Помоги проекту - поделись книгой:
— Не могли бы вы просветить нас насчет этих начал? — прервала с ближнего сиденья политизированного историософа въедливая Анна Дмитриевна Грибоедова.
Каждый раз, видя или слыша ее, Объемов вздрагивал и опускал глаза, до того настоящая Грибоедова была похожа на Каролину. Анна Дмитриевна замечала это и смотрела на него с недоумением. Ей было трудно понять причину его стыдливого смущения. А Объемову было трудно перестать воспринимать Анну Дмитриевну как голую Каролину, обхватившую его крепкими жилистыми ногами. Мужик, приехавший в Лиду из Великих Лук торговать маринованными опятами и потерявший в буфете очки, сразу раскусил эту авантюристку! И ведь какую фамилию перехватила, запоздало негодовал, краснея, Объемов, — Грибоедова! Священную для русской литературы фамилию! Да в одной цитате из «Горя от ума» — «Чтобы иметь детей, кому ума недоставало?» — вся суть человеческой цивилизации!
Слегка похмельная (участников конференции угощали на славу) голова писателя шла кругом: настоящая, хоть и по боковой линии, Грибоедова — Анна Дмитриевна; лже-Грибоедова — Каролина; неведомый мужик, приехавший из Великих Лук в Лиду торговать опятами и соблазнявший ими Каролину… Интересно… Нет, строго осадил себя Объемов, мне совершенно неинтересно, чем закончилось амурное дело с маринованными опятами. При чем вообще здесь грибы? Но тут же сквозь тонкую пленку здравого смысла грибом выперло название авангардистской телепередачи безвременно скончавшегося композитора и музыканта Сергея Курехина «Ленин — гриб». Следом припомнилась народная примета, что многогрибье — к беде и войне. Будто бы летом 1914-го народ не знал, куда деваться от грибов, а в сорок первом грибы строем пошли с середины мая. Гитлеровские танки в конце июня вязли в грибной распутице. Это был вещий знак, репетиция того, как они завязнут в настоящей распутице в начале октября под Москвой. В конце концов, и собирающаяся приструнить белорусского историософа Анна Дмитриевна Грибоедова увиделась Объемову в образе… гриба на длинной тонкой ножке с двумя круглыми улитками (очками) на шляпке.
— Охотно, — между тем ответил Анне Дмитриевне историософ. — Вот эти начала: экология, свобода, порядок, культура.
— Вы забыли про пятое начало — народ! — скрипуче отозвалась та, сверкнув очками.
Улиточный гриб был явно (для самозваного историософа) несъедобным. Осознав это, он сменил чреватую тему на бесплодную служебно-скучную:
— Аэродром построен для того, чтобы состоятельные клиенты из Европы могли легко и быстро на своих частных самолетах добираться до экологических жемчужин Белоруссии — ее лесов, озер и рек, а потом, насладившись отдыхом на природе, беспроблемно возвращаться домой.
В автобусе писатель Василий Объемов устроился рядом с молдавским поэтом Серафимом Лупаном. Седой, в тонком летнем костюме и свежей рубашке, при золотых часах, к тому же еще, как выяснилось, депутат молдавского парламента, Серафим смотрелся олигархом, вздумавшим демократично прокатиться на экскурсию вместе с нищими литераторами.
Сейчас события двухдневной давности казались Объемову каким-то нелепым сном. Когда он с тяжелым сердцем пришел утром завтракать, в кафе на двадцатом этаже распоряжался улыбчивый паренек, запутавший его пересчетом российских рублей в белорусские за сто граммов коньяка, не предусмотренного в оплаченном (уже не усиленном, а ослабленном) завтраке. Вчера вечером здесь была женщина, кажется Каролина, осторожно заметил Объемов. Паренек развел руками: «Я работаю в ресторане на втором этаже. Меня попросили ее заменить, наверное, заболела».
В перерыве между заседаниями в центральной городской библиотеке имени Янки Купалы Объемов озадачил Фиму Лупана неуместным откровением. Мол, снял с фонарного столба на автостоянке телефончик, позвонил какой-то Олесе, а та не пришла. Фима благодушно улыбнулся в ухоженную седую бороду, никоим образом не осудив старого приятеля (они подружились сорок лет назад на Всесоюзном совещании молодых писателей), но и промолчав о своих ночных приключениях. Он никак не походил на человека, которого ночью откачивала «скорая помощь».
С давних времен Объемова изумляла и восхищала способность Фимы респектабельно и опрятно выглядеть наутро после самых диких и безобразных гулянок. Во времена СССР они часто пересекались на писательских съездах, семинарах и днях советской литературы в разных областях и республиках необъятного Советского Союза. После 1991 года размах подобных мероприятий резко сузился, утратил державную мощь, однако алгоритм их проведения остался прежним. Хмельная тень СССР все еще тянулась за писателями из России и их пишущими на русском коллегами из бывших республик, а ныне независимых государств. А может, этот алгоритм не зависел от того, при капитализме, социализме или феодализме (дальше Объемов не заглядывал) существовало общество. «А вот у поэта — всемирный запой, и мало ему конституций», — еще черт знает когда провозгласил Александр Блок.
«Мне нельзя иначе, — помнится, объяснил свой феномен Фима полуживому после ужина на базе отдыха “Долина нарзанов” в Кабардино-Балкарии Объемову. — Детский поэт обязан быть чистым, красивым и добрым, особенно если он… пишет стихи о Ленине».
В автобусе Фима охотно прикладывался и давал приложиться товарищу к красивой серебряной фляжке с добрым молдавским коньяком. Приметливый Объемов заинтересовался эмалевым гербом на фляжке, разглядев в нем среди стрел и сабель… два кривых, в капельках крови клыка.
— Герб рода графа Дракулы, — объяснил Фима. — Его потомки заказали мне поэму.
— Для детей? — удивился Объемов.
— Влад Дракула теперь во всех румынских и молдавских учебниках, — с едва заметной иронией, совсем как раньше, когда на днях советской литературы, допустим в Хакасии, он читал на молдавском стихи о Ленине, улыбнулся Фима. — Пламенный борец за свободу Трансильвании против… русской тирании.
— Но ведь Русь тогда сама сидела под татарами, — напомнил Объемов.
— Ты забыл, — рассмеялся Фима, — Дракула был вампиром-долгожителем. Есть версия, что он дотянул до XIX века.
Жаль, подумал Объемов, что не слышит Анна Дмитриевна Грибоедова. Она как-то неожиданно задремала, прислонившись головой к окну. Очки-улитки готовились соскользнуть с кончика носа, как с наклонного сучка. Самому ему не хотелось спорить с импозантным, легко переориентировавшимся с Ленина на Дракулу Фимой. Он даже засомневался, а вдруг это какой-то другой гостиничный боров чуть не задавил Олесю тяжелым, как унитаз, пузом? И еще: о Ленине ли читал в далекие советские годы стихи Фима на молдавском языке в залах, где никто, кроме него, не знал этого языка? (Некоторые лингвисты утверждали, что он произошел от блатной латыни.) Вдруг он просто материл вождя мирового пролетариата и советскую власть? А доверчивые слушатели ему бурно аплодировали. А сейчас Фима — депутат молдавского парламента — рассказывает на встречах с избирателями, как дурил русских лохов…
— Зачем нас везут в аэропорт? — спросил Объемов, возвращая коньячную фляжку.
— Скорее всего, на них повесили заключительный банкет, — объяснил Фима. — Но вообще-то, малая авиация — хорошее дело, за ней будущее. Надо посмотреть, какая там полоса.
— Зачем? — удивился Объемов. — У тебя что, есть личный самолет?
— Люди из Трансильвании раскопали интересные документы в монастырских архивах. Хотят видеть меня немедленно. Если полоса готова, они пришлют за мной самолет. Два с половиной часа — и я в Брашове, в замке Дракулы.
— К чему такая спешка?
— Я спросил, — пожал плечами Фима, — они ответили: «Дракула все делал быстро».
— Как Ленин, — ляпнул Объемов.
— Даже быстрее, — усмехнулся Фима.
Откинувшись в автобусном кресле, глядя на аристократически прогуливающихся по убранным белорусским полям аистов и народно путающихся у них под ногами грачей, Объемов подумал, что все эти годы он недооценивал товарища, не придавал значения однажды вскользь произнесенной им по какому-то незначительному поводу фразе: «Жизнь — это результат». Сегодня результат был налицо. За Фимой потомки графа Дракулы были готовы прислать самолет, а Объемов на десятилетнем «додже» собирался пилить через всю Белоруссию в свой разваливающийся дом в нищей деревне Невельского района Псковской области.
И аплодировали на конференции Фиме сильнее, чем Объемову, — почти как в советские времена, когда он читал в домах культуры стихи о Ленине. Особенно понравились местной и приглашенной творческой интеллигенции слова Фимы о том, что русский язык уходит, чтобы никогда не вернуться. Но мы, успокаивающе подмигнув Объемову, смягчил он угрюмый прогноз, литераторы разных национальностей, жившие в СССР, обречены доживать с этим языком, как с хомутом на шее, потому что творили, существовали в его среде в свои лучшие годы. Нам поздно переучиваться. Мы пленники, притороченные к стремени умирающего всадника на издыхающей лошади. Фиму, похоже, увлекла конная тема. Неужели держит лошадей, подумал Объемов. Но следом за нами, продолжил оратор, идут поколения, которым русский язык не нужен. Они не будут его изучать даже не потому, что он для них генетически неприемлем, как язык поработителей, а потому, что никто никогда не изучает язык проигравших и побежденных. Когда народ теряет волю и энергию, язык вырождается, превращается в одолеваемого рассеянным склерозом, забывающего собственное имя старика маразматика. У русского языка за пределами России будущего нет. Проблематично его будущее и в самой России — на территориях, населенных другими этносами. И все-таки я, завершил выступление Фима, буду до конца своих дней любить русский язык, говорить на нем и верить в его победу, как верили в нее советские люди в сорок первом году! В разгромившей фашистскую Германию армии команды отдавались на русском!
Оживленная дискуссия о печальной судьбе русского языка продолжилась на круглых столах. Объемов, естественно, опроверг Фиму (тот, правда, был на другом круглом столе и не слышал), приведя в пример немецкий язык, интерес к которому в мире, особенно в Европе, стабильно растет. Немцы что, не проиграли Вторую мировую войну, не пережили национальную катастрофу? Можно подумать, они сейчас осмелели? Нет! Безропотно принимают толпы беженцев, живущих за их счет, лапающих их фрау и фрейлейн и плевать хотевших на их порядки! Возражать Объемову взялся какой-то литовец, по всей видимости потомок прибалтийских нацистов. Он заявил, что разница между отношением к немецкому и русскому языкам заключается в том, что немецкий народ не был сломлен, бился против всего мира до последнего,
Сделав вывод, что больше его никогда не пригласят в Белоруссию ни на одно литературное мероприятие, Объемов странно успокоился, перестал гоняться за белорусскими начальниками со своими книгами, проникся неожиданной внутренней свободой. Следом за ощущением свободы к нему вернулось (как библейский блудный сын после долгого отсутствия) достоинство. Он перестал робеть, отважно провозглашал на банкетах тосты за русский язык и великую русскую литературу, потребовал у организаторов конференции карту дорог Белоруссии, которую ему тут же испуганно принесли. Уже и строгая Анна Дмитриевна Грибоедова одобрительно поблескивала в его сторону очками-улитками, а украинская поэтесса уточкой отходила от него подальше. В последний день конференции писатель Василий Объемов, можно сказать, был счастлив — как человек, ставший самим собой.
8.
Гостей принимал директор аэропорта. Он сообщил, что подлетное пространство контролируют специально обученные соколы. Один такой сокол, действительно, стрелой пронесся высоко в небе. Его преследовала стая верещащих ласточек и явно не выдерживающая темпа погони ворона. Сведущий в орнитологии директор объяснил, что молодые хищные птицы не сразу осознают свою природу, первое время робеют нападать на других птиц, чем те пользуются, атакуя неопытных хищников большими стаями. Но потом, успокоил директор, все становится на места. Объемову стал ясен план вороны. Когда гонимый ласточками юный сокол обессилеет, подтянувшаяся ворона добьет его чугунным клювом, а заодно и полакомится свежатинкой.
Участников конференции сводили в дубовую рощу, где протекала небольшая речка, показали бобров, устроивших там хатки. Затем провели по взлетно-посадочной полосе. Она оказалась выше всяких похвал — прямая, ровная, без единого шва, как путь праведника в рай. Потомки Дракулы могли смело присылать самолет в Ивье.
Прощальный ужин, как и предсказал опытный Фима, организовали в светящемся металлом и серебристым пластиком зале нового аэропорта. Когда солнце зашло, над аэропортом образовался туман. Сидя за столом между Фимой и Анной Дмитриевной, Объемов вдруг вспомнил другой аэропорт — столицы Словакии Братиславы.
…Пятнадцать лет назад, тоже ранней осенью, он возвращался из Вены со съезда русскоязычных литераторов в Москву через Братиславу. Он попал на этот съезд случайно. Никто его, естественно, не приглашал. Русскоязычные литераторы (в основном выехавшие в Европу по брачным объявлениям, но не нашедшие там счастья дамы и натурализовавшиеся неудачливые бизнесмены) понятия не имели о существовании писателя Василия Объемова. Как, впрочем, и он о рассеянных по Европе русскоязычных литераторах. Но съезд проводился на российские деньги по линии то ли МИД, то ли фонда «Русский мир». Кто-то из ожидаемых гостей в последний момент не смог. Объемов удачно подвернулся под руку одному знакомцу — бывшему комсомольскому поэту, а ныне начальнику департамента в Министерстве культуры. Тот и отправил его в Вену, правда, ограничив в командировочных. Возвращаться Объемов почему-то должен был за свой счет.
Обратный билет из Братиславы стоил дешевле, чем из Вены, и Объемов решил сэкономить. За пять евро доехал на автобусе, не заметив границы, от венского автовокзала Эрдберг до братиславского аэропорта, который местные славяне называли по-простому — Иванка.
Пока Объемов бродил по Иванке (он прибыл с большим запасом времени), искал табло, интересовался номером регистрационной стойки, покупал в duty free (опять же из экономии) бутылку иорданского арака, стоившую дешевле виски и даже местной сливовицы, опустился непроглядный туман. Мир за пределами аэропорта как будто перестал существовать. Фары машин, как тупые спицы, скользили по непробиваемому белому полотнищу. По громкой трансляции объявили, что в связи с нелетной погодой аэропорт закрывается на восемь часов. Машины, мерцая стоп-сигналами, красными бусами повисли на шее ведущего в город шоссе. Здание стремительно опустело.
Объемов в бешенстве (как гранату) выхватил из сумки бутылку. Он взял в duty free последнюю — из холодильника. Охлажденный и встряхнутый арак цветом и видом был один в один с поглотившим все туманом. Лечить подобное подобным, вспомнил Объемов бессмертный афоризм, напряженно размышляя, чем будет закусывать пятидесятиградусный арабский самогон?
После шибанувшего в нос анисом арака настроение улучшилось. Даже некая прелесть открылась Объемову в сидении в братиславском аэровокзале, в то время как многие его собратья по перу и думать не могли о путешествиях по Европе. Достав из сумки книгу Иоахима Феста «Гитлер» с черно-белой фотографией фюрера на обложке, он переместился поближе к окнам, где было светлее. Не то чтобы его сильно интересовал преступник номер один — книга случайно попалась на глаза, когда он собирал дома сумку. Тут обязательно будет про Вену, рассудил писатель Василий Объемов, задумчиво взвешивая на руке солидный том (его всегда удручали лишние вещи в багаже).
Он начал читать Феста в самолете, но быстро заскучал. В Вене вообще хотел оставить «Гитлера» в гостиничном номере, да постеснялся. Люди из отеля могли подумать, что он случайно забыл важную для него книгу, и передать ее организаторам съезда. Те — дальше по цепочке в российское посольство. Там бы начали выяснять, кто такой Объемов и как он попал на съезд? Книгу, понятное дело, ему бы не вернули, а вот ненужную известность, как фашист, он бы, точно, приобрел. Хотя, в силу малозначимости его личности для работников российских загранучреждений, это ничем Объемову не грозило.
Кроме него у окон в опустевшей секции расположились две женщины: молодая негритянка с торчащими из головы, как разноцветные карандаши, дредами и одетая не по возрасту — в джинсах и кроссовках — пожилая представительница белой расы. Приглядевшись, он определил, что тугая, с трудом удерживающая себя на месте, пританцовывающая в кресле темнокожая девушка не чистая африканка, а, скорее всего, плод любви негра и южноамериканской индианки (или, наоборот, краснокожего индейца и черной как уголь негритянки). Его как будто опалило пламя этой любви — так живо вообразил себе Объемов сцену близости родителей девушки. Она была произведением другого мира, и тот был мощнее и первобытнее мира Объемова. Он с тревожной грустью подумал, что морально и физически изношенная белая плоть не выдержит напора этого мира.
Мысль просквозила стороной, как косой дождь (по Маяковскому). У Объемова не было инструментария, чтобы ее развить, довести до логического абсолюта, а главное, сделать выводы и определить пути решения проблемы. Все обрывалось в вакууме между выводами и путями решения проблемы. Решение отсутствовало. Обобщенной белой плоти было предназначено существовать (доживать?) вне решения. Неужели, отстраненно ужаснулся писатель Василий Объемов, закон вечности в том, что нет ничего вечного? Миллионы лет по Земле ходили динозавры, и где они? Какая разница, какого цвета люди будут ходить по Земле через сто или двести лет? Тем более что меня-то уже точно не будет…
Вздохнув, он вытянул ноги и погрузился в чтение Иоахима Феста.
«Интересная книга?» — вдруг услышал мелодичный, с акцентом голос. Оторвавшись от книги, он увидел, что старуха в джинсах и кроссовках сидит напротив него в кресле, уставившись в черно-белую фотографию Гитлера на обложке.
«Как вам сказать, — растерялся Объемов, — слишком много второстепенных подробностей, и еще мне не очень нравится перевод. Вы… говорите по-русски?» А что, если, с раздражением подумал он, забыть этого Феста в аэропорту, чтобы никто ко мне не приставал!
«Говорю, — подтвердила старуха, — но больше читаю. Отец вывез мою мать из
Объемов внимательно рассмотрел неожиданную собеседницу. Не такая уж она оказалась и старуха. У нее было довольно гладкое, слегка помеченное пигментными пятнами подтянутое лицо, серые прозрачные глаза в птичьих лапках морщин и седые, словно заиндевевшие, волосы, забранные сзади в мотающийся плетью хвост. В аэропорту было тепло, но рядом с этой дамой ему стало холодно, как будто она шагнула из холодильника, забыв прикрыть за собой дверцу. Молодая старуха, вспомнилось гениальное определение Достоевского. Старуха, вернувшаяся с холода, перефразировал название знаменитого романа Джона Ле Карре Объемов. Дух каждой нации, вспомнил он мудрые слова этого писателя и шпиона, находит отражение в характере деятельности ее разведки. И, не удержавшись, снова перефразировал: «Дух каждой нации находит отражение в характере деятельности ее старух». Интересно, подумал Объемов, какая нация отражена в характере деятельности этой старухи?
«Я слышала его в Праге весной тридцать девятого, — кивнула на фотографию старуха, — но тогда он выглядел старше. У него были мешки под глазами и дергалась щека».
«Это фото… — зашелестел страницами Объемов, — тридцать второго года, за несколько месяцев до прихода к власти».
«Мне было пятнадцать лет, я стояла с цветами на Парадном дворе в Граде, а он говорил из окна. В тот год была ранняя весна, яблони и груши в садах вокруг Града цвели. Он, наверное, видел из окна. Теплый ветер засыпал двор розовыми и сиреневыми лепестками. Мне было совсем не холодно».
«Вы помните, какие это были цветы?» — задал странный вопрос Объемов.
«Белые гиацинты. Отец дал мне букет. Он хотел, чтобы я их подарила Гитлеру (у нее прозвучало: «Хитлеру»), но он тогда не спустился на площадь».
«Вы… по отцу немка?» — предположил Объемов.
«Он был наполовину судетский немец, наполовину словак, — ответила дама. — Меня зовут Алгбета».
«Василий, — представился Объемов, — жду рейса на Москву. А вы?»
«В Амстердам. Оттуда в Йоханнесбург, это в Южной Африке, и обратно».
«Не ближний свет», — уважительно заметил Объемов. Какое-то у нее
Спрашивать, кем был озаботившийся букетом белых гиацинтов для фюрера отец Алгбеты, он не решился. Точно не Юлиус Фучик. В общих чертах Объемов знал историю возникшей в тридцать девятом году, когда вермахт вошел в Прагу, независимой Словакии — союзного Третьему рейху марионеточного государства, а потому догадывался, почему эта дама летит в Южную Африку. Она была
«Южная Африка давно не прекрасная страна, — ответила Алгбета. — Я прожила пятьдесят пять лет на ферме в Северном Трансваале. Сейчас это провинция Мпу…маланга, кажется, так. Я лечу в Йоханнесбург, чтобы оформить передачу местной общине земли и того, что осталось от фермы. Они ее год назад сожгли, а моего мужа Юхана убили. Он успел уложить двоих из старинного трофейного винчестера. Дед Юхана добыл его у англичан в битве при Кимберли сто лет назад во время Англо-бурской войны. В подвале был огнемет, только Юхан не успел его заправить горючей смесью. Дочь сейчас живет в Голландии, но ей не дают гражданства, потому что мы не урегулировали имущественные отношения с правительством Южной Африки. Они недавно приняли закон о… Как это по-русски? Компенсация за утраченное имущество для белых. Ее дают в том случае, если белый южноафриканец отказывается от всех претензий и разбирательства дела в международных судах. Тогда что-то выплачивают. Вырученных денег нам, пожалуй, хватило бы на полгода жизни в Словакии. В Голландии — нет, там все дороже».
«Могу только посочувствовать, — вздохнул Объемов. — Это называется
«Возможно, — не стала спорить Алгбета, — но ферму не перестроили, а сожгли».
«Вы помните, — он отложил книгу в сторону, — что произошло с Советским Союзом?»
«Я пережила много перестроек, — сказала Алгбета, слегка, как показалось Объемову, дернувшись лицом при упоминании Советского Союза. — Чехословакия, Словакия, снова Чехословакия, наконец, Южная Африка…»
«Значит, у вас есть опыт. — У него возникла мысль угостить алфавитную даму араком. — Вы знаете, что надо делать».
«Делать?» — переспросила Алгбета и… продолжила на немецком.
«Нихт ферштейн», — полез в сумку за бутылкой Объемов.
«
«Какие люди? Куда уйти?»
«В никуда, — ответила Алгбета. — Силу, которую он имел в виду, уже не собрать. Вернее, ее не позволят собрать. Однако она все равно соберется и… уничтожит тех, кто мешает ее собрать».
«Он вам нравится, — повернул Феста обложкой в сторону Алгбеты Объемов. — Вы сожалеете, что у него не получилось».
«Я его ненавижу, — не дрогнула Алгбета под пронзительным взглядом фюрера. — Он разрушил мою жизнь. Но был момент… на площади в Граде. Мне было пятнадцать. Не знаю, как это звучит на русском…
«Кем был ваш отец?» — спросил Объемов.
«Министром почты в правительстве Тисо, — ответила Алгбета. — Коммунисты его расстреляли в сорок шестом. Адвокат мне сказал, что сейчас приговор можно обжаловать в Европейском суде. Если он не совершал военных преступлений, могут даже назначить пенсию».
«Жизнь налаживается, — констатировал Объемов. — Хотите, подарю вам эту книгу?»
«По-моему, вы хотите предложить мне выпить, — усмехнулась женщина. — Это самый верный способ наладить жизнь».
«Как товарищу по несчастью… Я имею в виду перестройку и туман», — спохватился Объемов, свинчивая крышку с бутылки.
Успокоительный запах аниса распространился по воздуху со скоростью перемешавшего лепестки и слова фюрера весеннего ветра, на порыв которого много лет назад столь неожиданно отреагировал юный организм Алгбеты. Он ее согрел, подумал Объемов, растопил ее девство, а потом она угодила… в холодильник.
«Перестройка и туман — это пауза, затишье перед очередным концом, — задумчиво произнесла Алгбета. — Сила не в нем. Она спит в людях. Если он знал, как собрать ее для битвы, значит, появятся и другие, кто сможет. Пусть даже отправная точка будет диаметрально противоположной. С кого он начал? С социал-демократов, душевнобольных, педерастов, евреев? Кто их уничтожал? Немцы и другие белые европейцы. Законы в Европе сегодня устанавливают те, кого он уничтожал. Белые в Южной Африке пострадали первыми. На очереди — белые в Европе. Суть в том, что уничтожение первично, а отправные точки вторичны. Зло можно победить только более сильным злом, чтобы потом его победило еще более сильное зло. Он был всего лишь звеном в этой цепи. Звеном, но не цепью».
«Сбегаю за стаканами». Объемов вспомнил, что видел прозрачную гусеницу из одноразовых стаканов у агрегата с бесплатной водой.
«Почему — вы? — возразила Алгбета. — Здесь есть… кому сбегать!»
Пока Объемов смотрел по сторонам, она подошла к молодой, цвета тлеющих углей, негритянке. Он не слышал, что говорила ей его новая знакомая, видел только ее прямую спину и вздрагивающий серебряный хвост на затылке, где прежде (Объемов в этом не сомневался) элегантно смотрелся пробковый шлем. Однако негритянка, к немалому его удивлению, поднялась с кресла, упруго зашагала в сторону водяного агрегата.
«Летит вместе с вами?» — проводил он взглядом девушку. Ему казалось, она не идет, а прыгает как мячик.
«Понятия не имею, куда она летит, — пожала плечами Алгбета. — Знаю только, что скоро они будут посылать нас за стаканами!»
У впечатлительного Объемова, помнится, возникло странное ощущение, что он скользит в стеклянном лифте внутри новой — многоэтажной — реальности, прекрасно понимая, что открывающиеся внутри бесчисленных, как в Вавилонской башне, этажей картины жизни — это миражи, ложь! Иногда там мимолетно мелькало что-то похожее на согревающую правду, и он пытался зацепиться за эту неуловимо носящуюся в воздухе, как сиреневые и розовые лепестки над Пражским Градом, обманчивую правду, колотил по кнопкам на панели, но лифт не останавливался. Боже, ужаснулся Объемов, неужели из этого строительного материала создан наш мир? Есть ли в мире сила, способная растопить (не обязательно посредством скрытого оргазма) вселенскую ложь?
«Лехаим!» — провозгласил он народный еврейский тост «За жизнь!», когда негритянка принесла стаканы.
Объемов хотел и ей плеснуть арака, однако, взглянув в строгое лицо Алгбеты, понял, что делать этого не следует. Темнокожая красавица принесла, наверное, десяток плотно вогнанных друг в друга стаканов. Алгбета извлекла два из середины. Ну да, подумал он, нижний негритянка держала в руках, а в верхний могла… плюнуть.
«Лехаим!» — подняла свой стакан Алгбета.
9.
С легкой душой и ясной головой покидал Лиду писатель Василий Объемов. Ранним утром он внимательно изучил карту автомобильных дорог Белоруссии и составил обратный маршрут в свою деревню километров на семьдесят короче того, каким приехал. Позавтракав на шведском столе, Объемов поднялся в номер за вещами, а потом спустился в холл, где, несмотря на ранний час, встретил доктора искусствоведения Анну Дмитриевну Грибоедову и знаменитого молдавского поэта Серафима Лупана.
Анна Дмитриевна недовольно тыкала пальцем в смартфон, а Фима, как всегда свежий и ухоженный, безмятежно покуривал в кресле. В холле нельзя было курить, о чем свидетельствовала табличка с перечеркнутой красной линией сигаретой, но для Фимы на столик возле кресла любезно поставили хрустальную пепельницу. Скользнув взглядом по кожаному, с золотой монограммой саквояжу Фимы, Объемов в очередной раз вспомнил его афоризм: «Жизнь — это результат».
— Какой-то кошмарный бред! — швырнула смартфон на диван Анна Дмитриевна. — Они говорят, что все машины, обслуживавшие конференцию, отозваны в Минск. Дали номер какого-то местного дежурного, а он не отвечает. Сегодня воскресенье, в администрации никого нет!
— Куда вы собрались в такую рань? — поинтересовался, приветственно помахав рукой Объемову, Серафим.
— В Селище, — обиженно ответила Анна Дмитриевна. — Раньше это было большое село, сейчас хутор. Там находилась усадьба графа Тышкевича. Уникальная для своего времени постройка. В одной из башен была обсерватория. Тышкевич сконструировал телескоп, в который можно было разглядеть кольца Сатурна. А еще он работал над
— Женщина из кафе? — поставил сумку на пол Объемов. — Когда вы ее видели?
Поделиться книгой: