Помоги проекту - поделись книгой:
— Она любит вас, сын мой! — сказал каноник.
— Мы оба еще так молоды, падре. И мне кажется, еще рано говорить о нашем чувстве. Но оскорблять ее я никому не позволю!
— А каков второй поступок вашего противника, сын мой?
— Он несправедливо ударил при мне своего слугу, человека низкого происхождения, который не мог сам защитить себя.
— И вы защитили его?
— Да, я вырвал плетку из рук негодяя и сломал ее.
— И он покорился вам?
— Нет, — Бартоломе снова опустил голову. — Слугу избили до смерти, и он погиб.
— А как вы узнали об этом?
— Он бросил мне это в лицо перед поединком!
Каноник помолчал, а затем сказал:
— В жизни каждого из нас наступает день и час, когда человек становится собственным судьей. Но вы видите, сын мой, как опасно и вредно брать на себя роль судьи другого человека. Слугу вы не спасли, а душу свою чуть не погубили гордыней и злобой.
Бартоломе понимал, что поступил как мальчишка, но все же чувствовал, что, если бы пришлось ему еще раз видеть, как истязают человека, он не смог бы остаться равнодушным.
— Ну, а девушка, сын мой?
— Падре, я не понимаю вас.
— Вы, как честный человек, после всего, что произошло, то есть после поединка, вы должны поговорить со своим отцом, а затем с отцом девушки.
— Да, падре.
— Честь ее в ваших руках, вы смутили ее душу, сын мой. Любовь сама по себе не грех, но может рождать грешные мысли и поступки.
— Падре, если бы видели Беатриче, вы бы не произнесли слово «грех»! Это сама небесная чистота!
— Тем более, сын мой, эту чистоту надо сохранить и беречь. Вы должны мне обещать, что перестанете бывать в семействе художника, пока не поговорите со своим отцом.
— Да, падре.
— Вы должны помнить, что тот, у кого чистое сердце и чистые помыслы, тот, кто при мысли о прошлом не может ни в чем себя упрекнуть, тот всегда найдет счастье. Вы скоро поедете на каникулы в Севилью. Откройтесь своему отцу. Ничего не может быть хуже лжи и недоверия. Я не буду накладывать на вас никакого покаяния, ибо верю вашим чистым помыслам.
Первая утрата
О горькое и страшное виденье!
Ужель и впрямь ушла в небытие
Лучистая душа, в ком все мое
Пристанище, и радость, и мученье?
Судья дон Франсиско де Лас-Касас любил своего сына и гордился им. Лицо Бартоломе, тонкое и одухотворенное, напоминало ему лицо доньи Беатрис, так рано покинувшей их. А характер… он узнавал в нем себя, а кому не приятно видеть свои лучшие черты, воплощенные в детях? «Бартоломе — истый кастилец, — думал отец, — горячий и честный, смелый и гордый. Нет в нем только честолюбия. Но это придет потом. Он еще молод и слишком увлечен науками, чтобы думать о будущем. О будущем позаботится отец».
— Я доволен тобой, Бартоломе, — говорил дон Франсиско. — Вернувшись из Гранады, я посетил в Толедо его преосвященство архиепископа де Мендоса. По сведениям, полученным из Саламанки, ты отлично преуспеваешь в науках, особенно в римском праве. Ты меня радуешь!
— Вы слишком добры ко мне, сеньор! — смутился от похвал отца Бартоломе. — А что же мне делать сейчас, если не учиться? Вы, и дядя, и другие рыцари завоевали Гранаду и изгнали неверных. Теперь нам, молодым испанцам, ничего более не остается, как сделаться книжными червями. Военные подвиги в Кастилии уже не нужны. Мой приятель, Леон Бернальдес, говорит, что после изгнания мавров толедские клинки заржавеют от безделья. Но я не сожалею об этом. Войны — великое бедствие для страны, приносящие смерть, горе и нужду. И пусть лучше заржавеют наши мечи, чем будут пролиты потоки крови!
— Я вижу, ты забываешь, что ты — сын солдата и, следовательно, сам солдат! Боюсь, что ученые профессора в Саламанке сделали тебя слишком мягкосердечным. Но ты еще молод, а поэтому смело можешь руководствоваться словами Лукреция:
А мы, старые солдаты Кастилии, — и дон Франсиско погладил рукой свою длинную шпагу с чеканными украшениями на эфесе, — мы будем оберегать наших сыновей, пока они атакуют утесы и выси знаний!
— Дорогой сеньор, — несмело начал Бартоломе, — помните, в прошлый мой приезд на каникулы в Севилью я рассказывал вам о знаменитом художнике мессере Джованни Конти из Флоренции, который пишет фрески в соборе Сан-Стефано в Саламанке?
Дон Франсиско кивнул головой.
— Так вот, — продолжал сын, — у мессера Джованни есть дочь, ее зовут Беатриче. Она очень умная и добронравная девушка. И очень образованная для своего возраста. Она знает латынь, греческий язык, поет и играет на лютне. Мессер Джованни тоже очень образованный человек, ученик великого флорентийского художника Донателло. Вот портрет Беатриче, сделанный ее отцом. Посмотрите, как она прекрасна!
Дон Франсиско внимательно посмотрел на медальон: «Девушка прелестна! У мальчика недурной вкус».
Бартоломе со страхом и надеждой ждал, что скажет отец.
— Ну что же! — улыбнулся дон Франсиско. — Он, видимо, неплохой художник, этот Конти. А дочь его очень хороша собой!
— Но, сеньор… Ведь я сказал вам… я просил… — и, наконец решившись, Бартоломе воскликнул: — Я люблю Беатриче и прошу вас разрешить мне на ней жениться! Не сейчас, конечно, мы еще оба очень молоды, но потом, когда я кончу университет. Я буду так счастлив с Беатриче!
Дон Франсиско с усмешкой смотрел на взволнованного сына. Какой он еще мальчик! Увлечение красивой итальянкой, такое естественное в его возрасте, принимает за любовь. Хочет связать себя браком с дочерью какого-то художника.
— Я верю тебе, что ты страстно влюблен в девушку, но, вероятно, совсем не обязательно для твоего счастья на ней жениться…
— Благодарите бога, сеньор, что вы мой отец! — задыхаясь от гнева, вскричал Бартоломе. — Иначе… — и он схватился за кинжал.
— Ну, ну, не надо так горячиться! — спокойно сказал дон Франсиско. — Я уверен, что, обдумав все на досуге, ты согласишься со мной. Я не хотел обидеть прелестную Беатриче, ибо, судя по портрету, она действительно красавица. Но посуди сам, сын мой, как мы можем ввести в нашу семью этого полунищего художника весьма сомнительного происхождения?
— Я собираюсь жениться на Беатриче, а не на ее отце!
— Да, но, беря в дом жену, ты берешь и ее родных. И довольно, Бартоломе, — властно остановил сына дон Франсиско. — Довольно! Возвращайся в Саламанку, пусть ничто не отвлекает тебя от изучения наук. А когда придет время, мы подумаем и о твоей женитьбе.
С этими словами дон Лас-Касас вышел из комнаты сына.
Глазами, полными слез, смотрел Бартоломе на портрет Беатриче. Ее милое лицо сквозь слезы казалось зыбким и туманным. Если и не суждено ему будет назвать Беатриче своей женой, то никакая другая девушка… Он никогда не женится. Он всегда останется верен ей, как великий поэт, флорентиец Петрарка, своей Лауре:
Стихи Петрарки вернули покой и надежду его смятенной душе. Быть может, смягчится сердце отца и он согласится на их брак. Впереди еще несколько лет. Беатриче любит его и будет ждать. А сейчас — скорей обратно в Саламанку!
Бартоломе едва дождался окончания лекции. Ему показался особенно длинным и тяжелым этот день, первый день в Саламанке после возвращения из Севильи.
Когда Леон и Мигель хотели расспросить его о недавнем гранадском сражении, он нетерпеливо махнул им рукой и поспешно скрылся в узкой улочке, ведущей в город.
Быстро темнело. Прохожих было уже мало. Изредка слышались гулкие шаги ночных стражников по булыжной мостовой. Они несли на длинных шестах большие факелы, пламя которых колебалось на ветру.
— Эгей, сеньор студент, берегите свой плащ! — крикнул Бартоломе один из стражников.
По вечерам в Саламанке ходить небезопасно. Дерзкие пикаро — бродяги и мошенники, любители легкой наживы, — нередко в темных улицах срывали с прохожих плащи. Но Бартоломе не боялся пикаро. Он один из самых ловких фехтовальщиков среди студентов, да и силой его бог не обидел!
Мессер Джованни, как только начинает темнеть, заканчивает работу в соборе и спешит домой. Беатриче ждет его у окна или на маленьком балкончике, увитом дикими розами. Правда, сейчас уже облетели алые цветы. С гор дует устойчивый северный ветер, приносящий с собой непогоду. Вероятно, Беатриче сидит у окна, читает, вышивает или перебирает потихоньку струны свой лютни. И посматривает в узкое темное окно. Ведь ждет она не только отца… Старая служанка уже зажгла огонь в светильнике из венецианского стекла. Мягкий розоватый свет разлит по комнате.
Бартоломе подошел к дому мессера Джованни. Но почему темно в окнах? Быть может, художник задержался в соборе, а Беатриче больна? И служанка не догадалась зажечь свет в большой комнате?
Нетерпеливой рукой стучит Бартоломе в знакомую дверь. Тишина. Только поскрипывают от ветра полуоткрытые деревянные ставни. Бартоломе стучит сильнее. Никто не отвечает. Не слышно лая любимицы Беатриче, легавой собаки Гюльзы, которую Бартоломе подарил ей в прошлом году ко дню рождения. Какое-то неясное, но тревожное предчувствие охватывает юношу. Он начинает беспрерывно стучать в дверь, рискуя разбудить всех соседей. И действительно, в соседнем доме открывается окно и появляется голова толстого булочника Гаспаро. В руке у него свеча, неверный желтый огонек которой вот-вот задует ветер.
— Здравствуйте, сеньор студент! — говорит булочник, узнав Бартоломе. — Вы уже вернулись из Севильи? В добром ли здравии находится ваш высокочтимый батюшка дон де Лас-Касас?
— Да, да, мой славный Гаспаро. Но скажите мне, что случилось у мессера Джованни? Почему дом молчит как могила? Живы ли они, здоровы?
— Мессер Джованни? — переспрашивает булочник. — Сейчас я выйду к вам, сеньор студент, и все объясню.
Булочник спускается вниз. Он с удивлением смотрит на бледное, взволнованное лицо Бартоломе:
— Но разве сеньор студент не знает, что мессер Джованни уехал?
— Уехал? Но куда?
— Не знаю куда, сеньор, но их давно уже нет. Старая служанка говорила моей жене, что как будто бы на родину, в Италию.
— Позовите вашу жену, дорогой Гаспаро, умоляю вас…
Выходит жена булочника. В противоположность своему добродушному толстяку мужу, это худая, желтая как лимон женщина, которая вечно ворчит. Но сейчас она с жалостью смотрит на Бартоломе. Она давно догадалась, что этот молодой знатный сеньор неравнодушен к красивой дочке итальянца, их соседа.
— Сеньор, — мягко говорит жена булочника, — они уехали в большой поспешности. Вскоре после вашего отъезда на каникулы в Севилью. Вот и ключи у меня.
Бартоломе умоляюще смотрит на женщину:
— Донья Касильда, прошу вас, откройте мне дом мессера Джованни. Может быть, там есть какое-либо объяснение столь поспешного и неожиданного отъезда.
Донья Касильда давно поняла юношу. Он думает найти в доме письмо. Накинув теплую мантилью, жена булочника выходит на улицу. Отпирает дверь. Бартоломе, сдерживая от волнения дыхание, входит в знакомый дом. За ним идет донья Касильда. В руках у нее свеча, слабый колеблющийся свет которой озаряет комнаты. Да, отъезд был действительно поспешным. Старая мебель, осколки битой посуды… Бартоломе с тоской и надеждой смотрит на узкое окно с цветными стеклами: около него еще так недавно сидела Беатриче. Может быть, на окне или на спинке стула она забыла для него свои коралловые четки?.. Нет, она не могла не оставить ему хоть несколько строк!
Словно угадывая его мысли, жена булочника говорит:
— Письма донья Беатриче не оставила вам, сеньор! Служанка сказала мне, что отец запретил ей писать. Донья Беатриче не захотела ослушаться отца, но вместо письма просила меня передать вам эту книгу, — и донья Касильда достала из стенного шкафа книгу в коричневом кожаном переплете.
— Ведь это ее Петрарка! — воскликнул Бартоломе. Забыв о жене булочника, он стал лихорадочно листать страницы книги. Может быть, все же, невзирая на запрещение отца, Беатриче вложила туда несколько строк.
— Я пойду домой, сеньор, — сказала донья Касильда. — Свечу я оставлю вам. Потом, когда запрете дом, ключи положите у порога нашей двери. Храни вас пресвятая дева!
Хлопнула входная дверь. Бартоломе остался один. Он подошел ближе к свече. Снова и снова стал листать книгу. Увы, в ней ничего не было! Он с отчаянием уронил ее на пол. И вдруг… книга, падая, раскрылась на странице, которую часто читали. Он поднял книгу и узнал стихи. Он все понял: вот письмо Беатриче. Словами любимого поэта она сказала Бартоломе о своей любви, о верности, об отчаянии:
…Бартоломе медленно шел по ночным улицам Саламанки. Ни прохожих, ни факельщиков. Он не чувствовал резкого ветра, который рвал и скручивал его плащ. Он не слышал, как жаловались, скрипели и стонали деревья… Под камзолом он прятал маленькую книгу в коричневом переплете. Как острие кинжала, эта книга жгла его сердце. Он думал, что это и есть то «смертное мгновенье», после которого уже невозможны жизнь и надежда…
Тяжкие мысли о настоящем, воспоминания о недавнем прошлом не давали ему уснуть всю ночь. Где ты, Беатриче?
И в ответ звучали слова Петрарки из ее книги:
Пропасть Курция
Счастлива та земля, которая примет к себе такого мужа, неблагодарная, если отвергнет, несчастная, если его потеряет…
После внезапного отъезда Джованни Конти, отъезда, скорее похожего на бегство, Бартоломе понял, что ушла от него безмятежная юность. Когда-то, казалось, очень давно, хотя это было всего лишь три года назад, он прощался с детством, теперь он прощался с юностью. Первое страданье сердца сделало его мужчиной. Сумеет ли он, как следует мужчине, перенести свое горе? Хватит ли у него сил? Сраженный и растерянный, Бартоломе не знал. Говорить с друзьями о своей утрате он не мог. Но куда пойти, где облегчить горе признанием и слезами?
Дон Висенте… Он поймет своего любимого ученика, как понимал все движения его души. Он не откажет ему в сочувствии, которое так необходимо страждущему.
И в то же утро, пропустив лекцию по математике, Бартоломе направился к ректору. Тот был нездоров и принял Бартоломе в своей спальне. Правда, старик не лежал в постели, а полусидел в глубоком кресле и что-то читал, но Бартоломе поразил его болезненный и усталый вид.
— Что скажешь, мой друг? — спросил его ректор. — Ты бледен, у тебя красные глаза. Здоров ли ты? Болезнь — это удел стариков. И не пристало болеть таким, как ты.
— Я здоров, сеньор. Но, если вы больны, могу ли я утруждать вас своими заботами?
— Но раз ты пришел ко мне в столь неурочный час, следовательно, я нужен тебе. А разве можно отказать другу? Расскажи, что привело тебя ко мне, и мы вместе подумаем о твоей беде.
Взволнованно и страстно прозвучала скорбная исповедь Бартоломе.
— Нас разлучили, — закончил он свой рассказ. — Разлучили навсегда! И кто же? Наши отцы… Они оказались палачами своих собственных детей, убили их любовь!
— Я понимаю твои чувства, Бартоломе. Что может быть тяжелее и горестнее первого большого разочарования и первой утраты? Твоя утрата велика, ибо я вижу, что вами владела любовь истинная и высокая.
— Что делать мне, сеньор? Куда бежать, где искать Беатриче?
— Мужайся, Бартоломе! Ты ждешь от меня другого совета, но сейчас иного я не имею права тебе сказать. Разве для истинной любви существуют время и расстояние? Образ каждого из вас живет в ваших душах, и ничто не поколеблет этого. И у вас есть такие великие союзники, как молодость и надежда.
Бартоломе жадно ловил каждое слово учителя.
— Когда мне было немногим больше лет, чем тебе, — продолжал дон Висенте, — я пережил еще большее горе. Девушка, которую я любил пылко и нежно, по воле своего отца вышла замуж за другого. К страданиям утраты прибавились муки ревности, а это страшные муки, Бартоломе. Потом она умерла. Как видишь, я не женился. В трудные дни смятенья и тоски мне помог мой любимый философ Луций Сенека. Он говорит, что из всех бедствий наибольшее — потеря любимого человека. Но и в этом случае ты должен радоваться тому, что он все-таки был у тебя… И помни: большая часть того, что мы любим, остается с нами, хотя бы сами любимые и были отняты у нас судьбой…
Бартоломе со слезами воскликнул:
— Вы настоящий отец мой! Родной отец погубил меня, приговорив к жизни более страшной, чем смерть!
— Не обвиняй родителей, это великий грех. Я убежден, что, даже невольно причинив тебе горе, твой отец думал о твоем благе. Также и отец Беатриче. Объяснение столь неожиданного отъезда я вижу в том, что мессер Конти понимал невозможность вашего брака и хотел уберечь свою дочь от еще горших переживаний.
Поделиться книгой: