной я услышала хриплый шепот:
— Ножик есть?
— Э-э… есть, — ответила я.
Несмотря на пронизывающий холод, какой-то мужчина сидел прямо на булыжной мостовой, склонившись над чем-то похожим на голубя. Вокруг был рассыпан арахис.
— Тогда помоги, — проворчал он.
Я вытащила ножик — складное лезвие, которым я затачивала карандаш для глаз, — и отдала его мужчине. Теперь я увидела: он пытался разрезать нитку, обмотавшуюся вокруг птичьей лапки. Перерезать ее у него не получалось.
— Ну-ка придержи меня, — сердито буркнул он. — Упрись мне в плечи!
Я присела на корточки и положила руки ему на плечи, как мне было сказано.
— А ножик тебе придется выбросить, — сообщил он. — Голуби переносят смертельную для людей болезнь.
Вот досада! Мне очень нравился этот ножик, и другого такого мне нигде не попадалось. Через несколько минут я сказала:
— Знаете, мне пора. Я опаздываю.
— Стоять! — рявкнул он, скрючившись над лиловой чешуйчатой лапкой голубя.
К этому времени я уже безнадежно опоздала, а птица так и не освободилась от нитки. Я сказала мужчине, чтобы он занес ножик в книжный магазин, расположенный дальше по улице, и пошла на встречу с читателями. Аудитория состояла из четырех человек, включая молодого человека в теплой куртке на молнии, который, очевидно, ходил на все литературные мероприятия со своей мамашей только ради автографов. На середине моего чтения дверь распахнулась, голубиный спаситель ввалился в магазин, отдал мне ножик и ушел. Я так и не смогла объяснить слушателям, что это было. Кроме того, они мирно клевали носами.
Подобных примеров великое множество. Книжные магазины, где я предлагала организовать продажу книг с раздачей автографов, а на меня смотрели так, будто я наступила ногой в кучу собачьего дерьма. Выступление в кинотеатре «Елизавета II», где публика просидела в гробовом молчании, а потом, полчаса спустя, мне объяснили, что люди пришли на фильм «Французский поцелуй» с Кевином Кляйном. Официальное мероприятие в Эдинбурге, где перед огромным залом Хантер Дэвис[26] обращается ко мне с вопросом: «Ну что ж, Дебора Моггах, вы явно не входите в первую десятку писателей, верно?» Благотворительный обед, который обошелся мне в сто двадцать фунтов (билеты на поезд) и на котором организаторша не только переврала мою фамилию, но и упорно называла мою книгу «Будущие жены», хотя книга (на самом деле она называлась «Бывшие жены») лежала перед ней на столе. Бесконечные «а что, ваше имя должно быть мне известно?», и люди, которые восклицают «вы моя любимая писательница!» и тут же начинают цитировать чужое произведение.
Писатели, если так можно выразиться, связаны с реальностью довольно странным образом, и бывает, что в плохой день мы чувствуем себя такими же несуществующими, как наши герои, или даже еще сквернее. В моем случае положение осложняется тем, что я никогда не видела, чтобы кто-нибудь читал мои романы. Мне говорили, что пару раз мои книжки мелькали в автобусах и поездах, но стоит ли верить этим утверждениям? Если на то пошло, я всю свою жизнь только и делаю, что выдумываю разные истории.
И все-таки унижение некоторым образом придает нам силы. Мы можем использовать этот опыт в своей работе, так же как любой другой. И в глубине души мы сознаем, что заслуживаем его. Все литераторы, которых я знаю, втайне ждут легкого хлопка по плечу, когда голос над ухом произнесет: «Ты что, всерьез думал выйти сухим из воды?»
Томас Линч
Кем тебя считают…
Важно не то, кем тебя считают, а кто ты на самом деле.
Свою первую, скромную, но приятно согревающую душу порцию известности я получил в Альдебурге на фестивале поэзии. Авиабилет, оплаченный издателем, машина с водителем у вокзала, афиши с моим фото и фамилией, выделенной жирным шрифтом, вывеска на центральной улице, извещающая о разнообразных событиях литературного уикэнда, радушный прием со стороны устроителей фестиваля и дружеские приветствия других знаменитостей — все это поднимало меня в собственных глазах.
Все участники напускали на себя важный вид. Среди приглашенных были Пола Миан из Дублина, Дерин Рис-Джонс, симпатичный молодой поэт из Ливерпуля, и Чарльз Бойл, тогда еще младший редактор издательства «Фабер и Фабер». Я был американцем с ирландскими корнями, и мою основную работу в качестве директора похоронного бюро здесь сочли настолько экстравагантной, что этот факт удостоился упоминания в местной прессе.
Годом раньше в странах Соединенного Королевства увидел свет мой первый сборник стихотворений, а это означало, что я вошел в анналы литературы и теперь меня с полным правом игнорирует весь англоязычный мир и что мои книги продаются — хоть и не раскупаются — в Аделаиде и Монреале, Веллингтоне и Эдинбурге, Нью-Йорке, Ванкувере и Лондоне.
Мы все были авторами, которые выпустили по одной-две книжки и стояли на пороге либо славы, либо забвения; именно нам в начале ноября 1995 года были вручены ключи от Альдебурга, приморского городка в Восточной Англии, где проходил седьмой ежегодный международный фестиваль поэзии.
Атмосфера успеха, к которой быстро привыкают знаменитости, ощущалась все сильнее, мы — Пола Миан и я — прогуливались по эспланаде, болтая про общих знакомых в Ирландии и Америке; волны осеннего прибоя с шелестом накатывали на гальку, а из узких окон викторианских коттеджей лился мягкий свет.
Две местные старые девы, стоявшие у дверей одного такого коттеджа на берегу моря, пригласили нас в гости — выпить чашечку чаю и поговорить на литературные темы. Они приготовили для нас простое, но изысканное угощение и серьезные вопросы о современной поэзии и литературных жанрах вообще. Нас — меня и Полу — попросили дать, что называется, экспертное заключение о стихах и поэтах — как давно почивших, так и ныне здравствующих.
Потом были творческие дискуссии, интервью для местных радиостанций и художественные чтения в Джубили-Холле — огромном кирпичном амбаре, который с помощью расположенных амфитеатром кресел, микрофонов и освещения превратили в сценическую площадку. На каждом выступлении зал был забит битком, книги распродавались, как горячие пирожки, люди терпеливо выстаивали в длинных очередях за автографами. Они «счастливы были познакомиться» и «рады были принять участие в этом невероятном событии». Воздух бурлил комплиментами, гиперболами, велеречивыми похвалами и радостью неожиданных открытий. После каждого мероприятия поэтов — и меня в том числе — приглашали через улицу в импровизированный буфет, расположенный на втором этаже городского кинотеатра. Чай и кофе, супы и бутерброды, импортное и отечественное пиво, местные сыры и европейские вина были щедро выставлены на стол для трудяг-поэтов, по-видимому, вечно голодных и мучимых жаждой, а те, со своей стороны, общались с организаторами и поклонниками и выглядели, как это принято в свете, утомленными и благодарно-расслабленными. Чем-то напоминая звезд рок-н-ролла в гастрольном туре, мы прижимали к груди свои тоненькие сборники и стопки набросков, точно орудия нашего совершенно особого ремесла, и купались в волнах неприкрытого обожания как жителей городка, так и приезжих. Все это кружило голову.
Поэт, оторванный от родины, я наконец почувствовал себя пророком, которого оценили по достоинству. Казалось, аудитория с жаром отзывается на каждое слово, охотно раскрывая сердце и душу. Непривычность обстановки и удаленность от дома делали каждую фразу настоящим перлом — ведь если к ирландцам и валлийцам в Альдебурге относились очень тепло, а английские поэты, как обычно, держались несколько отстраненно, то меня от родных краев отделял целый океан плюс порядочный кусок материка, поэтому воспринимали меня здесь соответствующе — как эксцентричного чужеземца. Впервые в жизни я чувствовал себя почти что
Дома, в Мичигане, владелец похоронного бюро, пишущий стихи, приравнивался обществом к дантисту — любителю попеть под караоке, — отношение тем более неприятное, что в нем присутствовал налет скуки. Но здесь, в Англии, я был не чудаком, а знаменитым поэтом, которого «обихаживали» местные поклонницы литературы, неглупые и хорошо сложенные дамы: одна предлагала мне отведать домашние сыры всевозможных сортов, другая щедро наливала в чашку чай, третья угощала домашними булочками, четвертая — хорошенькая жена приходского священника — записывала в блокнот мои замечания, высказанные в беседе с коллегой-поэтом об особенностях ямбического пентаметра, а также упоминания типа «когда я в последний раз видел» Хини, Мюррея[27] или других, еще более ярких светил поэтического небосклона. И хотя до этого я много лет вел себя вполне скромно, явная восторженность, с которой ко мне отнеслись, опьянила меня сверх меры. Почувствовав себя центром безраздельного внимания, я стал чрезвычайно разговорчив, общителен, словно завсегдатай светских раутов; сыпал остротами, блистал умными мыслями, был, как никогда, великодушен, щедр и чертовски привлекателен, поражая всех окружающих, в том числе и себя самого.
Тогда-то я и заметил в дверях салона симпатичного мужчину, которого, как мне показалось, уже встречал прежде. Поскольку в эти места я приехал впервые, то решил, что он из Мичигана. На нем был более элегантный и тщательно отглаженный костюм, нежели те, что носят представители писательской братии, и вообще он выглядел как-то по-американски — лицо запоминающееся, а вот имя начисто вылетело у меня из головы. Я подумал, что это скорее всего мой соотечественник из Милфорда на отдыхе, либо знакомый по «Ротари-клубу»[28], или такой же, как я, владелец похоронного бюро, с которым мы встречались на общенациональной конференции — видимо, он прочитал обо мне в одной из английских газет и поменял маршрут путешествия, чтобы заглянуть в Альдебург и послушать мои стихи. Иных объяснений у меня не нашлось. Пусть я и не мог вспомнить имени этого мужчины, но был уверен, что встречал его не в этих местах.
Поделиться книгой: