Помоги проекту - поделись книгой:
Вне себя от ярости Гусман обернулся к Бартоломе:
— Кто вы такой, Лас-Касас, чтобы вмешиваться в мои дела и поучать меня? Мой слуга не нуждается в адвокатах. Я напишу это еще раз на его мерзкой роже, — и Роберто снова поднял плетку. Но в то же мгновенье плетка, выхваченная из его руки, лежала переломанная пополам на каменных плитах двора.
— Вы… вы ответите мне! — закричал Гусман. — Я покажу вам…
— Я также с удовольствием показал бы вам, Роберто Гусман, что ваша кровь такого же цвета, как и кровь вашего слуги! Но, увы, мне сейчас некогда! — и Бартоломе насмешливо поклонился взбешенному Гусману. — А теперь пойдем, Мигель, нас ждут!
По дороге в библиотеку Мигель укорял Бартоломе:
— Ты сошел с ума! Зачем ты вмешался в дела Гусмана? Ты же знаешь, этот индюк не стерпит и отомстит тебе! Неужели ты думаешь, что ректор похвалит тебя?
— Я знаю, Мигель, что поступил необдуманно, но знаю также, что иначе поступить не мог. Как, допустить, чтобы на моих глазах издевались над слабейшим? Молчать, когда избивают старика только потому, что он низкого происхождения и не может за себя постоять? Нет, нет, Роберто Гусмана давно пора было проучить, ты сам это знаешь.
— Ты наивен как дитя, Бартоломе! Я согласен, Гусман негодяй, но что же, ты думаешь, он испугается тебя?
— На это я не могу рассчитывать, но заставлю его по крайней мере понять, что не все таковы, как он. Пусть сдерживает свои кровожадные порывы. Люди в его глазах — скоты, а весь мир — его добыча!
Но Мигель неодобрительно качал головой. Он был славный, добрый юноша, но с детства познал жизнь более суровую, чем его друг. И хотя он любил Бартоломе и восхищался им, однако считал его наивным мечтателем.
В те дни, когда Бартоломе не бывал у мессера Джованни дома, он старался попасть на вечернюю мессу[23] в небольшую часовню Сан-Исидоро, которую посещала Беатриче со своей старой служанкой.
Бартоломе очень любил эту мессу. Было в ней что-то мечтательное и немного печальное. Звон колоколов таял в тихом вечернем воздухе. Таинственным казался полумрак в приделах часовни, где слегка колебались огоньки горящих свечей.
Беатриче в черной мантилье, закрывающей по испанскому обычаю почти все лицо. Тонкая белая рука держит маленький молитвенник… Бартоломе всегда вместе с Беатриче подходил к каменной чаше со святой водой. Он зачерпывал воду рукой и подносил ей. Беатриче слегка касалась пальцами его ладони. Этот короткий миг наполнял его сердце таким счастьем, что его хватало до следующей встречи.
Сегодня они тоже вместе вышли из часовни. Беатриче наклонила голову в знак прощанья, и Бартоломе остался один.
Он смотрел, как удаляется Беатриче, и про себя твердил стихи Данте:
Вдруг неожиданно рядом раздался язвительный голос:
— Посмотрите, Гаэтано, где проводит свои вечера наш скромник Лас-Касас. Клянусь святыми, вероятно, к нему неравнодушна эта черноглазая…
Бартоломе резко обернулся. Перед ним, в компании подвыпивших офицеров, стоял Роберто Гусман.
— Советую вам не продолжать, Гусман! — и Бартоломе угрожающе взглянул на него.
— Почему? Разве вы являетесь защитником всех красоток Саламанки?
Офицеров забавляла ссора между студентами.
— Ого, Роберто! — расхохотался один из них. — Оказывается, ваш приятель сильно заинтересован сеньорой, на которую вы намекнули!
— И я не ошибусь, — подхватил другой, — если скажу, что в его лице она имеет сильного покровителя!
— А вам лучше помолчать, сеньоры! — гневно вскричал Бартоломе в ответ на эти реплики.
— Интересно, как зовут красавицу? — все так же нагло продолжал Гусман. — Лаура, Кларисса или…
— Довольно, Роберто Гусман! — вскипел, не владея собой, Бартоломе. — Вы негодяй, и я не позволю больше говорить о сеньоре, имя которой вы недостойны произносить! Я вызываю вас!
…Поздно вечером Леон и Мигель побывали у Гусмана.
— Ну, что? — с волнением спросил Бартоломе, когда его друзья вернулись в коллегию.
— Ох, Бартоломе, в тебе, кажется, кровожадности не меньше, чем в Гусмане, — со вздохом заметил Леон. — Он тоже, как и ты, рвется в бой! Расскажи ему, Мигель, как принял нас этот чванный индюк.
— Если бы этикет не предписывал ему быть вежливым, — рассмеялся Мигель, — он с наслаждением тут же проткнул бы и нас обоих своей шпагой!
Но Бартоломе было не до смеха. Он ждал решения насчет поединка.
— Завтра в роще на берегу Тормеса, — продолжал Мигель, — вы оба сможете заняться этим полезным делом. А сейчас давайте спать, так как встреча назначена рано утром…
Они легли спать. Свечи были потушены, и вскоре послышалось мерное дыхание Леона, который засыпал, как всегда, первым.
— Я, конечно, уверен, что Бартоломе насадит надутого индюка на шпагу, как куропатку на вертел, так как фехтует гораздо лучше его… — раздался сонный голос Мигеля.
Но ему уже никто не ответил. Бартоломе уснул так же быстро, как и Леон.
Рано утром Бартоломе с друзьями направились к Тормесу. Каким чудесным было раннее апрельское утро! Солнце уже золотило верхушки деревьев, но легкий туман еще стоял над рекой.
По дороге Бартоломе рассказал друзьям, как пришлось ему однажды встретиться в фехтовальном зале с Роберто Гусманом.
Учитель фехтования, высокий и сухощавый, необыкновенно подвижной итальянец, считал Бартоломе одним из самых способных учеников. Но Бартоломе еще не скрещивал свою шпагу с Гусманом, тоже отличавшимся в этом благородном искусстве.
— Сеньоры, — сказал учитель, — я хочу сегодня показать вам несколько новых мулинэ[24] и прошу… — и он посмотрел на учеников, — ну вот хотя бы сеньоров де Лас-Касаса и де Гусмана. Они оба искусные фехтовальщики, хотя несколько разного темперамента. Прошу вас, сеньоры!
Занятие началось. Бартоломе был моложе своего противника, но его отличали хладнокровие и находчивость, столь необходимые при таких состязаниях. И хотя рука Роберто была сильнее, Бартоломе победил противника. Учитель похвалил Лас-Касаса и Гусмана и разобрал новые приемы.
Когда Роберто уходил, он бросил на Бартоломе блеснувший, как молния, взгляд. В нем была неприкрытая ненависть. Гусманы не терпят поражений.
— Да, он далеко не ангелочек, этот Гусман! — заметил Мигель. — Воображаю, что творили его предки на святой земле!
— И все-таки, — сказал Леон, — ненависть и злость — плохие помощники! Я убежден, что Бартоломе победит!
Друзья подошли к роще. Чистая, холодная вода Тормеса, кажется, лучше тебя нет на свете! Кто пил из Тормеса, никогда не забудет вкуса его воды.
На лужайке, окруженной невысокими дубками, еще никого не было. Друзья сели на поваленное грозой дерево.
— Знатный идальго дон де Гусман ждет свою карету! — насмешливо сказал Мигель. — А заднее колесо вдруг отлетело, как же быть?
Из-за поворота дороги показалась карета со знакомым гербом. Она остановилась недалеко от лужайки. Из кареты вышли Роберто и два его приятеля — офицеры саламанкского гарнизона.
…И вот Бартоломе стоит со шпагой в руке, а перед ним — Роберто.
— Я не могу отказать себе в удовольствии сообщить вам, Лас-Касас, что гнусный раб, за которого вы как-то изволили заступиться, получил свои сто плетей и издыхает сейчас в подвале на соломе!
Бартоломе вскипел: «Ты будешь отомщен, несчастный старик!» И Бартоломе сделал первый выпад…
Сверкающие клинки шпаг скрещивались и ударялись один о другой. Хладнокровие не изменяло Бартоломе, а Роберто в пылу боя становился все яростнее и горячее. Сначала он нападал, но защита Бартоломе, обдуманная и ловкая, разрушала его ожесточенные замыслы. Вдруг острие шпаги Роберто задело плечо Бартоломе и прорвало кожаный колет. На белой рубашке Бартоломе показалась кровь.
— Ага! — зарычал Роберто. — Я вижу твою кровь, презренный лицемер!
Укол его шпаги разбудил гнев Бартоломе. От защиты он перешел к наступлению. Как ураган обрушились его неотразимые удары на противника. Они следовали один за другим, все быстрее и быстрее. Роберто стал отступать, но удар шпаги в грудь настиг его почти врасплох. Роберто зашатался, шпага выпала из ослабевшей руки, и он свалился на траву.
Бартоломе, разгоряченный боем, выронил шпагу и закрыл лицо руками: неужели он убил человека?
Около Роберто хлопотали его друзья-офицеры. Осмотрев рану лежащего без чувств Роберто, один из них крикнул:
— Он жив, сеньоры! Шпага, к счастью, не задела легкого, и Гусман скоро поправится! Через три недели, даю слово офицера, он сможет снова драться, если захочет!
Гусмана перенесли в карету. На прощанье один из офицеров сказал:
— Советую вам не задерживаться здесь, сеньоры! Альгвасил[25] часто по утрам посещает это местечко!
Мигель разорвал рубашку Бартоломе и перевязал его рану.
— Тебе не трудно будет идти, Бартоломе? — озабоченно спросил Леон. — Может быть, зайдем в венту и ты выпьешь чего-нибудь подкрепляющего и отдохнешь?
— Нет, нет, Леон, рана — это пустое, — ответил Бартоломе. — Меня мучает совсем другое. Несчастный старик, забитый насмерть плетьми… Как допускает это милосердный бог?
Исповедь
Добродетель — оружие, которого никто не может отнять.
Рана, полученная на поединке, не очень беспокоила Бартоломе, и он продолжал посещать занятия. В университете о поединке известно не было. Роберто Гусман, как говорили, уехал на неопределенное время из Саламанки. Бартоломе попросил Леона пойти в собор Сан-Стефано и передать мессеру Джованни, что из-за необходимости готовиться к экзаменам Бартоломе не сможет в течение нескольких дней приходить на улицу Сан-Исидоро. Бартоломе боялся встречи с Беатриче. От нее он не мог бы скрыть правды о поединке. Он знал, что это причинит ей огорчение. Лучше несколько дней подождать, пока не заживет рана.
Леон давно догадывался о любви Бартоломе, хотя тот по свойственной ему сдержанности никогда не рассказывал об этом.
— Пойми, Мигель, — говорил другу Леон, — я уверен, что ничего хорошего не получится. Бартоломе ждут одни лишь бедствия. Разве позволят ему жениться на этой девушке?
— Глупости! — возражал Мигель. — Почему ты сразу говоришь о бедствиях и о женитьбе? Я не повеса, ты знаешь, но не думаю же я жениться на всех красивых девушках, которые мне нравятся! На Марчелле, дочери нашего привратника, или, скажем, на Лоренсе, племяннице капеллана, или, наконец, на Инессе! Мне весело с ними, а им — со мной! Но жениться, бог мой! Ведь мы для них — школяры! Кто же может смотреть на нас, как на будущих мужей? Никто об этом и не думает!
— Бартоломе — думает! Ты ведь знаешь его, Мигель. Он не такой, как все. Это разобьет его сердце, я знаю.
— Ты причитаешь, словно старая монашка! — рассердился Мигель. — Нам еще около четырех лет учиться в университете! Скольким еще Инессам за это время мы будем петь нежные серенады! Однако это никому не разобьет сердец!
— Ты легкокрылый мотылек, Мигель! — укоризненно сказал Леон. — А я говорю о Бартоломе…
— Леон, — и Мигель стал серьезным, — мне дорог Бартоломе не меньше, чем тебе, но поверь, нет оснований для беспокойства. Роберто Гусман уехал, поединков больше не будет, а любовь… что такое вообще любовь?
С чувством большого волнения направлялся Бартоломе на свою обычную исповедь. В течение последних недель его жизнь была потрясена столькими событиями. Столкновение с Гусманом, поединок, необходимость объяснения с Беатриче…
Духовником Бартоломе был каноник Пабло де Талавера, человек строгий и замкнутый. Студенты побаивались его и предпочитали исповедоваться у добродушного толстого капеллана университетской церкви падре Бенедикто. Но Бартоломе влекло к канонику. Под внешней замкнутостью он угадывал душу высокую и благородную.
Капелла — настоящий собор в миниатюре, со стрельчатыми арками, с дубовой резьбой до самого верха. Сейчас в капелле полутемно, сквозь цветные витражи слабо пробивался свет…
Каноник был один. Прочитав Confiteor[26], Бартоломе сразу заговорил о своем смятении:
— Падре, я виню себя в великом грехе злобы, толкнувшем меня на путь убийства.
Каноник хорошо знал Бартоломе и потому мягко спросил:
— Но ведь вы не убили, сын мой?
— Я не убил его, но был близок к этому. Я ранил его на поединке!
— Высказывал ли он тоже злобу, сын мой?
— Да, падре. Он очень злой и жестокий человек. Потому-то и я…
— Взяли на себя роль судьи?
— Нет, падре, — и Бартоломе покраснел. — Я не хотел ни судить, ни убивать его. Но я не совладал с собой при виде его низостей.
— Какие же низости допустил этот человек?
— Он оскорбил девушку!
— Эта девушка связана с вами узами кровного родства, сын мой?
Бартоломе смутился:
— Нет, но… это дочь одного знакомого художника.
— Продолжайте, сын мой.
— Я люблю эту девушку, — и он опустил голову. — Я люблю ее, но никогда не говорил ей.
— А как вы думаете, сын мой, она догадывается об этом?
— Я ничего не говорил ей о своей любви, — повторил Бартоломе, — но мне кажется, что и она…
Поделиться книгой: