Помоги проекту - поделись книгой:
— Но как жить? Как научиться ждать и надеяться?
— Тебе предстоит многое сделать в жизни, Бартоломе, — серьезно ответил ректор. — Я возлагаю большие надежды на тебя. Открой глаза на страдания людей. Разве можно пройти мимо этого? Убежден, что нет. Многим придется броситься в пропасть Курция ради спасения человечества.
— Пропасть Курция? Я не слышал об этом, сеньор.
— Неужели я не рассказывал вам о Марке Курции? Он был римский юноша, который пожертвовал собой для блага родины. По преданию, в триста шестьдесят втором году до христианской эры на римском форуме разверзлась неожиданно страшная пропасть. Это предвещало опасность, грозящую Риму. Предотвратить ее можно было, лишь пожертвовав лучшим сокровищем, которое имел город. И вот отважный Курций в полном боевом вооружении сел на коня и бросился в пропасть со словами: «Нет лучшего сокровища в Риме, чем оружие и храбрость!» И после этого пропасть закрылась.
Бартоломе молчал, но рассказ ректора тронул его.
— Ведь не считаешь же ты большой доблестью твой поединок с Роберто Гусманом? — спросил ректор. — Тем более, что он не привел к хорошему.
— Но я не жалею об этом, сеньор. И если нужно, то я еще не раз показал бы этому надменному негодяю, что его кровь такого же цвета, как и кровь крестьян, замученных им и его отцом!
— Бартоломе, негодяев в бархате и перьях, как Гусман, так много, что одной своей шпагой ты ничего не сделаешь с ними. Я получил письмо из Италии от своего друга, который пишет мне, что находятся люди, пытающиеся оправдать бесчеловечные деяния таких, как твой Гусман и другие. Вот, например, итальянец Макиавелли пишет: «…сильные люди отклоняют законы, которые созданы лишь для слабых, трусов и лентяев, то есть толпы. Все выдающиеся деяния возникли из нарушения права, из силы. Сильный человек должен руководствоваться только законами железа и крови, ибо для достижения своей цели хороши любые средства, вплоть до убийства. Сильный человек должен сочетать в себе качества льва и лисицы, обладать яростью и великим искусством лжи и лицемерия». И далее в таком же роде…
— Но ведь это ужасно, сеньор! Это же прямое оправдание любых преступлений! Самые бесчеловечные поступки здесь получают вид доблести!
— Для людей, рекомендующих в качестве нормы поведения «кровь и железо», важно не стремление к общественному благу, а лишь жажда низменной власти и богатства. Особенно страшно появление этих взглядов у нас, в Испании. Испания раздроблена, королевская власть еще не упрочена. Нашу бедную землю терзают и неверные, и владетельные дворяне, не подчиняющиеся королю. А кто страдает? Несчастный народ!
— Я еще в детстве слышал о восстаниях в Каталонии, когда доведенные до крайности крестьяне пытались освободиться от невыносимого гнета. Восстание было подавлено с ужасающей жестокостью, а вожди его четвертованы!
— Но все же впоследствии король Фернандо ослабил крепостную зависимость и отменил позор нашей страны — «дурные обычаи»[27]. Что может быть страшнее рабства, когда человека превращают в бездушную тварь, покорную произволу рабовладельца? Помни, Бартоломе, что самое прекрасное и совершенное создание на земле — человек — не должен быть рабом! Я возлагаю надежды на таких, как ты. У тебя горячее и доброе сердце, ты смел и честен. Обещай мне, Бартоломе, что ты употребишь все душевные силы для преодоления своего личного горя. Помни о Марке Курции!
Письмо Диего де Арана от 2 августа 1492 года
Ветер надул паруса, и корабль в открытое море
Быстро стремится вперед, подгоняемый ветром
попутным.
Был воскресный пасмурный день. Вернувшись после праздничной мессы из капеллы, Леон и Бартоломе сели заниматься арабской грамматикой. Канонику Бернальдесу зачем-то понадобилось, чтобы его племянник знал в совершенстве арабский язык. Бедный Леон, которому все классические языки давались с трудом, совсем пал духом. Но Бартоломе был рад занять себя чем-либо, чтобы заглушить горестные мысли, и он стал помогать приятелю. С недавних пор они усердно посещали семинар восточных языков. Профессор дон Хуан Альбусино Д’Ольмедо, высокообразованный и приятный человек, был мориском по происхождению — сыном испанца и мавританки. Говорили, что с материнской стороны в его жилах течет королевская кровь. Дон Д’Ольмедо был последователем и страстным поклонником арабского философа Аверроэса и переводил на латинский язык многие его сочинения. У дона Д’Ольмедо была великолепная библиотека с редкими старинными арабскими рукописями. Бартоломе пристрастился к их чтению и много часов проводил в этой библиотеке.
Вдруг спокойное течение занятий арабской грамматикой было прервано самым неожиданным образом. Мигель, который после мессы исчез с весьма таинственным видом, а на самом деле пошел провожать прелестную Лоренсу, ворвался в комнату.
Он размахивал руками, его нельзя было узнать. Тщательно уложенная утром прическа растрепана. Ферреруэло сбился на одно плечо, шпага где-то сзади.
— Мигель, что с тобой? Что случилось, Мигель? — почти одновременно спросили пораженные его видом Бартоломе и Леон.
— Он отплыл! Диего пишет! Я знал, я чувствовал! Он уже плывет! — выпалил Мигель.
— Мигель, ради всех святых, успокойся, выпей воды, расскажи нам толково, кто отплывает, о чем пишет, и вообще — что случилось?
Мигель выпил воды и немного отдышался:
— Нет, вы даже себе не представляете, что произошло! Сидите тут со своей арабской грамматикой! Я получил письмо от Диего…
— Ну и что же?
— Ты понимаешь, он уже плывет!
— Кто — он? Диего?
— Диего тоже, но разве я вам не сказал, что дон Кристобаль отправился в свое великое плавание?
Юноши вскочили.
— Мигель! — вскричал Бартоломе. — Если ты сейчас же не придешь в себя и не расскажешь по порядку, что происходит, мы не ручаемся за твою жизнь.
— По-моему, пусть лучше Мигель просто прочитает нам письмо своего брата, — сказал рассудительный Леон.
— Правильно! — ответил немного успокоившийся Мигель. — Как я сам не сообразил? — и он вынул из кармана смятое письмо, которое добиралось до Саламанки почти два месяца.
Дорогой брат Мигель! Когда ты получишь это письмо, попутные ветры будут нести нашу каравеллу на юг, к Канарским островам. Тебя поразит моя весть, но, скажу по чести, я сам до сих пор не могу прийти в себя. Завтра, то есть 3 августа, мы отплываем от гавани Палос в великое плавание. Мы — это дон Кристобаль, наш адмирал, и весь его экипаж… Но послушай все по порядку, брат мой, хотя и кратко, я постараюсь изложить тебе события последних дней. Как ты знаешь, перед самым рождеством прошлого года произошла встреча дона Кристобаля с королевой в лагере Санта-Фе близ осажденной Гранады. Но эта встреча не принесла счастья нашему другу и родственнику, ибо война с маврами еще не была окончена. Тогда дону Кристобалю показалось, что дело его зашло в тупик, и он решил уехать к своему брату во Францию. Дон Кристобаль простился с женой, с маленьким Эрнандо и с нами и поехал за старшим сыном Диего в монастырь Ла-Робида. И там приор дон Хуан Перес уговорил его еще раз попытать счастья у королевы. Вторая встреча дона Кристобаля с королями состоялась в январе 1492 года, вскоре после взятия Гранады, также в лагере Санта-Фе. Но король был настроен против планов дона Кристобаля. И снова он уехал еще более огорченный, чем в первый раз; за свое долгое пребывание в Испании, говорил дон Кристобаль, он проглотил столько обид и оскорблений, что с него хватит! И он оседлал мула, сложил во вьюки карты и инструменты и, сопровождаемый своим верным другом доном Хуаном Пересом, направился в Севилью, чтобы там сесть на корабль, отплывающий во Францию.
Но так случилось, что в тот же день королеву посетил Луис де Сантанхель, хранитель королевской казны. Он убеждал ее высочество принять условия дона Колона. Говорят, казначей сказал королеве, что экспедиция будет стоить не более, чем неделя развлечений ее супруга короля. А выгоды, которые принесет Испании в случае успеха экспедиция, не только покроют расходы, но и послужат славе и богатству короны. И этот Сантанхель столь искусно убеждал королеву, что она послала гонца, который перехватил дона Кристобаля на мосту Пинос за две лиги от Гранады!
17 апреля король и королева утвердили проект договора с доном Колоном и обещали ему высокие титулы Адмирала[28] Океана-Моря и вице-короля новых земель в случае удачи. Говорят, что более, чем словесные убеждения, подействовали один миллион сто сорок тысяч мараведи, которые ссудили королеве в долг Сантанхель и богатый севильский купец Франсиско Пинело! Не закладывать же было королеве свои фамильные драгоценности, ибо иных средств у испанской короны сейчас нет!
Снаряжали нашу флотилию в Палосе, и состоит она из трех отличных быстроходных каравелл, которые называются „Санта-Мария“, „Нинья“ и „Пинта“. Капитанами каравелл будут сам адмирал и братья Пинсоны, искусные моряки, которые происходят из старинной семьи мореходов. Всего в нашем экипаже 90 человек. Я назначен маршалом флотилии[29], Эсковедо — нотариусом, Сеговия — контролером. Есть у нас в экипаже один тип, стяжавший в Кордове печальную славу распутника и пьяницы. Это Гутьеррес, королевский лакей, примазавшийся к флотилии в качестве бомбардира. Доставит он нам хлопот, предвижу!
Брат мой, Мигель! Сегодня вечером мы покаялись в наших грехах, получили отпущение и причастились в церкви святого Георгия, покровителя Генуи, родины нашего адмирала. Только что юнга зажег на нактаузе[30] лампу и прозвучала вечерняя молитва моряков:
Прощай, дорогой Мигель! Теперь ты должен взять на себя заботу о семье, ибо отец наш стар и немощен. Дон Кристобаль просил обнять тебя и передать, чтобы ты не забывал тех слов, которые он сказал при вашем последнем свидании.
Когда Мигель кончил читать, Бартоломе воскликнул:
— О Мигель! Чего бы только я не отдал, чтобы быть на одной из этих каравелл с твоим братом и Адмиралом!
Мигель молча обнял друга.
— Это только первое плавание, друзья, — сказал он немного погодя. — Кто знает? Может, нам и придется вместе бороздить океан. Я убежден, что дона Кристобаля ждут великие открытия! А теперь и мне надо думать о пути.
— Как, — спросил Леон, — ты хочешь покинуть университет?
— Ты же слышал, что пишет мне Диего, — печально, но твердо ответил Мигель. — Отец стар и болен, жена брата с малолетними детьми, жена дона Кристобаля с маленьким Эрнандо и пасынком Диего. Они нуждаются во мне. Я могу уже получить степень бакалавра медицинских наук и работать лекарским помощником или вычерчивать карты. Это даст мне сейчас необходимый заработок, чтобы мы могли жить в достатке. А потом пригодится, когда я пойду служить к Адмиралу!
Друзья не узнавали Мигеля, насмешливого, немного легкомысленного «мотылька», как его называл Леон. Он словно возмужал за этот день.
— Вот и у тебя кончилась юность, Мигель, — проговорил Бартоломе. — И ты стал мужчиной. Помните, мы читали стихи римского поэта Валерия Катулла:
Ты прав. Тебе надо ехать в Кордову, к семье. Но ты должен продолжать учиться, чтобы потом заменить брата в следующих великих плаваниях!
Вскоре Мигель уехал. Его провожали с сожалениями и преподаватели, и студенты университета, так как все любили этого остроумного, общительного юношу.
На прощанье Бартоломе сказал Мигелю:
— Я верю, что наши пути еще сойдутся. Но где бы и когда бы мы ни встретились, я знаю, Мигель, что дни светлой юности, проведенные здесь, в Саламанке, мы никогда не забудем.
Последняя ночь на Эспаньоле
Сребро и злато — ныне бог для вас;
И даже те, кто молится кумиру,
Чтят одного, вы чтите сто зараз.
Еще Испания не знала, что плавание Кристобаля Колона завершилось открытием неведомых земель, одна из которых была названа Эспаньолой[31] то есть маленькой Испанией.
…Поздно вечером 1 января 1493 года, накануне отплытия каравеллы «Нинья» на родину, Кристобаль Колон долго беседовал с комендантом форта Навидад, только что построенном на Эспаньоле.
— Брат мой, — говорил Колон, — не скрою от тебя, что отплываю с неспокойным сердцем!
Диего де Арана, двоюродный брат жены Колона, молодой и пылкий, от души преданный ему, был удивлен:
— Но почему, дорогой сеньор? Форт укреплен хорошо. Король Гуаканагари и его туземцы настроены по отношению к нам весьма дружелюбно. А что касается наших колонистов, то они горят желанием остаться на острове!
— Слишком уж горячи в своем желании остаться на Эспаньоле! — угрюмо возразил Колон. — Я хорошо знаю испанцев: бесстрашие у них идет рука об руку с жадностью! Индейцы простодушны как дети, а испанцы, повторяю тебе, да простит меня Иисус, жадны и ненасытны. Я сам видел, как индейцы за наконечник агухеты[32], осколок стекла, черепок от разбитой чашки или иные никчемные вещи давали испанцам все, чего только те желали! Но даже не давая ничего, испанцы стремились захватить все! Я запрещаю подобное, Диего. Ты должен обещать мне, брат мой, что будешь строго следить за тем, чтобы, скупая у туземцев золото, испанцы не обижали их. Я оставляю тебе в помощь нотариуса Эсковедо и королевского постельничего Гутьерреса. Они хорошие христиане и достойные люди.
Диего вспомнил, какую недобрую славу пьяницы и картежника имел в Кордове «достойный христианин» Гутьеррес, но, не желая огорчать дона Кристобаля, ответил:
— Я обещаю, сеньор, выполнять все, о чем вы говорите!
— Ты знаешь, Диего, — продолжал дон Кристобаль, — гибель «Санта-Марии» на камнях — это перст божий!
— Не могу понять, сеньор, как «Санта-Мария» села на мель? Ведь в воскресенье мы проверили на добрых три лиги весь берег и все мели к востоку от Святого Мыса! Мы отлично видели, в каких местах можно было свободно пройти!
— Когда мы плыли при малом ветре от моря Святого Фомы к Святому Мысу, я решил пойти лечь спать, ибо накануне провел два дня и ночь без сна. Но пожелал наш господь, чтобы в полночь, когда море было спокойно, как вода в чаше, все моряки, и даже рулевой, и сам маэстре[33], ушли спать.
— А кто же был у руля, сеньор?
— А руль эти бездельники, да простит меня святой Фернандо, доверили, несмотря на запрещение, мальчишке — юнге! И вот корабль, увлекаемый течением, пошел на камни… Вдруг юнга услышал шум прибоя и увидел камни! Он закричал, я сразу же выбежал на палубу, но каравелла уже села на мель. Остальное ты знаешь.
— Но ведь «Нинья» была меньше чем в половине лиги от нас!
— Ах, Диего, — вздохнул дон Кристобаль, — во всем этом, я повторяю, перст божий! Но ты не рассказал мне, как принял тебя и Гутьерреса король Гуаканагари. Присланные им люди работали весьма ловко и быстро разгрузили каравеллу и все снятое с корабля сберегли в целости и сохранности!
— Я до сей поры, дорогой сеньор, не могу забыть, какие горькие слезы проливал здешний король в знак своего сочувствия! — улыбнулся Диего.
— Не смейся, Диего; настолько любвеобильны и бескорыстны туземцы, что в целом свете не найдется лучших людей! И хотя они не христиане, но любят ближних, как самих себя! И как честны — ведь ничто, ни единая мелочь, ни один гвоздь, не пропали при разгрузке каравеллы! Нет, нет, Диего, великое участие и рвение проявили и король, и его родичи, и все подданные!
На палубе каравеллы пробили склянки. Моряки собирались спать. Вахтенный тихонько напевал любимую капитаном старинную песню:
Темная тропическая ночь спустилась над островом. Волны тихо набегали на берег…
— Я не сомневаюсь, дорогой Диего, что нашел путь в Азию. Мы должны утвердиться здесь, обратить туземцев в христианство и заставить их делать все, что нам надобно. Ведь они так сговорчивы и покорны! У меня сейчас довольно золота в руках, чтобы убедить тех, кто будет говорить, что будто мое предприятие безумно. И я надеюсь, с помощью всевышнего, — и дон Кристобаль поцеловал золотой крест, висевший у него на груди, — вернуться снова сюда.
Настало второе утро нового, 1493 года. На каравелле «Нинья» все было готово к отплытию. Ждали лишь короля и его родичей, чтобы торжественным обедом отметить расставание.
Гутьеррес, недавно побывавший на берегу, захлебываясь от восторга, рассказывал Колону:
— Просто диву даешься, сеньор Колон, глядя на то золото, что мы успели выменять у туземцев. Можно сказать, за ничто, ибо они твердят, будто это сущие пустяки по сравнению с тем, что они нам притащат в течение ближайшего месяца!
— Но я прошу вас вести строгий учет тому золоту, что вы получаете от туземцев. Вы и дон Эсковедо отвечаете перед королевской казной!
— Король Гуаканагари заверил меня, — сказал Эсковедо, — что он даст столько золота, сколько мы пожелаем. Только пусть дадут ему срок переправить это золото из места, что они называют Сибао!
После обеда на «Нинье» король Гуаканагари пригласил Колона к себе на берег, где принял его с большим почетом и дружелюбием. «Туземные короли полны такого достоинства, — рассказывал потом Колон, — что даже испанским королям доставило бы удовольствие поглядеть, как ведут себя эти люди…»
3 января море было неспокойно, и дон Кристобаль решил «с божьей помощью» отправиться в путь завтра. Накануне отплытия он велел созвать остающихся на острове тридцать девять испанцев и обратился к ним с речью:
— Страдания и скорбь, мучившие меня после гибели нашей каравеллы, утихли, ибо, если господь бог назначил нам претерпеть кораблекрушение, то это только для того, чтобы построить здесь крепость. Если бы не гибель «Санта-Марии», я не мог бы оставить вам столько исправной одежды, снаряжения для крепости и продовольствия на целый год. От имени их высочеств, испанских государей, прошу вас повиноваться своему начальнику дону Диего де Арана и его помощникам — дону де Эсковедо и дону Гутьерресу. Прошу и приказываю почитать и уважать здешнего короля — сеньора Гуаканагари — и его касиков, не причинять ни одному индейцу, ни одной индианке притеснений и обид, не брать у них ничего вопреки их желаниям. Помните также, что вы должны держаться все вместе и не углубляться внутрь страны. Как истинные христиане, запаситесь терпением и мужеством и ждите моего возвращения. Когда выпадет благоприятное время, вам надлежит просить здешнего короля отправиться с вами в путь туда, где родится золото, и набрать его путем честного торга, чтобы я нашел по своему возвращению как можно больше золота!
На восходе солнца 4 января дон Кристобаль приказал поднять якоря «Ниньи» и при слабом попутном ветре направился на северо-запад, чтобы выйти из полосы мелей в открытое море. С берега донеслось два выстрела. Комендант форта Навидад посылал прощальный привет землякам.
Опасения Колона были не напрасны. Как только он покинул остров, среди испанцев начались раздоры из-за золота и женщин-индианок. Это привело к ссорам и дракам. «Достойные христиане» Гутьеррес и Эсковедо закололи кинжалом корабельного плотника Хакоме, а затем с большим отрядом испанцев ушли в горы завоевывать Магуану, которая славилась золотыми рудниками. Касик Магуаны, воинственный и смелый Коанабо, оказал сопротивление испанцам. Произошла ожесточенная схватка, и все испанцы были убиты. Спустя много дней Коанабо, опасаясь второго набега, сам явился в форт Навидад. Там оставались комендант Арана и несколько преданных ему людей. Коанабо ночью напал на форт, поджег его стены и дома, где жили испанцы. Дружественный касик Гуаканагари, желая защитить испанцев, вышел на бой с Коанабо и был тяжело ранен. Диего Арана и его товарищам удалось скрыться из форта, но, спасаясь бегством на лодках, они все утонули в море…
Такова была печальная судьба первой колонии испанцев на новооткрытых землях. Об этом трагическом событии Колон узнал лишь год спустя, во время второй экспедиции.
Открыватель Нового Света
A Castilla у a Lèon
Mundo nuevo diò Colòn[34]
Как всегда по утрам, досточтимый дон Педро Мартир Д’Ангьерра, ученый королевский хронист, — итальянец родом, но много лет живущий при кастильском дворе, следуя привычке ежедневно писать письма или наблюдения, писал сегодня старинному другу графу Тендилье, недавно назначенному королями губернатором Гранады:
Дорогой граф, послушайте новость. Помните лигурийца Колона, которому государи наши поручили отыскать западных антиподов[35] в другом полушарии? Вы не могли его забыть, потому что сами принимали участие в этом деле, которое без вашего совета, думаю, не состоялось бы… Теперь он возвратился жив-здоров и рассказывает чудеса о своем путешествии и обо всем, что видел в открытых им странах. Привез он с собой золото, хлопчатую бумагу и перец, еще более пряный, чем кавказский. Все это, он говорит, земля там производит сама собой, равно как и дерево, дающее пурпурную краску. Он рассказывает, что, проплыв от Кадиса пять тысяч миль, он открыл разные острова и всех их занял от имени наших государей. По его словам, острова эти заселены людьми особой породы, живущими в диком состоянии, но счастливо… Они живут словно в том золотом веке, о котором так много говорили старинные писатели, когда люди жили просто и целомудренно, без насильственных законов, без распрей, судей и судов, следуя лишь зову природы…»
Дон Педро положил перо и задумался. События недавних дней развернулись у него перед глазами…
15 марта каравелла «Нинья», имя которой не забудет история, встала на якорь в гавани Рио-Сальто, у Палоса. Двухсотдвадцатичетырехдневное великое заокеанское плавание окончено…
Две недели прожил Колон во францисканском монастыре Ла-Робида у своего старого друга приора Хуана Переса. Исполняя обет, данный в плавании, Колон отслужил мессы в церкви Санта-Мария в Уэльве и в церкви Санта-Клары в Могере, близ Севильи.
Воскресенье 7 апреля, день святой пасхи, был для Колона днем величайшего торжества. Он получил письмо от испанских королей, которое начиналось так:
«Дону Кристобалю Колону, нашему Адмиралу Океана-Моря, вице-королю и губернатору Островов, которые он открыл в Индии…»
Это письмо было ответом на его официальный доклад, посланный еще из Лиссабона, по пути в Испанию. Из Севильи Адмирал направился в Барселону, где в то время находился королевский двор.
Улицы и площади Барселоны были запружены восторженной толпой. На балконах, даже на крышах домов — везде были люди, которые приветствовали Адмирала и его спутников громкими криками и овациями.
Королева Исабела приказала устроить прием в самом большом зале дворца Алькасара. Через окна толпы барселонцев могли видеть торжественный прием, который происходил в зале дворца. Этот огромный зал с его белыми мраморными колоннами был поистине достойной рамой для той великолепной картины, которую представляло собой шествие Адмирала.
…Дон Педро улыбнулся: как истый генуэзец, Колон любил театральную пышность. И действительно, его появление во дворце произвело потрясающий эффект!
Высоко подняв седую голову, в богатом наряде, вошел в зал Адмирал Океана-Моря. За ним следовали моряки, слуги и шесть индейцев, украшенных золотом и яркими перьями. Одни слуги несли на длинных шестах клетки с пестрыми крикливыми попугаями, другие — тюки и корзины с редкостными заморскими плодами и растениями. Среди них были золотые зерна маиса — чудесной «индейской пшеницы».
Диковины Индии вызвали необычный интерес у королей и придворных.
Поделиться книгой: