Помоги проекту - поделись книгой:
— Мои друзья! — начал ректор своим мягким и глубоким голосом. — Приветствую вас в столь знаменательный день, когда позади осталось ваше безмятежное детство и вы вступаете на новый путь, трудный, но благородный путь познания мира. Отныне вы — студенты Саламанкского университета, который отмечает двести пятнадцатый год своего существования. Гордитесь этим почетным званием, ибо за столь долгий срок из стен нашего университета вышло немало достойных и выдающихся людей. Они украсили нас своими деяниями, а потому мы не должны забывать их имен: Антонио де Лебриха — автор первой грамматики кастильского языка и учитель многих из вас, врач Арнальдо из Валенсии, писатели и поэты Хуан Руас, Мартин де Толедо, Фернандо де Рохас и другие.
Но нам надлежит также помнить тех, кто хотя и отделен от нас многими столетиями, но своей немеркнущей славой до сей поры озаряют и указывают нам путь. Я говорю о величайших философах и писателях Древней Греции и Рима, о которых сказано, что «творения их погибнут только в тот день, когда погибнет земля…» Это Гомер, Платон, Аристотель, Эпикур, Сократ, Вергилий, Лукреций, Цицерон, Сенека, Гораций…
Иные из них родились на испанской земле — философ Луций Сенека, философ Марк Аврелий, поэт Лукан, первый географ Помпоний Мела, агроном Луций Колумелла, что делает их имена особенно дорогими для нас, испанцев…
Затаив дыхание слушал Бартоломе слово ректора. Мигель, сидевший рядом, что-то спросил у него, но Бартоломе, стиснув руку приятеля, ответил: «Молчи, Мигель, слушай».
— Лучшие и благороднейшие умы, — продолжал ректор, — уже в течение двух столетий возрождают забытые людьми античные философию и искусство. Италия стала первой страной, где был вновь зажжен светоч истинного свободного разума. Поэты и писатели — Данте Алигьери, Франческо Петрарка, Джованни Бокаччо — вот те, кто первыми вернули людям чистый факел неугасающего огня разума, истины и добра.
Почти сто лет назад во Флоренции поселился византийский ученый Мануэль Хризолор. Он был первым, кто перевел нам с греческого языка на латинский творения античных греческих мыслителей. Он был также учителем и воспитателем многих выдающихся людей своего времени, и среди них Гуарино Гуарини да Верона, который стал моим учителем в годы моей юности… Я вижу по вашим лицам, — с улыбкой заметил ректор, — что вам очень трудно представить юным такого седого и морщинистого старика, как я! Но я все же был молод и помню как сейчас тот день и час, когда мой дорогой учитель сеньор Гуарини напутствовал нас словами греческого философа Эсхина: «Мы затем детьми в школе учим выражения и цитаты из поэтов, чтобы, став взрослыми, могли их применять в жизни». Как-нибудь я расскажу вам подробно о школе сеньора Гуарини в Ферраре… А теперь вернемся к предмету нашей лекции. В течение лет, кои вы пробудете в стенах университета, вам надлежит изучить такие науки, как грамматика, логика, риторика, математика, астрономия, медицина, теология, право, а также классические и восточные языки. Вас ознакомят с творениями арабских мыслителей — Аверроэса и других.
Помните всегда, что труд воспитывает души благородных. Недостаточно не уклоняться от труда, надо искать его. Ибо только труд развивает терпение, побуждающее нас на высокие подвиги. И помните, что мир — тесная клетка лишь для невежды.
Среди вас, студентов Саламанкского университета, есть сыновья знатных рыцарей и сыновья бедных идальго. Но знайте, что слава и благородство измеряются собственными заслугами, а не чужими. Кровь всегда одного цвета… Ибо всемогущий господь создал равными всех: простого крестьянина, обрабатывающего в поте лица клочок земли, и знатного рыцаря, увенчанного славой и богатством; ученого-мыслителя, работающего в тиши своей башни, и земного владыку — всесильного короля. Насколько больше заслуги построить дом, чем обитать в нем или украсить уже построенный, настолько же больше заслуги и превосходства обладать самостоятельно созданным благородством, чем сохранять благородство, полученное от других. Первое несет с собой свой собственный свет, второе — чужой светильник. Истинно благородный человек не рождается с великой душой, но сам себя делает великим своими делами.
Бог создал человека существом не небесным, но и не только земным, не смертным, но и не бессмертным, чтобы человек сам себе сделался творцом и сам выковал окончательно свой образ. Человеку дана возможность упасть до степени животного, но также и возможность подняться до степени существа богоподобного исключительно благодаря своей внутренней воле.
И помните еще: лучше не иметь славы, чем иметь ложную славу. Ибо и настоящая поддерживается с трудом. Подобно тому как тень не может родиться и держаться сама по себе, так и слава: если фундаментом ей не служит добродетель, она не может быть ни истинной, ни прочной. Я кончаю лекцию изречением моего любимого поэта-римлянина Горация:
Ректор медленно спустился с кафедры и вышел из аудитории. Студенты шумной толпой хлынули в сад. Некоторые обменивались впечатлениями, иные, чувствуя необходимость разрядки, побежали по дорожкам сада к реке. Но Бартоломе не присоединился ни к тем, ни к другим. Ему хотелось быть одному, чтобы разобраться в новых мыслях. Он сел на каменную скамью в глубине сада. Издалека доносились голоса студентов, затеявших игру в мальо[19].
…Бартоломе еще слышал ректора. Он не запомнил всех имен ученых и поэтов, чьи слова приводил в своей речи ректор. Но, боясь забыть эти слова, так поразившие его воображение, он шепотом повторял их… Прочитает ли он сам творения тех величайших писателей, о которых говорил ректор? Расскажет ли ректор о необыкновенной школе сеньора Гуарини? Бартоломе знал, что пойдет к ректору с тысячью вопросов, ибо его неудержимо влекла жажда познания мира…
Потом Бартоломе вспомнил детство. Совсем по-иному, в другом свете встали перед ним родные, друзья, слуги… Кормилица, заменившая ему рано умершую мать. Сколько любви и ласки было у нее! Сколько ночей провела она без сна, когда маленький Бартоломе болел. А старый оруженосец отца, добрый дядюшка Педрос? Не он ли, не раздеваясь, бросился в воду спасать восьмилетнего Бартоломе, когда тот, вопреки запрещению, пошел купаться ранней весной в бурный Гвадалквивир и стал тонуть? Как терпеливо славный старик обучал Бартоломе верховой езде и фехтованию! А тетушка Мархелина! Много ушибов и детских обид было излечено куском орехового торта или горстью засахаренных фруктов из кладовых доброй Мархелины.
Бартоломе даже покраснел от стыда, когда вспомнил, сколько раз он удирал с уроков капеллана Себастьяна! А ведь старому капеллану, бесспорно, гораздо интереснее и спокойнее было работать в тихой библиотеке, чем учить непоседливого Бартоломе грамматике и арифметике.
И все они, эти люди, простые и незнатные: и кормилица, и Педрос, и Мархелина, и капеллан… В них есть то благородство, о котором сегодня ректор сказал, что оно несет свой собственный светоч. А у Бартоломе еще чужой светильник, зажженный с помощью и деяниями других.
Ему трудно было разобраться в нахлынувших мыслях. Но именно в этот день зерно, брошенное в его душу, дало свои благодатные ростки. В этот день Бартоломе впервые почувствовал себя уже не мальчиком.
Начало пути
Цель человеческого бытия — познание.
Бартоломе с первых же дней пребывания в университете так увлекся учением, что даже не замечал, как проходили дни и недели. Когда порой Леон ворчал на то, что из-за ранних утренних лекций он ни разу не выспался, Бартоломе искренне поражался этому:
— А мне жаль тех часов, когда я должен спать. Я мог бы узнать за это время еще что-нибудь новое!
— Посмотри на него, Мигель! — смеялся Леон. — Можно подумать, что он хочет проглотить всю премудрость мира! Только переваришь ли ты ее? Подумай!
Но и у Мигеля была своя страсть. Если Бартоломе жадно поглощал все, что им преподавали, то у Мигеля было совершенно определенное стремление. Он, выросший в семье мореплавателей, стремился к познанию тех наук, которые необходимы будущему моряку. Математика, астрономия, география… Он только и думал о дальних морских плаваниях, о быстроходных каравеллах, что понесут его в неведомые страны! Бартоломе тоже заразился страстью Мигеля. Они могли часами, склонясь над картами, прокладывать маршруты по далеким морям и океанам. Образ Кристобаля Колона, кормчего и мечтателя, занимал умы юношей. А слова его, сказанные на прощанье Мигелю, были как бы девизом, начертанным на флаге их будущего корабля!
Леон добродушно посмеивался над обоими друзьями. Для него, не честолюбивого и, пожалуй, не очень способного к наукам, пределом желаний было получить степень бакалавра, чтобы помогать своему дядюшке канонику.
Бартоломе был младшим, и оба товарища, особенно Леон, заботились о нем по-братски. Леон следил за тем, чтобы Бартоломе вовремя ел, не давал ему читать по ночам. Однажды, когда Бартоломе, прыгая через препятствие, вывихнул ногу и вынужден был пролежать несколько дней в постели, Леон ухаживал за ним. Бартоломе, в свою очередь, старался помочь Леону в тех науках, которые с трудом давались ему, особенно в греческом и латинском языках.
Насмешливый живой нрав Мигеля отлично сочетался с пылкой мечтательностью Бартоломе и с кротким добродушием Леона. Все трое как бы дополняли друг друга, их связывало чувство настоящей большой дружбы, той истинной дружбы, которую, по словам Сенеки, не разрушит ни страх, ни надежда, ни забота о личном благе.
И как бы ни сложилась у них потом жизнь, какими бы разными путями они ни пошли, память о юношеской чистой дружбе будет согревать их до глубокой старости!
Но еще более, чем лекции и занятия, привлекали Бартоломе беседы, которые ректор проводил дома с любимыми учениками.
— Я обещал рассказать вам о школе сеньора Гуарини в Ферраре, — сказал как-то ректор собравшимся у него студентам. — Но в такой прекрасный вечер лучше всего будет пойти в сад. Там еще живее вспомнятся мне дни юности, ибо сеньор Гуарини любил заниматься с нами в саду…
Все вышли в сад. Было уже по-летнему тепло. Цвели лимонные и апельсиновые деревья. Ректор сел на каменную скамью, а юноши расположились вокруг него, кто на скамьях, а кто прямо на траве.
— Прежде чем мы начнем рассказ о Ферраре, перенесемся мысленно в античную Элладу… За триста пятьдесят пять лет до христианской эры в Афинах великим греческим философом и ученым Аристотелем была основана школа. Называлась она Ликейской, по имени храма Аполлона Ликейского, в садах которого находилась; иногда ее называли школой перипатетиков. После смерти Аристотеля в течение тридцати четырех лет возглавлял школу его друг и ученик — Тиртам. За выдающееся красноречие он был прозван Теофрастом, что означает «божественный оратор». Теофраст также прославился как первый ботаник древности. Ликейская школа дала миру таких ученых, как Эвдем Родосский — историк, Аристокен из Таренты — первый теоретик музыки, Стратон из Лампсака — выдающийся философ и многие другие…
— А что такое перипатетики, сеньор? — спросил кто-то из студентов.
— Трудно сказать, ибо слово «перипатос» означает и прогулку, и место, то есть портик. Существует легенда, что Аристотель вел занятия со своими учениками прогуливаясь. Но мне кажется, что название произошло от портика в Ликее, где беседовали философы и их ученики. В те далекие времена был заложен прочный фундамент здания, имя которому — наука. «Цель человеческого бытия — познание», — сказал Аристотель, которого справедливо считают отцом древней философии. Я уже говорил вам, что около ста лет назад в Италию приехал греческий ученый Мануэль Хризолор. Он перевел много греческих книг на латинский язык, но самое главное — написал первую грамматику греческого языка. Закончил этот труд его лучший ученик и друг — Гуарини да Верона.
— Ваш учитель, сеньор? — воскликнул Бартоломе.
— Да, мой дорогой учитель, сеньор Гуарини. У Хризолора было много учеников, среди них ученые, писатели, поэты. После его смерти Гуарини писал своему другу, флорентийскому ученому Поджо Браччолини: «Насколько я обязан Мануэлю Хризолору, мудрейшему философу и божественному человеку нашего времени, приятнейшему моему учителю, только я сам могу быть этому свидетелем. Его читают, его любят, за ним следуют, и в писаниях друзей своих „своей жизнью он побеждает века“».
С тех пор греческий язык прочно вошел в нашу жизнь и творения величайших греческих мыслителей стали доступны нам.
…Перед Бартоломе возникла, как живая, Феррарская школа, о которой говорил ректор. Занятия науками сменяются постоянными физическими упражнениями. Юноши, по примеру многих античных деятелей, увлекаются охотой, плаванием, метанием копья, бегом. С учителем они совершают далекие прогулки по рощам и полям, собирая растения и камни. Соревнуются в красноречии, в писании стихов.
— Из стен таких школ, как школа Гуарини в Ферраре или школа Витторино да Фельтре в Мантуе, — продолжал ректор, — выходили высокообразованные и достойнейшие люди. Какой бы профессии ни был человек — будь то врач, богослов, ученый или юрист, — он должен прежде всего оставаться человеком благородным и гуманным по своей сущности.
Преисполненные новыми мыслями и чувствами, уходили из дома ректора юноши. Их голоса долго нарушали ночную тишину.
Каждую субботу у студентов средних и старших курсов бывали конклюзии — публичные диспуты на тезисы философские, юридические, космографические и другие. Это способствовало, по мнению преподавателей, развитию у студентов ораторских способностей, находчивости и уменья спорить. Бартоломе особенно отличался в этих диспутах, побивая своих оппонентов логикой мышления и красноречием.
Почти все пришли к единому мнению, что Бартоломе следует называть отныне Теофрастом!
Новый Теофраст краснел от смущения, но в душе был горд лестным признанием своих ораторских талантов.
«Кто знает, — думал он, лежа в постели, после диспута, — может быть, когда-нибудь и придется побеждать противников таким благородным оружием, как слово!»
— Готов спорить, — неожиданно проговорил Мигель, — что Бартоломе составляет сейчас речь, которая прославит его в…
Подушка, брошенная Бартоломе весьма ловко, так и не позволила узнать, где должна была, по мнению Мигеля, прославить его эта речь. Подушка полетела обратно. Вмешался Леон, и, хотя неизвестно, на чьей он был стороне, его подушка метко побивала и будущего Теофраста, и будущего Энея[20].
Вдруг в стену раздался стук и голос соседа:
— Клянусь всеми святыми, если вы сейчас же не угомонитесь, я приду и оболью вас холодной водой!
Беатриче
Меня любовь застигла безоружным,
Вел к сердцу от очей открытый путь…
— Я свободен сегодня от лекций! — сказал утром Бартоломе.
— Вот счастливчик! — сонным голосом промолвил Леон. — Так почему же ты не продолжаешь спать?
— А почему это, сеньор, вы считаете себя свободным от посещения лекций? — удивился Мигель, который, держа перед собой серебряное полированное зеркало, пытался сделать из своих коротких белокурых волос какое-то подобие модной прически.
— А потому, коллеги, что ректор поручил мне отнести эту книгу, — и Бартоломе похлопал рукой по большой книге в кожаном переплете с медными застежками, — приору собора Сан-Стефано. И еще сделать выписки из сочинения «Жизнеописания философов» Диогена Лаэртского, рукопись которого имеется только в библиотеке коллегии Сан-Стефано! Прощайте, сеньоры! Желаю вам не уснуть на лекции!
И с этими словами Бартоломе взял под мышку книгу и весело вышел из комнаты. Друзья вздохнули от зависти. Леон — потому что с удовольствием бы еще поспал. А Мигеля тянуло на простор, на воздух, и вовсе не хотелось сидеть в душной аудитории и слушать скучную лекцию по теологии.
Бартоломе шел быстрым и легким шагом. Какое чудесное утро! Он улыбался, сам не зная чему… Две девушки, закутанные в черные мантильи, повстречались ему. Они приметили молодого стройного студента и сделали на его счет несколько лестных замечаний. Бартоломе вспыхнул и нахмурился. Его совершенно не интересовали девушки. Он даже сердился на Мигеля, который с некоторых пор стал уделять заметное внимание своей внешности. Это, по мнению Бартоломе, отвлекало его от более высоких целей.
В соборе Сан-Стефано было темно и прохладно. Утреннее солнце почти не проникало сквозь узкие окна. Тени сгущались в углах собора, но в северном приделе было неожиданно светло. Через открытое окно волнами лился теплый свет.
— Фрески, — прошептал Бартоломе, увидев роспись на стене.
Ректор, страстный любитель и знаток живописи, рассказывал ему про фрески итальянских мастеров. Бартоломе подошел к картине.
Не законченные еще фигуры Мадонны и окружавших ее святых поразили его своей жизненной правдой и красотой. Особенно прекрасной показалась ему Мадонна…
Бартоломе не заметил, что за ним давно наблюдает художник, стоявший на высоком помосте. Художник стал тихо спускаться вниз, но вдруг последняя ступенька лестницы подломилась, и он тяжело упал, подвернув под себя левую руку.
Бартоломе бросился помочь упавшему и посадил его на скамью:
— Вы сильно ушиблись, сеньор? Не сломана ли рука?
— Не знаю… — морщась от боли, ответил художник.
Бартоломе осмотрел его руку:
— По-моему, кость цела. Но ведь я не врач.
Художник встал со скамьи. Это был немолодой человек, с красивым умным лицом и живыми темными глазами. В черных волосах его серебрилась седина.
— Разрешите, я провожу вас к врачу, сеньор, — сказал Бартоломе. — Надо убедиться, что рука не сломана и нет других внутренних повреждений.
— Мне действительно что-то не по себе. Кружится голова, — и он снова сел на скамью.
— Я сейчас отдам книгу приору и буду к вашим услугам, сеньор…
— Мое имя Джованни Конти, — ответил художник. — А вашу книгу может отнести мальчик, который растирает мне краски. Эй, Томазо! Он вечно торчит где-нибудь наверху и возится со своими голубями!
— Иду, мессер! — раздался звонкий голос, и через мгновенье, неизвестно откуда, появился смуглый маленький итальянец в синей, испачканной красками рубахе.
— Вы нездоровы, мессер? — испуганно спросил он художника.
— Да, я упал, и очень неудачно. Но меня проводит этот сеньор, а ты возьми его книгу и отнеси привратнику, а он пусть сейчас же передаст ее приору. Иди, да побыстрей!
Мальчик взял книгу и побежал в коллегию через внутренний дворик. Бартоломе, бережно поддерживая художника, вывел его на улицу.
— Врач живет недалеко, на улице Оружейников. — сказал Бартоломе. — Вам не очень трудно идти, сеньор Конти? Вы крепче опирайтесь на меня, не стесняйтесь!
— Вы заботливы как сын, дорогой сеньор студент!
— Меня зовут Бартоломе Лас-Касас.
На их счастье, врач оказался дома. Осмотрев руку художника, он с важностью сказал:
— Наш почтенный учитель Клавдий Гален рекомендует в таких случаях метод кровопускания с одновременной пункцией сосудов, ибо весьма возможна контузия или необратимое profluvium sanguinis[21]. Но так как пульсация в поврежденном органе, то есть в руке, не нарушена и можно считать ее нормальной, то, возможно, мы обойдемся без кровопускания, — быстро добавил он, заметив на лицах художника и студента испуг. — А теперь, возвращаясь к рекомендациям Галена насчет состояния связок при растяжении…
— Может быть, лучше потуже перевязать руку, если вы считаете, сеньор, что это не перелом и не вывих? — перебил врача Бартоломе, чувствуя, что тот опять намерен забраться в дебри ученых медицинских терминов.
— Да, мой молодой коллега, вы совершенно правы, — благосклонно ответил врач. — Поскольку отпадает диагноз контузии, перелома и вывиха, то я думаю, что можно, следуя указаниям таких авторитетов, как Гиппократ и Захариус, употребить в качестве мази белый бальзам и наложить тугую повязку на поврежденную конечность. Кроме того, прописываю вам полный покой и постель до следующей пятницы! — и он ловко наложил на руку художника тугую повязку.
Посетители вышли из дома врача, а тот с довольным видом опустил в свой объемистый карман золотое песо.
— Вы разрешите проводить вас, сеньор Джованни, до вашего дома? — спросил Бартоломе художника.
— Но ведь у вас есть свои дела и обязанности, — возразил художник. — Вы и так потратили на меня все утро.
— Я сегодня освобожден от лекций, а то, что мне поручено сделать, я успею выполнить и позже.
— Тогда не смею отказаться от вашей помощи, тем более что мы уже почти пришли…
Завернув за угол, они вошли в узкую живописную улочку.
— А вот и мой дом! — и художник кивнул головой на двухэтажный серый дом с небольшим балконом. Решетки его были увиты дикими розами. На балконе сидела девушка с рукоделием. Увидев художника, она вскочила и перегнулась через перила. Белая кружевная мантилья соскользнула с ее черных волос и упала вниз, на мостовую.
— Пресвятая мадонна! — воскликнула девушка, заметив перевязанную руку художника. — Отец, что случилось? — и с этими словами она исчезла с балкона. Через секунду ее каблучки уже стучали по лестнице.
— Отец, дорогой! — Девушка тормошила отца. — Вас ранили? Это опасно?
— Тише, тише, Беатриче, — ласково ответил художник, обнимая дочь здоровой рукой. — Ничего опасного нет. Просто я упал с лестницы и немного повредил руку. А этот молодой сеньор был так добр, что проводил меня к врачу, а затем и домой.
Только теперь Беатриче обратила внимание на то, что отец не один. Она заметно смутилась. Быстрый взгляд ее больших черных глаз сказал без слов, что она очень благодарна молодому сеньору…
А «молодой сеньор» стоял растерянный и ошеломленный, одной рукой сжимая белую мантилью, которую он поднял с земли, а другой по-прежнему поддерживая больную руку художника, хотя в этом уже не было никакой надобности.
Художник весьма прозаически сказал:
— Приближается время сиесты[22]. Я думаю, что сеньор Бартоломе отдаст тебе твою мантилью и не откажется зайти к нам позавтракать. А я чувствую, что если сейчас не лягу, то свалюсь на мостовую!
Беатриче и Бартоломе помогли мессеру Джованни подняться по лестнице. Они вошли в большую прохладную комнату. Художник с облегчением опустился на широкую, покрытую восточным ковром скамью.
— Я лягу здесь, Беатриче. А вы, сеньор Бартоломе, садитесь у окна. Это любимое место Беатриче, но я думаю, что на сегодня она уступит его вам.
— Пречистая дева, что с вами, хозяин? — спросила старая служанка. — Сеньорита говорит, что вы повредили руку!
Поделиться книгой: