Помоги проекту - поделись книгой:
— Как бы вам объяснить, сеньор студент… Есть азартные карточные игры, например кинола: надо заинтересовать кого-нибудь этой игрой. Донильеро угощает и увлекает тех, у кого лишние деньги крепко припрятаны в кошельке. Богатый человек всегда скуповат, вот надо его раскачать, что и делает донильеро!
Незаметно наступила ночь. Мулы устали, они то и дело спотыкались о неровную каменистую дорогу.
— Скоро ночлег, — сказал погонщик, всматриваясь в темноту.
Дорога резко свернула вправо. В густой листве деревьев блеснул огонек.
— А вот и стоянка нашего каравана! Здесь раньше была вента «Пронеси, господи!». Сейчас, правда, от нее остались развалины… Но там есть колодец с чистой водой и свежее сено для наших мулов.
Мигель поинтересовался, почему вента носила такое странное название. Дон Гайала рассмеялся:
— Клянусь бородой Сида, действительно название венты не располагало путника заехать в нее! Говорят, что хозяин венты, да упокоит пресвятая дева его душу, был раньше монахом. Разбогател таинственным путем, а вернее всего — продал кое-какую церковную утварь… Открыл венту и в знак своего раскаяния решил назвать ее «Прости, господи!». Но, когда малевал вывеску, был, по обыкновению, без памяти пьян… И написал вместо «прости» «пронеси». Вот и вся история!
Дон Гайала не добавил, что вента бывшего монаха пользовалась такой дурной славой, что после его смерти никто не захотел купить ее.
Погонщик пошел вперед. Тропинка стала настолько узкой, что всадники вынуждены были сойти с мулов.
Вскоре они очутились перед вентой. Крыша ее почти развалилась, дверь едва держалась на петлях, окошки забиты досками. Во дворе перед домом было привязано несколько мулов и лошадей. Двое мужчин кормили собак.
— Вот мы и пришли! — сказал дон Гайала. — Поставьте своего мула в сторонку, сеньор студент. Эй, Харамильо! — крикнул он. — Задай корму и напои наших мулов, когда они остынут!
Смуглый парень, похожий на цыгана, кивнул головой.
— Пойдемте в дом, ваша милость! — сказал Камачо, выйдя из дверей венты. — Там вы согреетесь немного и сможете отдохнуть.
Сначала Мигель в темноте ничего не мог разглядеть. Потом глаза его привыкли к полумраку. На столе стоял огарок свечи и немилосердно коптил. Вокруг стола сидели мужчины, они потягивали вино из больших оловянных кружек и играли в карты.
— Десять песо! — крикнул кто-то охрипшим голосом. — Гром и молния! Играю на все!
Игроки рассмеялись и громко заговорили:
— Эге, Полилья!
— Раззадорили тебя!
— Это все Фенуччо виноват!
— Давай ему жару!
— Не спускай, Полилья!
— Клянусь дьяволом, он выиграет!
— Стой, Полилья! Не сходи с ума, овечья твоя голова! — укоризненно заметил пожилой мужчина в рваном камзоле, с завязанным глазом.
— Молчи, Карнехо, одноглазый черт! — сердито крикнул похожий на свечной огарок кривой человечек. — Не на твои играет! Ставь, Полилья, не робей! Это тебе не с маврами драться!
— Этот Полилья, — сказал Гайала, показывая на тощего верзилу итальянца в дырявом черном плаще, — так азартен, что его можно выпускать вместо донильеро! Кого хотите, хоть мертвого, увлечет! Только одеть получше, а то богатые игроки могут испугаться и принять его за пирата. Верно, Полилья?
Но итальянец так был увлечен игрой, что не обратил внимания на эти слова.
— Вот что, ваша милость, — подошел к Мигелю погонщик, — если вы хотите есть и пить, то садитесь за стол…
— Нет, нет, Камачо, я не голоден, а вот спать хочу, но… — и Мигель поглядел вокруг. Все скамьи были заняты игроками. На полу вдоль стен стояли какие-то тюки и бочки.
— Самое лучшее, — сказал Камачо, — лечь в этой каморке, — и он приоткрыл дверь в темную кладовую. — А здесь вам не дадут уснуть до утра наши игроки. В каморке есть свежее сено… Спите спокойно! На рассвете я вас разбужу.
Мигель так устал, что, войдя в кладовую, сразу же лег на кучу сена. Некоторое время он слышал возгласы и смех игроков, но вскоре крепко уснул.
Какая-то пичужка уже давно сидела на полуоторванной деревянной ставне и звонко пела: «Вставать пора, вставать пора!..»
Мигель с трудом открыл глаза и потянулся. Куда он попал? Почему так болят бока? И как он очутился на полу?! Он приподнялся на локте и… все вспомнил! Сквозь щели в кладовую пробивался солнечный свет. Мигель вскочил на ноги. Уже утро! Погонщик говорил, что на рассвете они уезжают. Мигель прислушался. На дворе — голоса, плеск воды, ворчание собак… Мигель толкнул дверь, но, к его великому удивлению, она не открылась.
— Уж не завалило ли ее бочкой? — Мигель стал толкать сильнее, но безуспешно. Тогда он начал стучать в надежде, что его услышат.
— Не шуми, приятель! — вдруг раздался у двери хриплый голос итальянца. — Потерпи немного, и тебя выпустят!
— Что случилось? — закричал Мигель. — Позовите сейчас же дона Гайала или Камачо! Эй, откройте, слышите?
— Ха-ха-ха! Знатные идальго сеньоры Гайала и Камачо приказали низко кланяться тебе и благодарить за твоего мула и твою кошку![18]
Мигель схватился за пояс. Кошелька не было…
— Ах ты, негодяй! Ты ответишь мне, разбойник!
— Потише, парень! Скажи спасибо, что тебя не раздели!
Мигелю была невыносима мысль, что его так легко провели. Он стал лихорадочно искать выхода из каморки. Окно! Правда, оно забито досками, но надо попытаться отодрать их шпагой. Доски были старые, и вскоре Мигель с трудом вылез из окна.
Шайка мошенников уже выехала со двора. Замешкались только двое: долговязый итальянец и одноглазый Карнехо. Они привязывали какую-то кладь к спине мула.
Мигель подбежал к ним:
— Вы бесчестные воры, разбойники и бродяги! Где мой мул? Отдайте мне его сейчас же!
Итальянец с угрожающим видом подошел к Мигелю:
— Ну, ты, щенок… Не очень-то разоряйся! — и он поднял на него бич.
Мигель мгновенно выхватил шпагу и плашмя ударил итальянца по руке. Тот взревел:
— Клянусь дьяволом, я проучу тебя, отродье! — и камнем рассек Мигелю голову. Одноглазый повалил Мигеля на землю. Шпага со звоном покатилась по камням.
— Вот за это мы с тебя сдерем твой наряд, проклятый мальчишка! — И пока один разбойник связывал Мигелю руки и ноги веревкой, второй стащил с него суконный плащ и камзол.
Мигель сопротивлялся как безумный, но безуспешно! Лицо его заливала кровь из раны, нанесенной итальянцем.
…Мигель не помнит, долго ли он пролежал на камнях двора, но почувствовал, что стало сильно припекать солнце. Он с трудом сел. Нестерпимо болела голова. Хотелось пить. Мигель попытался освободить руки. Ему это удалось. Разбойники спешили и завязали веревку не очень старательно. Развязав веревки на ногах, он добрался до колодца и с жадностью выпил из ведра холодной воды. Затем смыл кровь с лица. Голову кое-как обвязал платком. Нашел неподалеку свою шпагу. Теперь можно в путь! Но как далеко он сможет уйти? Без мула, без денег, полураздетый… Хорош студент Саламанкского университета!
Но делать было нечего. Мигель вышел из ворот и побрел по каменистой дороге…
— Ну вот, сеньоры, теперь вы знаете, как я был наказан за свое легковерие и очутился в столь плачевном виде перед воротами этой венты! — закончил свой рассказ Мигель.
— Какое ужасное происшествие! — сказал Бартоломе. — Ведь они чуть не убили вас!..
— Они не хотели убивать меня, — ответил Мигель, — но…
— А вы еще мечтали о встрече с разбойниками, — укоризненно заметил лисенсиат Бартоломе и Леону. — Поблагодарим бога за то, что все кончилось так благополучно, и отправимся спать! Ведь утром нам предстоит снова двинуться в далекий путь!
Здравствуй, Саламанка!
Какой же город достоин сравнения с нашим городом?.. Если ты, покинув его, переедешь в другой, то вспомнишь о нем, а приехав сюда, забудешь тот город, где жил прежде.
Через несколько дней карета с гербом Лас-Касасов ранним утром въехала на старинный каменный мост через полноводный Тормес. Этот мост в двадцать шесть пролетов был построен еще при римлянах.
Саламанка, увенчанная славой старейшего в Европе университета, где молодым людям предстояло провести несколько лет, приветливо открывала свои ворота.
Бартоломе неожиданно разбудил дремавшего, по обыкновению, лисенсиата:
— Дорогой сеньор! Вы не откажете нам в нашей просьбе?
Сонный дон Маркос удивленно посмотрел на юношу.
— Мы хотим, — и Бартоломе переглянулся с Леоном и Мигелем, — мы хотим въехать в Саламанку, как подобает мужчинам, а не детям! Разрешите нам выйти из кареты и сесть верхом на лошадей!
Лисенсиат улыбнулся. Какие они еще мальчики…
— Ну разумеется! Пусть слуги перейдут в карету.
И вот трое друзей, едва сдерживая шаг отдохнувших за ночь лошадей, поехали по улицам города, который скоро станет им второй родиной. Лисенсиат так много и подробно рассказывал им о Саламанке, что они узнавали, как старых знакомых, и улицы, и дома.
Вот одно из самых величественных зданий Саламанки — университет, построенный еще в XIII веке. Со всех концов Испании и других европейских стран стекались молодые люди в прославленный Саламанкский университет. В иные годы в нем училось до десяти тысяч студентов!
Вот библиотека, недавно выстроенная по повелению королей Фернандо и Исабелы, самое красивое из всех университетских зданий. На фасаде ее — герб Испании и надпись на греческом языке.
А это кафедральный собор Сан-Стефано, почти напротив университета. После огромного севильского собора он кажется небольшим. Но крепко сложенный фасад собора похож на древний крепостной замок и потому выглядит внушительным.
Лисенсиат Маркос остановил карету. Юноши сошли с лошадей.
— Собор построен в двенадцатом веке архиепископом саламанкским Иеронимом. Он был родом из Периге и пригласил архитектора также из Франции, — сказал лисенсиат. — В соборе есть две достопримечательности. Деревянное распятие длиной в добрый посох, принадлежавшее епископу Иерониму. Он был человек воинственный и брал с собой это распятие, когда отправлялся в поход.
— Ого! — заметил Мигель. — Если он таким распятием благословлял мавров, то вряд ли они оставались после этого в живых!
— Кроме того, здесь есть распятие, которое принадлежало Сиду. Оно небольшое, бронзовое, украшено эмалью и позолочено. Его называют «боевой Христос», так как это распятие участвовало с Сидом в бесчисленных сражениях против неверных!
Образ отважного героя встал перед друзьями. Кто в юности не восхищался Сидом?
— Мне говорил дядя Андрес, — сказал Леон, — что в 1099 году Сид умер от ран в Валенсии. Епископ Иероним посадил мертвого Сида на его знаменитого коня Бабьеку, привез в Бургос и похоронил в монастыре Сан-Педро де Кардена.
— Но потом останки Сида, самого знаменитого кастильца, были перенесены в кафедральный собор Бургоса, — добавил лисенсиат. — В ризнице собора хранится окованный железом сундук, сундук самого Сида!
— А что хранится в сундуке? — не утерпел Мигель.
Но даже лисенсиат не мог ответить на этот вопрос.
— Теперь, друзья, — сказал он, — нам пора в коллегию Сан-Пелайо.
Коллегия Сан-Пелайо! Она была названа так по имени другого испанского национального героя VIII века — рыцаря дона Пелайо, короля Астурии, в 718 году одержавшего первую победу над маврами при Кавадонге! Студенты-стипендиаты, сыновья или братья идальго, состоящих на королевской службе, жили в этой коллегии.
Многие студенты снимали частные квартиры в городе, главным образом те, кто не имел стипендии. Им приходилось даже работать, чтобы обеспечить себе пропитание и жилье. Студенты — сыновья знатных и богатых — занимали дворцы и приезжали в университет в собственных каретах.
— А затем, после того как вас зачислят в коллегию, — продолжал лисенсиат, направляясь к карете, — я узнаю у ректора, когда начнутся вступительные экзамены.
Юноши тяжело вздохнули. Экзамены… Хотя они усиленно занимались все лето, однако испытывали вполне законное волнение.
— Не унывайте! — успокаивал их лисенсиат. — Я уверен, что вы отлично выдержите все вступительные экзамены. Но если случится вам попасть в затруднительное положение, не забывайте известного изречения римского философа Цицерона: «Человеку свойственно ошибаться, а глупцу — настаивать на своей ошибке».
— Теперь я знаю, как обеспечить себе успех на экзаменах! — с лукавой улыбкой воскликнул Мигель.
— Как же? — поинтересовались Леон и Бартоломе.
— Допустим, меня спросили из таблицы умножения, сколько будет шестью шесть. Я отвечаю не совсем уверенно, что, кажется, около тридцати шести. «Что вы! — поражается профессор арифметики. — Шестью шесть будет точно тридцать шесть! Не знать этого стыдно!» Тогда я скромно благодарю профессора за исправление ошибки и говорю, что не настаиваю на ней! После этого признания профессор, благосклонно улыбаясь, ставит мне приличный балл… и экзамен сдан!
Друзья посмеялись, но лисенсиат серьезно сказал, что нельзя понимать буквально изречения великих людей.
Неугомонный Мигель тихо шепнул Бартоломе и Леону, но так, чтобы не слышал славный лисенсиат:
— Почти каждое изречение напоминает мне горькое, но полезное лекарство, которое давал мне в детстве врач Габриель Акоста, друг моего отца. Он говорил при этом: «Как тот, кто очень много ест, не бывает здоров, так и истинными учеными бывают не те, кто читают многое, а только те, кто читают полезное!»
Это изречение понравилось Леону, который не очень любил читать, но совсем не понравилось Бартоломе, который с удовольствием читал все, что ему попадалось в руки.
— Жизнь покажет, — важно рассудил Мигель, — кто из нас прав, а кто — нет! Помните, сеньоры: «Человеку свойственно ошибаться, а глупцу — настаивать на своей ошибке!»
Вступительная лекция
Благо — в познании мира, а зло — в невежестве.
Ректор Саламанкского университета, профессор философии и римского права дон Висенте Фернандес де Салинас, на свою вступительную лекцию всегда направлялся с чувством большого волнения.
Его до глубины души трогали внимательные юношеские лица, не утратившие свежести детства, глаза, полные живой любознательности и горячего интереса. И юные студенты с нескрываемой теплотой смотрели на почтенного ректора, о котором рассказывали им отцы и старшие братья, учившиеся у него. В своей черной мантии, морщинистый и седой, он казался сначала очень старым и строгим. Но стоило взглянуть на его сверкающие молодостью глаза, как преграда возраста исчезала.
Поделиться книгой: