Помоги проекту - поделись книгой:
— Ничего! К следующей пятнице я буду здоров. Принеси нам вина и еще чего-нибудь. Мы проголодались.
Но Беатриче уже несла на широком серебряном подносе бутылку вина, тарелку с пирожками и блюдо с вишнями.
— Ну, дочка, — сказал мессер Джованни, — налей моему молодому другу и мне этого доброго итальянского вина, и мы выпьем за наше знакомство! Хотя оно и произошло при печальных обстоятельствах, но, думаю, будет прочным и приятным!
— Это вишни из нашего сада, — с гордостью сказала Беатриче, — вот попробуйте, как они хороши!
Бартоломе выпил немного вина, но есть ничего не мог. Он сидел в кресле с высокой спинкой, а Беатриче пристроилась на маленькой скамеечке около отца.
— А ты знаешь, дочка, что сеньор Бартоломе спас меня также и от рук кровожадного врача, который готов был выпустить мою последнюю кровь?
И мессер Джованни с чисто итальянским юмором рассказал о напыщенном враче, изрекающем непонятные медицинские термины. Беатриче весело смеялась. А Бартоломе слышал только этот смех: «…когда смеется Беатриче, кажется, что звенят серебряные колокольчики…»
— О чем вы задумались, сеньор Бартоломе? — лукаво спросила Беатриче. — Уж не собираетесь ли вы после окончания университета стать тоже лекарем и ходить вот так? — и Беатриче, соскочив со скамеечки, завернулась в широкий отцовский плащ и взяла подушку, как сумку с медицинскими инструментами. Важно нахмурив белый гладкий лоб, она медленно прошлась по комнате. Это было так верно и так комично, что и отец, и Бартоломе рассмеялись, любуясь шаловливой девочкой.
— Она у меня совсем дитя, ведь ей нет и шестнадцати лет. А ранняя смерть матери оставила нас обоих сиротами…
— И у меня рано умерла мать, — сказал Бартоломе. — Ее звали так же, как и вас, Беатрис…
— У нас есть портрет матери, сделанный отцом за год до моего рождения… — и девушка принесла из соседней комнаты портрет молодой красавицы итальянки.
Бартоломе с восторгом смотрел на портрет. Ему казалось, что сама Беатриче ласково и немного загадочно улыбается ему с этого портрета. Он вспомнил вдруг мадонну из собора Сан-Стефано… Так вот на кого она была похожа!
— Пожалуй, я немного подремлю, а ты, дочка, покажи сеньору Бартоломе свои цветы.
— Нет, нет, сеньор Джованни, вам нужен покой, и я лучше уйду. Но, если вы позволите, я приду вас навестить!
— Завтра! — воскликнула Беатриче. — Приходите завтра, я покажу вам свои цветы и книги!
— Я обязательно приду!
…Бартоломе был молчалив весь день. Леон даже забеспокоился вечером:
— Здоров ли ты, Бартоломе? Ты ничего не ел за обедом! Не случился ли с тобой солнечный удар? Почему же ты молчишь?
— Нет, я здоров, Леон. Просто болит немного голова.
— Вот видишь! При солнечном ударе всегда болит голова и пропадает аппетит!
— Оставь его, Леон, — вмешался Мигель. — При солнечном ударе человек, как известно, делается красным как свекла, а наш Бартоломе бледен как редька. Просто он наглотался пыли и книжной премудрости в библиотеке коллегии Сан-Стефано! Не так ли?
Бартоломе промолчал, но счел более правильным кивнуть головой.
— Ну вот видишь, — торжествовал Мигель. — Я оказался прав. Недаром я изучаю медицину, ведь кормчему корабля надо уметь лечить своих моряков: а вдруг не окажется лекаря!
— Или его смоет волной, — смеясь, добавил Леон.
Друзья стали укладываться спать. Они, как всегда, быстро уснули. Но Бартоломе не спал: звенели серебряные колокольчики…
Беатриче
(продолжение)
В своих очах Любовь она хранит;
Блаженно все, на что она взирает;
Идет она — к ней всякий поспешает;
Приветит ли — в нем сердце задрожит.
………………………………………
Блажен, кому с ней встреча суждена.
На другой день вечером Бартоломе шел навестить мессера Джованни. Сославшись на неоконченные выписки из «Жизнеописания философов», Бартоломе простился с друзьями и еще до захода солнца стучался в двери серого дома на улице Сан-Исидоро. На порог вышла Беатриче:
— Я так и знала, что это вы, сеньор Бартоломе. Но тсс!.. У отца ночью был жар, и он только сейчас уснул. Мы не потревожим его, если вы будете идти по лестнице тихонько. У нас очень скрипят ступеньки.
Ступеньки, конечно, скрипели, но все же мессер Джованни не проснулся.
— Лихорадка уже прошла, — продолжала Беатриче. — Но бедный отец ночь провел очень плохо. Я тоже не спала, давала ему прохладительное питье и просто сидела рядом.
Бартоломе только сейчас заметил, что Беатриче была бледнее, чем вчера. Но лицо ее от этого казалось еще прекраснее.
— Может быть, мне лучше уйти? — сказал Бартоломе. — Ведь вы устали.
— Нет, нет! Он проснется и будет очень огорчен, если вы уйдете. А я совсем не устала, — улыбнулась Беатриче. — Хотите, я покажу вам свои книги?
Из стенного шкафа были извлечены книги Беатриче.
— Вот мой любимый Петрарка, вот Данте, вот новеллы Бокаччо… А вот басни Эзопа и стихи Вергилия.
— Да, но эти книги написаны по-итальянски, — сказал Бартоломе, перелистывая страницы Данте и Петрарки.
— А что же вы хотите, — удивилась Беатриче, — чтобы чудесные стихи Данте или Петрарки были написаны скучной и сухой латынью? О нет! Вот послушайте, как хорош, как звучен наш прекрасный тосканский язык!
И она прочла по-итальянски стихи Петрарки:
Незнакомый для Бартоломе язык прозвучал как мелодия неведомой, но пленительной песни…
— Это действительно прекрасно! Ни латынь, ни испанский язык не в состоянии передать всей красоты стихов. Дон Висенте, мой учитель, читал нам изречение Данте о переводе. Я запомнил его: «Пусть каждый знает, что ничто, заключенное, в целях гармонии, в музыкальные оковы стиха, не может быть переведено с одного языка на другой без нарушения всей его гармонии и прелести». Но я еще не знаю итальянского языка. Быть может, вы переведете?
Беатриче очень старательно начала переводить прочитанные стихи. Но, дойдя до слов «где был я взят в полон двух милых глаз», она внезапно смутилась, опустила глаза и прервала чтение. Бартоломе тоже, сам не зная почему, смутился. Оба замолчали…
Наконец Бартоломе несмело проговорил:
— Я очень хотел бы научиться итальянскому языку.
— Хотите, я научу вас? Это совсем не трудно! Гораздо легче вашей скучной латыни или мудреного греческого языка, — и Беатриче тихо засмеялась.
— Чему вы смеетесь, сеньора?
— Я вспомнила, как отец вздумал учить меня греческому языку. Он хотел, чтобы я умела читать ему вслух басни его любимого Эзопа.
Бартоломе с изумлением смотрел на Беатриче. Эта пятнадцатилетняя девочка знала латынь, ее учили греческому! Она свободно говорит о стихах Данте и баснях Эзопа… Бартоломе вспомнил свою сестру и ее подруг. Они были милые, воспитанные девушки, но какие книги читали, что знали? Молитвенник и рыцарские романы. Он как-то взял у сестры такой роман, но не смог дочитать и до середины, таким глупым он ему показался.
— О чем вы задумались, сеньор Бартоломе? Вы осуждаете меня за то, что я не осилила греческий язык? Но скажу вам по секрету, сам отец не очень хорошо знает грамматику, поэтому наши уроки ни к чему не привели! Так я и не прочла басен Эзопа в подлиннике!
— Если вы не возражаете, — осмелился Бартоломе, — я бы мог учить вас греческому языку, а вы меня — итальянскому.
— О да! — весело воскликнула Беатриче. — Пусть будет отцу подарок: в один прекрасный день я прочту ему по-гречески его любимую басню о Борее — боге северного ветра — и Солнце.
Бартоломе не знал этой басни Эзопа и попросил Беатриче пересказать ее.
— Борей и Солнце спорили, кто из них сильнее. Они решили признать победителем того из них, кто снимет одежду с путника. Борей начал сильно дуть; путник держался за одежду; Борей стал дуть еще сильнее. Тогда путник, страдая от холода еще больше, надел еще одну одежду. Борей наконец устал и передал путника Солнцу. Солнце сперва светило умеренно; когда же человек снял с себя лишние одежды, Солнце стало увеличивать жар, и наконец путник, не будучи в состоянии терпеть зной, разделся и пошел купаться в реке. Басня эта показывает, что часто убеждением можно сделать больше, чем насилием! — важно закончила Беатриче.
…Эту басню Бартоломе запомнил на всю жизнь. И нередко ему приходили на память ее последние слова, сказанные милым голосом Беатриче: «Убеждением можно сделать больше, чем насилием».
Незаметно наступили сумерки. Вошла старая служанка и зажгла светильник из тонкого венецианского стекла. Мягкий розоватый свет разлился по комнате.
— Беатриче! — позвал мессер Джованни.
— Иду, отец, иду!
Через несколько минут Беатриче вернулась, поддерживая отца. Бартоломе помог художнику сесть в кресло с высокой спинкой, обитой кордовской кожей.
— Вы навестили нас, мой друг! Я так благодарен вам за внимание. Надеюсь, что все мои неприятности ограничатся одной бессонной ночью. Вам говорила Беатриче, что лихорадка лишила меня сна, а я лишил сна мою дочку?
— Может быть, позвать врача, сеньор Джованни?
— Ох, нет! Мне почему-то кажется, что он жаждет моей крови. Нет, не надо! Служанка сварила настойку из трав, и мне стало легче. Жар прошел, и рука болит меньше. Но хватит о моей болезни. Я вижу, дочка, что ты показывала сеньору Бартоломе свои книги?
— Не только показывала книги, но и читала стихи! И знаешь, сеньор Бартоломе хочет учиться читать и говорить по-итальянски, так понравился ему Петрарка на нашем родном тосканском языке!
— Тосканский язык! — задумчиво произнес художник. — Вы не пожалеете, дорогой Бартоломе, когда постигнете всю красоту произведений Данте и Петрарки на нашем прекрасном языке. Тогда только ощущаешь все величие творения, когда видишь или слышишь подлинник. Когда я закончу фрески в соборе Сан-Стефано, мы поедем во Флоренцию. Мы пойдем с вами в собор Санта-Мария дель Фьоре и церковь Сан-Лоренцо — детище великого Брунеллески! Мы увидим во флорентийском соборе евангелиста Иоанна, пророков Иеремию и Аввакума бессмертного Донателло. Когда мы пойдем молиться в церковь дель Кармине, вы остановитесь перед «Чудом с динарием» и «Изгнанием из рая» изумляющего всех Мазаччо. Вы не сможете отойти от картины «Битва» моего дорогого учителя Паоло Учелло. О боже! Увижу ли я все это?
— Не надо! — обняла отца Беатриче. — Разве мы не счастливы с тобой здесь? Ты ведь сам не захотел после смерти моей матери остаться во Флоренции. Ты часто мне рассказывал, как тебе было тяжело там.
— Да, Флоренция без моей возлюбленной Франчески — пустыня и ад. Тринадцать лет назад я с малюткой Беатриче навсегда уехал в Испанию.
— Но ведь Испания стала вам не мачехой, а доброй матерью, сеньор? — спросил Бартоломе.
— Благодарение богу, мое трудолюбие и мои способности помогли завоевать здесь, в Саламанке, уважение и любовь. Мой скромный труд по украшению собора Сан-Стефано после моего соотечественника Николаса Флорентина будет моей сыновней благодарностью приютившей меня Испании.
С колокольни часовни Сан-Исидоро донеслось десять ударов.
— Простите, но мне надо уходить! У нас в коллегии закрывают главный вход в десять часов, а внутренние ворота — в одиннадцать. Время так незаметно летит, когда я у вас, мессер Джованни!
— Это приятно слышать! Приходите к нам без стеснения, я и Беатриче всегда вам рады, не так ли, дочка?
Беатриче скромно склонила голову. Бартоломе чувствовал, что в этом доме ему действительно рады.
— Спасибо, мессер Джованни! Я непременно приду. Ведь сеньора Беатриче не возьмет обратно своего согласия учить меня итальянскому языку?
— Так же, как и вы меня греческому! — шепнула на прощанье Беатриче.
Почти каждый день после занятий посещал Бартоломе серый дом на улице Сан-Исидоро. Его влекло туда неудержимо. Он любил все, что окружало Беатриче. Старый дом с маленьким балкончиком. Умного и доброго отца ее, мессера Джованни. Книги, цветы, лютню… Все, к чему прикасались руки Беатриче, стало дорого и близко ему. Даже скрипучие ступеньки лестницы, потому что по ним сбегали легкие ноги девушки. А Беатриче? Что было в ее сердце? Если верить мудрому Данте, то «всегда огонь благой любви зажжет другую, блеснув хоть в виде робкого следа…»
Уроки итальянского языка шли очень успешно: ведь учителем была сама Любовь! Не прошло и зимы, как Бартоломе уже читал в подлиннике Данте и Петрарку.
Бартоломе рассказал Леону и Мигелю о новом знакомстве. Однако о том, что у художника мессера Конти есть дочь, он умолчал. Друзья догадывались, что нечто другое, чем разговоры о фресках, влекут Бартоломе на улицу Сан-Исидоро. Но Бартоломе был сдержан и молчал, не спрашивали и они.
Иногда Бартоломе заходил в собор за мессером Джованни и они вместе направлялись домой. По дороге итальянец рассказывал Бартоломе о своей работе, о встречах с великими художниками. Он часто вспоминал своего учителя Паоло Учелло.
— Это был замечательный человек, — говорил мессер Джованни. — Я считаю его наиболее прекрасным и смелым умом после великого Джотто — отца итальянской живописи. Паоло ди Доно всегда искал.
— А почему его звали Учелло?
— Как ты знаешь, «учелло» по-итальянски «птица». Паоло очень любил изображать животных и птиц. Вот и назвал себя так. Он был сыном цирюльника; сначала работал золотых дел мастером, потом делал рисунки для витражей. И хотя Паоло прожил долгую жизнь, он оставил очень мало произведений, ибо все время страстно искал новые пути в живописи. Он был беден, что, впрочем, часто случается с истинными талантами, очень замкнут, почти нелюдим. Его жена и дочь говорили нам, что Паоло проводил все ночи напролет в мастерской в поисках законов перспективы, а когда жена звала его спать, отвечал ей: «О, какая приятная вещь — перспектива!»
Много интересного рассказывал мессер Джованни о другом своем учителе — скульпторе и художнике — великом Донателло. Он, как и Учелло, прожил более восьмидесяти лет, был также сыном ремесленника-ювелира и всю свою долгую жизнь был предан только искусству. Бескорыстие Донателло было поразительным. Он вешал на двери своей мастерской кошелек с деньгами, чтобы его друзья и ученики могли брать столько, сколько им нужно.
— Флоренция — родина гениев! — говорил мессер Джованни. — Какие имена, какие произведения подарила она миру!
То, что рассказывал мессер Джованни, чудесным образом переплеталось и дополняло беседы с ректором, горячим поклонником итальянского искусства.
Бартоломе мечтал о городе, где ступала нога великого Данте, где творили такие художники, как Донателло, Мазаччо, Брунеллески. Он мечтал о Флоренции, которую посетит когда-нибудь вместе с Беатриче.
Поединок
Здесь нужно, чтоб душа была тверда,
Здесь страх не должен подавать совета.
Среди студентов университета заметно выделялся Роберто де Гусман; всегда надменный и щегольски одетый, он был очень богат и жил на частной квартире. В университет он приезжал либо в карете, либо верхом на прекрасной гнедой андалузской лошади, в сопровождении слуги, который отводил лошадь домой. Гусмана часто видели в веселой компании офицеров саламанкского гарнизона, что весьма огорчало почтенного ректора, ибо он считал, что не пристало девятнадцатилетнему юноше проводить свой досуг в попойках и игре в кости и карты.
Роберто кичился своим знатным происхождением: ведь Гусманы были одной из самых древних аристократических фамилий Испании. Члены этого рода считали себя «братьями королей». Покойный отец Роберто — командор рыцарского ордена Калатравы — владел огромными земельными угодьями, которые перешли к сыну. Но, как известно, в университете стремились сглаживать сословные различия. А Роберто подчеркивал своим чванным видом, что он выше толпы. Студенты не любили Гусмана и за глаза называли его «черный индюк»: по кастильской моде, он был всегда в черном бархате.
Однажды во время лекции профессор математики и астрономии обнаружил, что забыл захватить необходимые ему карты. Он попросил Мигеля и Бартоломе принести эти карты из библиотеки.
Во дворе юноши услышали крики и грубую брань. Они ускорили шаги. У ворот стояла лошадь Роберто Гусмана. Сам Роберто, красный от гнева, кричал на своего слугу:
— Ты ничтожная тварь! Ты хотел погубить мою лошадь? Знаешь ли ты, что она стоит дороже тебя со всей твоей требухой?!
Слуга, пожилой человек, пытался сказать что-то в свое оправдание.
— Молчи, не смей перебивать меня! Я знаю твой низкий и коварный нрав! Ведь ты родом из этого гнусного селения Фуэнто-Овехуна, где погубили моего несчастного отца, да упокоит всевышний его душу! Я прикажу отхлестать тебя бичами, а пока вот, получай задаток! — и плетка Роберто оставила на морщинистом лице слуги кровавую полосу.
Бартоломе не выдержал:
— Стыдитесь, Гусман! Неразумный гнев ослепляет вас!
Поделиться книгой: