Помоги проекту - поделись книгой:
Адмирал, подойдя к трону, преклонил колени в знак почтения перед королями.
Но король Фернандо встал, поднял его и пригласил сесть в своем присутствии из уважения к славным подвигам Адмирала. Это считается при кастильском дворе высочайшей почестью и милостью.
— Из своего плавания, ваши высочества, — сказал Колон, — я заключаю, что воля господа была чудесным образом явлена посредством многих дивных знаков, поданных богом во время плавания всем и мне лично, столь долго пребывавшему при дворе ваших высочеств. За это долгое время много высоких персон выступало против меня, утверждая, будто мое предприятие безумно.
…Дон Педро иронически подумал, что здесь Адмирал не удержался от желания упрекнуть тех, кто не верил в него и не оказал помощи.
— Так изобильны, красивы и плодородны эти земли, — продолжал Колон, — особенно острова Эспаньола и Куба, что не найдется человека, который сумел бы об этом рассказать, и лишь тот поверил бы сказанному, кто воочию увидел эту страну. И да поверят ваши высочества, что эти острова, так же как и прочие земли, принадлежат вам и вы владеете ими ныне, как и Испанией! Там только следует утвердиться и приказывать индейцам делать все то, чего ваши высочества пожелают. Жители Островов встречали нас столь доверчиво и с такой щедростью отдавали все им принадлежащее, что, кто не видел сам, вряд ли поверит этому. Если у них попросить какую-нибудь вещь, они никогда не откажутся ее отдать. Напротив, они сами предлагают ее и притом с таким радушием, что кажется, будто они дарят свои сердца!
…Дон Педро поморщился, вспомнив, с какой жадностью смотрели и король Фернандо, и королева Исабела, и все придворные на золото, украшавшее смуглых заморских гостей. Умный итальянец понимал, что для жителей Островов кончилась простая и мирная жизнь, без насилия и распрей.
— За мелкую разменную монетку отдавали они все, что имели, — говорил далее Колон, — будь то золото весом в два-три кастельяно или одна-две арробы[36] хлопковой пряжи. Даже за обломки лопнувших обручей от винных бочек они, как дикари, отдавали все, что у них имелось! Как ни мало у меня было людей, но я обошел все Острова, и никто не оказал мне сопротивления. Нет у индейцев оружия, они наги и неизобретательны в военных делах. И годны они только на то, чтобы ими повелевать и принуждать их работать.
После приема короли, Адмирал и все придворные направились в часовню Алькасара, где отслужили благодарственную мессу.
Некоторое время Адмирал прожил в Барселоне. После оказанных королями милостей знать Кастилии проявляла к нему большое внимание. Говорят, что на званом обеде, устроенном кардиналом Мендосой в честь Адмирала Колона, какой-то чванный кастильский граф сказал, обратившись к нему: «Если бы вы даже и не открыли Индий, то скоро какой-нибудь испанец сделал бы то же самое!» Тогда Колон предложил ему поставить стоймя крутое яйцо. Но никому не удалось этого сделать. Улыбнувшись, Колон разбил конец яйца и поставил его. Потом он сказал с достоинством, всегда его отличавшим: «Когда задача решена, она всегда кажется легкой».
…Менее чем через два года Мартир писал своему старому другу, ученому Помпонию Лето, в Рим:
…Испания царит, распространяет свое владычество, имя и славу от отдаленных антиподов. Помните, дорогой друг, я писал вам, что наши государи послали снова Колона в плавание, предоставив ему флотилию из восемнадцати кораблей. Это предвещало новые великие открытия в западном полушарии. Так и случилось: из этих 18 кораблей, отправленных во второе плавание с Адмиралом Колоном, 12 теперь возвратились и привезли с собой хлопчатую бумагу, огромные куски красильного дерева и много других драгоценных в Европе предметов, которые производит природа этого доселе сокрытого от нас мира, и сверх всего значительное количество золота. Невозможно более сомневаться в существовании Листригонов…»[37]
В одном из своих писем к кардиналу Асканио Сфорца, с которым он поддерживал переписку, дон Педро назвал Колона «Novi Orbis Repertor» — «Открыватель Нового Света».
И теперь, с легкой руки Мартира, вновь открытые Индии стали называть Новым Светом.
Молодость
Подарок дона де Лас-Касаса
Истинная дружба у тех людей, чьи души соединяет одинаковое влечение к истине и добру…
Когда Бартоломе приехал в 1496 году на каникулы домой, он сразу попал в горячие отцовские объятия. Бартоломе поразил вид отца. Еще недавно цветущий, дон Франсиско казался изможденным и постаревшим на много лет. Лицо его было изжелта-бледным, словно после тяжелой болезни.
— Что с вами, дорогой отец? — воскликнул Бартоломе. — Вы больны?
Дон Франсиско недовольно нахмурился:
— Да, немного… как и все, впрочем. Плавание, как ты знаешь, было нелегким.
Бартоломе слышал, что второе плавание Кристобаля Колона в Индию, которое длилось почти три года, было тяжелым, но подробностей не знал. Он ждал их от отца.
Но дон Франсиско молчал.
— Об этом как-нибудь потом, — сказал он наконец. — А теперь, знаешь ли ты, что я привез тебе из Индии?
— Вы вернулись живы и невредимы, и этого мне совершенно достаточно. А золото и пряности меня не интересуют!
— Я совсем забыл, что ты, как настоящий философ, считаешь правильными слова Апулея, что бедность издавна служанка философии.
— Я более люблю изречение Сенеки, которое гласит: «Не тот беден, у кого мало, а тот, кто хочет большего!»
— Да, но ты забываешь, что тот же Сенека утверждал, что только узкий ум не может примириться с богатством!
Бартоломе, улыбаясь, смотрел на отца. Как он любил в нем его находчивость и память!
— Что, сын мой? — задорно спросил дон Франсиско. — Старый солдат еще может поспорить с молодым философом?
— Я сражен, дорогой сеньор! — смеясь, ответил Бартоломе и поцеловал отцовскую руку. — Считаю, что диспут о богатстве окончился вашей победой.
— Ну то-то же! — сказал дон Франсиско, с довольным видом подкручивая усы. — А ты пытался спорить. Так вот, привез я тебе нечто более занимательное, чем пряности и золотые побрякушки, — и с этими словами он подошел к окну, выходившему во двор, и крикнул что-то слуге.
Через несколько минут вошел слуга и с ним незнакомый юноша, почти мальчик, невысокого роста, в легкой белой одежде, красиво оттеняющей бронзовую кожу. Черные длинные волосы откинуты назад. Большие, широко расставленные темные глаза смотрят умно и смело.
Дон Франсиско подошел к юноше и обнял его за плечи:
— Это Гуама, младший сын касика Намагари с острова Куба. В его жилах течет королевская кровь. Адмирал отдал его мне. Ему пятнадцать лет, он может стать твоим пажом[38], и я поручаю его твоим заботам!
Кубинец улыбнулся и сказал приятным гортанным голосом несколько приветственных слов на испанском языке.
— Во время плавания я начал учить его испанскому языку. Он на редкость способен. Я думаю, что с твоей помощью он скоро совершенно свободно будет изъясняться по-испански.
— Я научу его всему, что знаю сам! — воскликнул Бартоломе, так как молодой кубинец ему чрезвычайно понравился.
Бартоломе сразу подружился с Гуамой. Тот был по-детски простодушен, но в то же время полон чувства собственного достоинства и благородства.
Вскоре, согласно воле своего отца и дона Лас-Касаса, кубинец принял христианскую веру и был наречен именем Алонсо. Крестным отцом был сам дон Франсиско, а крестной матерью — донья Анхела, сестра покойной доньи Беатрис, матери Бартоломе.
Старинный дом Лас-Касасов был расположен в предместье Севильи, в Триане. Его окружал глубокий ров, но теперь он не был наполнен водой, а зарос густой травой и полевыми цветами.
Массивные каменные ворота с высеченным на них гербом теперь никогда не запирались. Толстые ржавые цепи подъемного моста были увиты жимолостью и плющом. В сторожевой будке привратника жили голуби.
В большом дворе дома всегда кипела жизнь. Из конюшен слышалось ржанье лошадей. Смех и пенье служанок доносились из открытых окон кухни. Нагруженные мулы терпеливо ждали, чтобы с них сняли корзины с плодами и овощами и напоили водой.
Под глубокими карнизами узких зарешеченных окон лепились гнезда ласточек. На неровных каменных плитах, между которыми пробивалась трава, медленно и важно прогуливались тучные голуби, не обращая никакого внимания на охотничьих собак, с громким лаем носившихся по двору.
Совсем иным выглядел внутренний дворик — патио, — тихий и прохладный. Тонкие мавританские колонны из разноцветного мрамора поддерживали свод окружавшей патио галереи, куда выходили окна и двери комнат дома. Посередине, в круглом мраморном бассейне с фонтаном, плескались рыбки. Густая зелень вьющегося винограда служила крышей патио и не пропускала лучей палящего солнца. Прохладный патио в самые знойные часы дня был излюбленным местом, где можно было читать, беседовать, мечтать… Ни единого звука не доносилось с улицы и с большого двора дома. Иногда сюда забегали измученные жарой собаки и, растянувшись на холодных каменных плитах, сладко дремали у ног хозяев.
Кипарисовая аллея вела в разбитый еще много лет назад дедом Бартоломе сад. Подобно садам Гранады и старой Севильи, он был на редкость свеж и тенист. В нем росли самые разнообразные деревья: дикий виноград обвивался вкруг серебристого тополя, душистый лавр приник к олеандру, липы и каштаны стояли рядом с кипарисами и гранатовыми деревьями. Но более всего было апельсиновых и лимонных деревьев, так любимых андалузцами. Журчали холодные струи фонтанов.
Задняя стена дома, выходившая на крутой обрывистый берег реки, была покрыта плющом. Тропинка сбегала от калитки в стене прямо к реке. Там были устроены купальни и мостки. Покачиваясь на воде, стояли лодки. Их убирали только весной, когда тихий Гвадалквивир бурно и широко разливался и затоплял весь берег, достигая до самой калитки в стене.
В семье Лас-Касасов приветливо отнеслись к юному чужеземцу из неведомого Нового Света. Но особенно сблизился с ним Бартоломе. Не пажом, а другом и младшим братом стал ему этот мальчик.
Из-за болезни отца Бартоломе вынужден был прервать свое ученье в университете и остаться в Севилье. Он должен был стать, как и его отец, юристом. Но дон Франсиско хотел, чтобы Бартоломе добился звания лисенсиата, которое по тем временам было не так легко получить. Поэтому Бартоломе много времени посвящал работе в библиотеке над редкими манускриптами по римскому праву.
Все свободное от занятий время он отдавал Алонсо.
— Одно удовольствие учить Алонсо, — рассказывал Бартоломе Леону, когда тот приехал на каникулы в Севилью. — Мальчик так способен, так быстро все схватывает! Мы уже свободно говорим по-испански, а Алонсо учит меня аравакскому языку[39].
— Зачем тебе понадобился индейский язык? — удивлялся Леон, которому, как известно, языки давались с большим трудом. — Достаточно, что ты знаешь греческий, латынь, арабский, итальянский…
— Нет, нет, Леон, ведь поеду же я когда-нибудь в Индию… Надо знать язык той страны, где будешь жить!
У юного кубинца был пытливый ум, и он интересовался многими науками. Овладев за два года грамматикой кастильского языка и арифметикой, он теперь с увлечением занимался историей, космографией, астрономией и даже медициной.
В те дни, когда лихорадка не мучила дона Франсиско, в доме наступало оживление и веселье. Навещали больного друзья и соратники по походам. И Бартоломе не переставал удивляться, с каким достоинством и благородством держался его юный паж, как быстро перенял он кастильские манеры и обычаи. Он коротко остриг свои черные волосы по кастильской моде, и как к лицу ему эта новая прическа! Как свободно и ловко носит он испанскую одежду, он, который всю жизнь ходил в набедренной повязке! Как идет ему узкий кожаный колет, белый большой воротник, темно-серый бархатный камзол и такого же цвета тонкий суконный плащ, расшитый серебряной тесьмой.
— Ты становишься щеголем, — смеялся Бартоломе, любуясь Алонсо.
— Ты хорошо знаешь, — отвечал ему Алонсо, — что я с радостью променял бы этот наряд на свою повязку из простой ткани. Но я не хочу, чтобы твои братья-испанцы смеялись над нами, а потому думаю, что должен быть одет и причесан так же, как и ты.
— Ты, как всегда, прав, прости меня, я ведь только пошутил.
Однажды Бартоломе ушел в библиотеку, а Алонсо остался дома. Он сидел в патио и читал какую-то книгу. Было жарко и душно. В патио вошел слуга:
— Вас зовет донья Анхела, сеньор!
— Алонсо, мой мальчик, — обратилась к нему донья Анхела, — прошу тебя, помоги мне распутать шерсть.
— С радостью, сеньора, — и Алонсо сел на маленькую скамеечку у ног старой дамы. Она искренне привязалась к своему крестнику. Его приветливость и деликатность покорили ее сердце. Она любила рассказывать ему о днях своей молодости при дворе короля Энрике, о рыцарских турнирах тех времен. Алонсо с жадностью внимал этим рассказам, страницам живой истории старой Кастилии.
Неожиданно их беседа была прервана приходом слуги:
— Сеньора, к вам приехала донья Эстевания де Миранда с дочерьми.
— Ах, эта болтливая, противная сорока! Она и ее напыщенные дочери вечно кичатся своим родством с герцогом Альба! — воскликнула сердито донья Анхела. — Видеть их не могу!
Слуга терпеливо ждал у дверей.
— Ну, что же, Мануэль, — вздохнула донья Анхела, — что же ты стоишь? Зови их скорей и прикажи Мархелине подать угощение.
В комнату вплыли три пышно и крикливо одетые дамы и с радостными возгласами стали обниматься с доньей Анхелой.
Алонсо незаметно выскользнул из комнаты в патио.
Когда через три часа донья Анхела приказала позвать Алонсо, чтобы продолжать разматывать шерсть, он не удержался и спросил:
— Зачем, сеньора, вы не отказали этим неприятным гостям? Вы устали… я вижу!
— Но как же можно, Алонсо, ведь это нехорошо, — возразила донья Анхела. — Нас сочтут невежами и осудят.
— Но вы не любите их!
— Долг предписывает скрывать свои чувства. А ты думаешь, что они любят меня? Старая донья Миранда до сих пор не может мне простить, что не она, а покойная сестра Беатрис стала женой дона Франсиско. Она метила в дом Лас-Касасов, эта сорока! А ее брат ненавидит дона Франсиско и завидует ему, ибо король Фернандо милостив к нам!
— Так зачем же встречаться с этими людьми, сеньора? Надо быть подальше от них, по-моему, если они питают к вам недобрые чувства!
— Ты не поймешь этого, Алонсо. Мы многое делаем против своего желания. Такова жизнь. Послушай лучше, я тебе расскажу…
Но Алонсо так и не был убежден в необходимости видеть тех людей, которые неприятны и злобны. Он рассказал об этом Бартоломе, когда тот пришел домой, и добавил:
— Знаешь, Бартоломе, у нас на Кубе мы делимся последним куском с чужим человеком. Мы скорее сами ляжем спать голодными, чем возьмем на себя грех пренебрежения долгом гостеприимства, который требует накормить и приютить чужестранца, больного или нуждающегося. Чужестранец имеет право на это, ибо он далеко от своей семьи и дома, и еще потому, что он оказал нам честь своим посещением! А эти Миранда, я знаю, живут тут же в Севилье, в замке еще более богатом, чем наш.
— Но, Алонсо, — возразил Бартоломе, — ведь не только поэтому вы принимаете чужестранцев, что они голодны. Ты сам сказал, что гость оказывает честь своим посещением.
— Как же, честь! Донья Анхела рассказала мне, что вся семья Миранда ненавидит вашу семью и завидует вам. Так какова же честь?
Наивные, но полные глубокого смысла суждения Алонсо поставили в тупик Бартоломе. Он не знал, что ему ответить.
— Есть еще этикет, Алонсо, — подумав, сказал он. — И этот этикет заставляет людей делать вещи, не всегда приятные.
— Но ведь этикет придумали люди? — не унимался Алонсо. — Так эти же люди могут его изменить!
Бартоломе рассмеялся:
— Нет, с тобой невозможно спорить! Ты побиваешь меня своей логикой. И на этот раз ты прав!
Как-то раз Бартоломе сказал Алонсо, что ему следовало бы научиться верховой езде.
На смуглом лице кубинца отразилось легкое беспокойство. Как странно! Он так любил животных и птиц. Собаки ходили за ним по пятам, он мог часами играть с ними и разговаривать. Голуби слетались к нему, как только он появлялся во дворе, и садились на плечи, требуя корма.
Он навсегда приобрел любовь и расположение тетушки Мархелины, вылечив ее любимца, рыжего кота, от какой-то загадочной болезни. Теперь рыжий кот с прежней резвостью охотился за мышами, а тетушка Мархелина включила в свое доброе сердце рядом с ненаглядным Бартоломе и смуглого чужеземца.
Алонсо даже приручил зайца, которого принес охотник Хасинте. У зайчонка была сломана задняя лапка. Алонсо вылечил зайца, и теперь тот жил вместе с кроликами в крольчатнике.
Но лошади…
— Что смущает тебя? — спросил Бартоломе, гуляя с Алонсо по саду. — Ведь это очень просто. Я уверен, что ты станешь отличным наездником. Или ты не любишь лошадей?
— О нет! Как можно не любить этих благородных животных, по уму и верности почти равных собакам. Но скажу тебе, Бартоломе, откровенно: какая-то боязнь сковывает меня, когда я гляжу на лошадей. Ведь я вижу их впервые.
— Ты — и боязнь? — недоверчиво возразил Бартоломе. — Ты так смел, так бесстрашен, что любой кастилец вряд ли сравнится с тобой! Помнишь, как на днях мы, катаясь на лодке, попали в сильный водоворот? Признаюсь тебе, я растерялся, и, если бы не твоя смелость и ловкость, клянусь, быть бы нам на дне Гвадалквивира!
— То лодка, Бартоломе! Мне привычна вода. Когда я был маленьким, отец уже брал меня с собой в море на охоту за рыбой.
— На охоту? А как же у вас охотятся за рыбой?
— Мы называем рыбную ловлю охотой, так как она похожа на охоту. У нас есть рыбы-ловцы, или гончие, как собаки. У этих ловцов очень широкая пасть со множеством присосков. Они очень дерзкие и хищные. Если этих ловцов привязать за хвост к бечевке и опустить в воду, то они сейчас же присасываются к любой другой рыбе. Мы тянем за бечевку и вытаскиваем ловца вместе с добычей. Вытащив из воды, их можно легко оторвать от пойманной рыбы и снова забросить в воду.
Поделиться книгой: