Помоги проекту - поделись книгой:
– Оденьтесь, господин Баихарай, – тон господина Алаглани сделался вдруг очень сочувственным. – А теперь садитесь в кресло. Мне очень неприятно это говорить, но не сказать я не могу, ибо сего требует от меня лекарский мой долг. Похоже, у вас, почтеннейший, хворь пострашнее, нежели обычная желудочная тяга… Увы, друг мой, все признаки свидетельствуют о том, что у вас начинается зелёная гниль. Недуг страшный и коварный – если не выявить его вовремя, то сперва желудок, а вслед за ним и другие внутренние органы начинают гнить и разлагаться, точно они являются частями трупа, а не живого человека. Больной испытывает неимоверные мучения, ему кажется, что в животе у него поселилась крыса и прогрызает себе ход наружу. Ни лекарственные средства, ни нож хирурга не дадут спасения – ведь если хоть одна мельчайшая частица гнили всё же останется внутри, то очень скоро разрастётся до прежнего состояния.
Купец булькнул горлом, побагровел, потом покраснел. Плечи его затряслись.
– И что же? – пискнул он. – Неужели никакого спасения?
Господин ответил не сразу.
– На ваше счастье, господин Баихарай, мы с вами застали недуг на самой ранней его стадии, и потому положение нельзя считать безнадёжным. Шансы на успех ещё есть, хотя я и не могу полностью ручаться.
– Любые деньги… – пробулькал торговец зерном. – Спасите…
Господин молча направился к одному из шкафов, отпер ключиком дверь и достал оттуда хрустальный флакон с какой-то тёмной жидкостью. Сквозь дырочку я не смог разобрать её цвет.
– Сейчас вы примете это, – сказал он, вытаскивая пробку. – Пейте же! Вкус ужасный, но ничего не поделаешь.
Купец жадно выхватил из протянутой руки флакон и одним глотком выхлебал его содержимое. Икнул, взвыл – и откинулся на спинку кресла.
– Вот так, почтеннейший, – сказал господин Алаглани, стоя сбоку от гостевого кресла. – Вы чувствуете, как будто кусочек льда скользит по пищеводу?
– Ага! – подтвердил купец, закатив глаза.
Меж тем господин вернулся к своему столу, выдвинул ящик и достал оттуда свою драгоценность – изумруд на золотой цепочке.
– Посмотрите на этот камень, господин Баихарай, – произнёс он совсем иным тоном. Ни сочувствия, ни обходительности в нём не осталось и следа. – Смотрите внимательно, не отводите глаз. И слушайте счёт. Семь. Шесть. Пять. Четыре. – голос господина становился всё тяжелее, у меня даже мурашки по голове забегали. – Три. Два. Один. Ты не можешь поднять руки. Ты не можешь встать. Ты не можешь повернуть голову. Ты можешь только одно: смотреть на камень, слушать и правдиво отвечать. Ты понял, Баихарай?
– Да! – выплеснулось из купца.
– Я сейчас расскажу тебе одну историю, купец. Историю про одного торговца зерном, который поднялся только в последние три года, а до того был просто зажиточным селянином, скупавшим просо и рожь у бедных своих соседей. Селянин этот некогда женился на молоденькой девушке из бедной семьи. Девушка вскоре умерла, и отчего она умерла, никому и в голову не пришло поинтересоваться. Долгое время селянин жил бобылём, но потом положил глаз на вдову. Назовём эту вдову Гиудахойи. Помнишь такую, Баихарай?
– Да! – прошептал купец. Уж на что у меня слух чуткий, а и то еле разобрал.
– А у вдовы была девятилетняя дочь. Звали её… ну, хотя бы Хасинайи.
Я чуть не вскрикнул.
– Продолжим нашу историю, Баихарай. – Господин Алаглани говорил так, будто каждым своим словом забивал гвоздик. – Селянин дорвался до женского тела, но после медового месяца стали томить его и другие желания. И всё чаще посматривал он на свою падчерицу. Поначалу был он с ней ласков, сажал на колени, гладил… очень любил он её гладить. Удивительное дело, но самой девчушке эти ласки не нравились, дичилась она отчима. И тогда отчим решил не церемониться. Прутом да плетью он приучал девочку к покорности. Принуждал оголяться перед ним. И что самое в этой истории интересное, мама девочки не препятствовала мужу в его пристрастиях. Может, она боялась, что муж её бросит и придётся им с дочкой ходить по дорогам и просить милостыню – ибо и дом Гиудахойи, и земельный её надел оборотистый муж переписал на себя. Может, надеялась, что со временем дурная страсть сама собою иссякнет. А может, и любила… как знать? Может, она и пеняла мужу… но не при дочери.
Я слушал – и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.
– А когда девочке пошёл одиннадцатый год, мать её умерла. Внезапно и необъяснимо. Впрочем, кто бы стал требовать объяснений с самого богатого человека на селе, с кем дружны и староста, и окружной исправник? И после похорон богатей наш вообразил, будто ничего его более не сковывает, и принялся за падчерицу по-настоящему. Ей и одиннадцати лет не было, когда взял он её силой. А силы у тридцатипятилетнего мужика было изрядно. Девочке бы радоваться, да? Но она почему-то после той ночи тронулась умом, а вскоре и вовсе сбежала из села. Долго бродила она по дорогам, просила подаяние, и что с ней в то время случалось, никто не знает. В конце концов Изначальный Творец снизошёл до неё, и по случайности взял её в услужение один горожанин. Стирать, гладить… Но безумие девочки так и не прошло – вечно помнила она лицо своего отчима. Лицо его, и руки… и всё остальное… Он приходил к ней во сне, его лицо она могла увидеть и наяву – в лице любого мужчины, пусть даже и мальчишки младше её годами. Ей втемяшилось в голову, что отчим ищет её, хочет забрать назад. Занятная история, Баихарай?
Купец молчал и был бледен даже не как полотно – как первый, чистейший снег.
– Тебе, наверное, интересно узнать, чем закончилась эта занятная история? К сожалению, не дано человеку предугадать все пути Высшей Воли. Спустя три года тот селянин, который уже выбился в купцы и жил в городе, явился по делу к тому самому горожанину, взявшему Хасинайи в служанки. И девушка его увидела. Понятно, она вообразила, что отчим явился за ней, а хозяин, несомненно, уважит его законное требование и вернёт её на новые страдания. И потому решилась разом окончить все свои ожидаемые муки земные. Помутившись умом своим, не думала она в тот час о муках вечных. И задуманное свершила. Вот такая история, Баихарай. Нравится ли тебе?
Купец молча сидел. Кажется, у него отнялся язык.
– Она лежит за несколько комнат отсюда, Баихарай, – голос господина теперь был усталым. – Ты не хочешь последний раз на неё взглянуть? Нет? Ну и ладно. Ей тоже бы не хотелось, чтобы ты испачкал своим взглядом её тело. Пускай даже мёртвое тело. Но ты жив. Как думаешь, это правильно?
Купец молчал. Какое-то бульканье всё пыталось сорваться с его губ, но так у него ничего и не выходило.
– Что до меня, – продолжал господин, – то я считаю это правильным. Жизнь нам даёт Изначальный Творец, и никто, кроме законного человеческого суда, не вправе её отбирать даже у такой мрази, как ты. Что же касается законного суда, боюсь, с этим были бы трудности. У тебя столько знакомых среди Стражи, среди судейских… и так трудно было бы доказать обвинение… Поэтому радуйся, Баихарай. Ты избежишь суда законного. Может быть, избежишь и суда Изначального Творца. Тут мне понять трудно, Творец мне о Своих намерениях не докладывает. Но ты не избежишь моего суда. А я… – тут господин сделал паузу… – Я обрекаю тебя на жизнь. Ты будешь жить долго, Баихарай. У тебя нет и не было никакой зелёной гнили. Зато у тебя теперь есть чёрная гниль. Только что ты выпил снадобье – а точнее, яд. Чёрная гниль по своим проявлениям, чтоб ты знал, очень похожа на зелёную. С одной лишь разницей: от неё не умирают. Ты, может, проживёшь ещё полвека – но все эти годы будешь мучиться, невидимая крыса станет грызть тебе то, чем ты надругался над девочкой. Ни один лекарь не поможет тебе. Сегодняшней же ночью у тебя начнутся боли, и никакое снадобье не сумеет их облегчить. Боль доведёт тебя до границы беспамятства, но ты так и не перейдёшь эту границу, ты будешь страдать, пребывая в сознании, помня, за что терпишь кару. Ты будешь молить Изначального Творца о смерти – может, Он и сжалился, но я бы на Его месте не спешил. Иногда, впрочем, боль будет ослабевать, но только ты возрадуешься – она вернётся вновь, ещё злее. Ты никогда не будешь знать заранее, когда боль тебя скрутит, а когда даст недолгую передышку. Ну, разумеется, у тебя будет возможность прервать своё бессмысленное существование – но помни, что там, за гранью, встретишься с Хасинайи, и вряд ли тебя обрадует эта встреча. Сейчас ты встанешь, Баихарай, и пойдёшь домой, а всё услышанное до ночи забудешь. С первой же болью к тебе вернётся память. И сразу предупреждаю: даже не думай свести со мной счёты. При первой же попытке назвать или написать моё имя боль замкнёт тебе уста и парализует пальцы. И любые другие способы мне отомстить выльются тебе лишь в усиление боли. Иди же, Баихарай. Просыпайся! Семь! Шесть! Пять! Четыре! Три! Два! Один! Вставай! Вставайте, любезный господин Баихарай. Вы что-то на секундочку впали в беспамятство, это бывает, когда слышишь столь серьёзный диагноз… Но не отчаивайтесь, мы вовремя начали лечение, и недуг ваш, уверяю, вскоре отступит. Да, о деньгах. Пока с вас сотня огримов, а дальнейшее лечение, само собой, потребует дополнительных средств. Извольте расплатиться… Благодарю вас! Сейчас мой слуга проводит вас до вашей повозки! Зайдите через неделю, я произведу очередной осмотр.
Я еле успел из-за ковра выбежать и встретить купца, выходящего из кабинета. Честное слово, почтенные братья! Знаю, какой великий грех, знаю! Но мне ужасно хотелось в тот миг выпустить ему кишки! И ведь, как понимаете, было чем. Одно лишь меня остановило: господин Алаглани уже вынес приговор.
Лист 18.
Вечером того же дня похоронили мы Хасинайи. Могилу ей вырыли в саду, возле кустов белого розоцвета. Сейчас это были голые мокрые ветки, а летом как тут всё цвело… Она, вспомнилось мне, эти бутоны себе в волосы вплетала. Белое на чёрном… Опустили мы в чёрную яму её завёрнутое в белую холстину тело, господин, по старому обычаю, бросил вниз две серебряные монеты, а потом закидали землёй – и холмик небольшой получился. Никаких слов никто не говорил, а я, конечно, ночью туда удрал и прочитал всё последование на воздушное странствие души. Понимаю, почтенные братья, многие из вас не согласились бы со мной, но я уж так решил. Пусть и наложила она на себя руки, да ведь безумицей была, а стало быть, вина на ней поменьше.
Спрашиваете, заметил ли господин моё ночное отсутствие? Ничего он в ту ночь заметить не мог, ибо сразу, как вернулись все в дом, поднялся в кабинет и велел подать ему вина. Причём не абы какого, а крепкого, харамайского. Я уж ему и закуски всякой-разной притащил, но ничего он есть не стал, а только молча пил. А я в чуланчике сидел и ждал, когда погонит он меня за очередным кувшином. Три кувшина в общей сложности господин Алаглани высосал, и тогда лишь его взяло. Впервые видел я его крепко пьяным, и скажу, что лучше бы и не видел.
Сперва он казался вполне в порядке, только молчал и пил, пил и молчал. Потом затуманило ему голову – встал он из-за стола и сел на ковёр, скрестив ноги. Сидел так, раскачивался – не взад-вперёд, а вправо-влево, и что-то тихонько напевал, вернее, мычал без слов. Прислушался я – и сделалось мне страшно. Это ж он колыбельную пел!
А потом бледное его лицо начало краснеть, и пробудилась в нём ярость. Встал он, пальцы в кулаки сжал и оглядываться принялся, словно лютого врага рядом искал. Я уж решил было, что сейчас он меня по пьяному делу отлупит по первое число, потому что рядом-то никого более и нет. Уж мысленно решал, как поступить мне – защищаться или смиренно побои принять. Но оказалось, не я один в кабинете был. Ещё ведь и кот! Вот на него-то господин гнев свой и обратил. Уставился так, будто впервые видит, а потом как заорёт: «Тварь! Сволочь! Людоед!» И с размаху по нему пустым кувшином!
Кот до того на подоконнике сидел, но в последний миг сиганул на книжный шкаф, а кувшин в окно врезался, зазвенело разбитое стекло, посыпались осколки. Только господин на это ни малейшего внимания не обратил, а принялся искать кота глазами. Обнаружил его на шкафу – и снова кувшином. И кричал: «Убью, тварь! К бесу оно всё! Мразь дохлая! Из-за тебя же всё! Из-за тебя!». Нет, почтенные братья, снова он не попал. Хотя, надо сказать, метил довольно точно, не настолько уж вино его перекрутило. Но кот оказался таким шустрым, что будь господин трезв, и то вряд ли попал бы. Я даже думаю, что и у меня бы ничего не вышло. Казалось, кот заранее знает, куда полетит очередной кувшин, и в самый последний миг перескакивает в другое место.
В общем, представьте себе эту картину: весь кабинет в глиняных черепках, по ковру недопитое вино пролилось, в разбитое окно мокрый ветер хлещет, статуэтка мраморная, дракона изображающая, вдребезги, несколько книг из шкафа выпали, вспорхнули страницами, точно птицы крыльями, и на пол свалились. Кот уже давно из комнаты выскользнул, убежал куда-то спасаться. А господин Алаглани, первый столичный лекарь да аптекарь, сидит на ковре, прямо там, где лужа от вина получилась, и плачет. Не в голос, а просто трясутся у него плечи и катятся по щетинистым щекам слёзы.
Ну, понятное дело, я указаний ждать не стал. Ни на какие указания господин был в ту ночь не способен. Ухватил я его подмышки, потащил в спальню. А он, между прочим, тяжёлый… Будь у меня такие же мускулы, как у Тангиля… но мне таких мускулов по меньшей мере четыре года ждать. Потому и намучился я, раздевая его и на постель втаскивая. Одежду перепачканную унёс вниз, в мойню… раньше бы Хасинайи стирала, а теперь самому пришлось. Правда, сперва я вернулся в кабинет и убрался там, насколько это возможным оказалось. Мраморному дракону конец пришёл, оконный проём я холстиной завесил – не время было вставкой новых стёкол заниматься. На ковре пятно засыпал солью, потом, когда высохло, то почти и незаметно стало. А господину в спальню тазик притащил, потому что должно ведь всё выпитое из него извергнуться.
А как навёл я порядок, то и пошёл в мокрую ночь, над холмиком читать. Сами знаете, долгое это дело. Прочитал – да и вернулся в дом. Промокшую рубаху скинул, повесил сушиться – и до рассвета писал по памяти все те слова, что сказал господин купцу Баихараю.
Заодно и обдумал случившееся. Первое, что удивило меня – это состав зелья, от которого, как пообещал господин, чёрная гниль у купца начнётся. Кроме ветродуя, все травы не особо сильные. Неужели вместе они такую мощь дают? Потому и приписал я на том листке, чтобы наши братья, лекарским искусством владеющие, дали своё заключение, возможно ли сие. И забегая вперёд, напомню, что мне было отвечено. Что недуга, чёрной гнилью именуемого и описанного мною, лекарская наука не знает, а что сочетание указанных трав лишь ослабляет человеческую волю. А я и предвидел, что такое мне ответят. Потому и уверился, что если и впрямь купца боли начнут мучить, то вновь господин чары сотворил. О том, что за купцом проследить надо, я тоже написал. И потом долго сомневался, правильно ли поступили наши братья.
Второе, о чём я тогда задумался – а откуда господин всё узнал? Ну ладно, историю Хасинайи он мог от неё услышать. Или – поразила меня жуткая мысль – увидеть. В зеркалах, во время сна её. Что, если эти зеркала и свечи – средства для чародейства? Но коли так – то ведь о каждом из нас господин мог видеть в зеркалах правду! Стало быть, и обо мне! Не правду купецкого сына, на рудники обречённого, а мою трактирную правду! С другой стороны, в таком случае со мной бы давно уж беда случилась – телега, если не что похуже. Что господин сделает с разоблачённым нюхачом? Коли милостив – то выдерет до полусмерти и выбросит за ворота. Коли суров – избавится, да так, чтобы никому уже ничего такой слуга не поведал и никто чтобы ничего не заподозрил. Значит, или телега, или попросту отравил бы он меня. С его-то лекарским искусством запросто можно такой яд составить, чтобы смерть всем показалась естественной. Но вот уже четыре месяца я пребываю в его доме, и ничего плохого со мной не случилось. Значит, ничего он обо мне не проведал, и значит, ничего такого в зеркалах не увидеть.
Но хоть и отлегло у меня от сердца, а всё равно не мог я до конца успокоиться. Ладно, пусть всё он от Хасинайи узнал, разговорив девчонку. Может, камнем своим правдивость слов её проверяя… Но откуда узнал он, где искать её мёртвое тело? Что он делал в лаборатории? Зачем ему понадобилось брать туда её вязание? Получалось, что через это вязание каким-то образом – наверняка чародейским! – выяснил господин, где она повесилась. Потому-то, видать, сам за кучера и правил.
А ещё хотелось мне знать, что было в лаборатории после того, как положили там тело Хасинайи. И совсем уж мрачные мысли у меня крутились. Но тут, почтенные братья, нет ничего твёрдо установленного. Только мысли, которые сейчас излагать уже и незачем.
А ещё угнетало меня, что по-прежнему ни на шаг не приблизился я к разгадке – каким образом господин чародейства свои творит. Впрочем, утешился тем, что времени у меня ещё много. То есть это я тогда так думал.
Ну, словом, той ночью я почти и не поспал. Оттого весь день вялым был, но господин на меня не ругался. Он встал довольно поздно (кстати, тазик пригодился), ни слова не говоря, облачился в новую одежду, возле постели ему приготовленную, пошёл на двор умываться. А после всё было как всегда, и ничего не сказал он о случившемся ночью. Может, и забыл? После такой пьянки, слышал я, иной раз память у человека отшибает. Но всё-таки память памятью, а разгром в кабинете – вот он, перед глазами. После завтрака мы с Тангилем новое стекло вставили, и хорошо, что с ним – трудное оказалось дело, один бы я мог и не справиться, ибо раньше такого мне не доводилось.
Но кроме вставки стекла, ничем тот день не запомнился. Всё было как всегда. После завтрака трезвый и мрачный господин Алаглани уехал в город, взяв с собой Халти, после обеда был приём, и без толку я торчал за ковром – опять обычные люди с обычными своими недугами. После ужина я сказал господину, что голова побаливает, и разрешил он мне сразу идти спать.
И приснился мне необычный сон. Рассказать? Извольте, почтенные братья.
Приснилось мне, будто я мышь. Серая такая, мелкая. Но притом всё понимаю, как человек. И вот я в большущем полутёмном амбаре, там зерно, видимо-невидимо зерна в ящиках из досок. Прогрызть дырочку – как нечего делать. И такая радость огромная – моё это всё, и навсегда, и больше никаких ни бед, ни опасностей. Но только я подумал так – тут же в амбаре кот объявился. То есть именно наш кот, любимец господина Алаглани. И прыг на меня, а я от него, и так мы носимся, носимся по амбару, ящики сшибаем. Зерно сыплется, глазищи кошачьи пылают, словно угли. Только не красные, а зелёные. И понимаю я, что нет мне спасения, нет тут никаких дырочек и щёлочек, куда бы шмыгнуть можно. Играет он со мной, котяра, а как наиграется – сожрёт. И так грустно мне стало – и не оттого даже, что конец пришёл, а того чувства жаль, той радости. Хоть бы на миг, думаю, её вновь испытать. А кот меня гоняет, прыгает – и нарочно чуток в сторону сворачивает. Ну, думаю, ты играешь, а мне с того какое удовольствие? Раз уж суждено тебе меня схарчить, то пусть оно так случится, как мне хочется, а не как тебе. И прыгнул я на кота, зубами в нос ему вцепился. А зубы у меня – ну, у мыши то есть – острые, длинные. Орёт котяра, головой во все стороны что есть сил мотает, сбросить меня хочет. Я подумал тогда, а что ж он лапами-то меня не собьёт? Глянул – а лап-то у него и нет, вместо лап – клинки сабель. Длинные, тонкие, прыгает он на них, а они пружинят. Ну а мне что, я знай себе в нос ему вгрызаюсь, во рту вкус крови, орёт котище, и никак эта пляска не кончится. Скучно мне тогда стало, и вся злость на кота вмиг прошла, как тряпкой половой её стёрли. Даже жалко его сделалось, зверюга-то неразумная, а что сожрать меня вздумал, так на то и кошачья его природа. В общем, разжал я зубы, на пол прыгнул. Он, конечно, за мной. Уже не играть хочет – за боль отомстить. Очень ясно у него мысли на раскровяненной морде написаны. И тут соображаю я: зерно! Зарыться поглубже, авось не достанет. Все ведь ящики мы перевернули, на полу дощатом целая гора зерна, чуть ли не до потолочных балок. Зарылся я, точно крот в землю, и смотрю – коридор получился. И я коридором этим крадусь, уже не мышьем обличье, а в своём собственном. В левой руке свечка у меня сальная, а в правой – заточка из плотницкого трёхгранного гвоздя. И слышу над ухом слова: «Ну и куда же ты собрался?». Чей голос, никак не соображу, но чувствую – знакомый. Хочу обернуться – а не могу. Точно держит кто сзади голову. Тут я дернулся всем телом, и больно вдруг стало.
Проснулся от того, что рука болит. А уже рассвело, между прочим, и господин встал, во дворе, голый по пояс, водой холодной омывается. Поднялся я, засоней себя ругая, на ладонь свою правую глянул – а там и впрямь след от заточки отпечатался. Ну, вскоре затянулся он. Вот и по сей час, почтенные братья, не знаю я, что это было. Наверняка знак какой-то, но от кого, и как его понять?
…А дальше дни потянулись один за другим, и всё было как раньше – только вот стирать нам самим приходилось. Птицу почти всю господин велел на мясо забить, оставил только в курятнике нескольких несушек. А прочей работы по дождливому осеннему времени было немного, и ребята больше проводили времени в людской, чем в саду или в огороде. Только Алаю забот не уменьшилось, потому что надо было переносить всё из травяного сарая в дом. Только в те дни узнал я то, что следовало мне выведать с самого начала. Оказывается, под домом огромный подвал есть, чуть ли не ещё один этаж, подземный. В том подвале настоящее травохранилище, а сарай – так, времянка. Он больше нужен для правильной засушки трав, а склад – здесь.
Понятное дело, я вызвался Алаю помогать – ну, хотя бы в утренние часы, когда господин бывает в городе. Всё одно интереснее, чем сидеть в его покоях и читать заданные им страницы.
Так вот, про подвал. Ведёт туда винтовая лестница, уходит она под землю примерно на пятнадцать локтей. В дальнем крыле дома, где всякие хозяйственные комнатки да чуланчики, обнаружилась дверь, на которую я раньше не обращал внимания. Да я и был там всего несколько раз, когда полы мыть велели. Думал, очередной чулан, набитый старой рухлядью – а оказалось, крошечная квадратная комнатка, может, локтей пять стороны, а посередине тяжёлый железный люк. Мы с Алаем вдвоём его откинули, и то не без труда, а уж одному точно помучиться пришлось бы.
Внизу оказалось огромное пространство, разделённое легкими дощатыми перегородками на комнаты. Но основные стены – сложены из камня, и в них вделаны железные кольца для факелов. Перегородки установлены так, что получается центральный коридор, а комнатки-склады отходят от него вправо и влево. В комнатках – сундуки и сколоченные из досок стеллажи, а на стеллажах – ящички с сушеными травами. И всё там упорядочено, на дверях каждой комнатки написано, какого рода там снадобья, а уж на стеллажах то же самое расписано детальнее.
Да, хоть там и есть кольца для факелов, но факелы жечь господин Алаю строжайше запретил. Всё ж сухое, не приведи Творец, полыхнёт. Так что мы туда с фонарями спускались. Обычные такие фонари – внутри стеклянного колпака толстая свеча горит, и вверху колпака дырочка для воздуха.
А ещё там есть хитро устроенная печь, от которой тянутся медные трубы и проходят под полом каждой комнатки. Зимой печь эту топят, и горячий воздух идёт по трубам, согревая. Алай объяснил, что греет не так чтобы сильно, без тёплой одёжи скоро мёрзнуть начнёшь, но всё это устроено не чтобы людей греть, а чтобы травы. Нельзя им, даже сушеным, быть на таком морозе, от коего вода застывает.
Ну, вы понимаете, о чём я подумал. Правильно! Раз уж есть такой подвал, то как не быть подземному ходу? Может, даже и за городскую стену. Только Алай про ход ничего не знал и никаких люков подозрительных тут не видел. Покивал я, а сам решил, что как только улучу свободный час, тут же постараюсь разнюхать. Вы ж понимаете, что всякий уважающий себя чародей должен о лисьих норах думать. Даже при Новом Порядке.
Лист 19.
Ладно, про подвал вроде отчитался, теперь про нового гостя. Этот появился у нас дней через десять после похорон Хасинайи. Только всё на этот раз было не так, как с пресветлым Гирхаем.
Нового гостя привёз из города сам господин Алаглани. К обеду они вернулись в бричке, Халти сидел на козлах. Как потом он мне рассказал, после того, как съездили они с господином к какому-то важному больному, господин велел править к гостинице «Синий петух» – оказывается, ещё тремя днями ранее получил он письмо. И ведь я сам же это письмо, с другими прочими, от городского почтовика принял и на бронзовом подносе господину принёс. Да, конечно, очень жалко, что не было возможности вскрыть и снять копии – но сами посудите, как бы я это сделал? Как потом восстановил бы сломанные печати? И когда бы успел? Это ж только в сказках говорится про волшебное полотенце – положишь под него запечатанное письмо, и на полотенце проступит всё там написанное. Но мы-то с вами не в сказке живём!
В общем, привёз господин гостя. Гость – явно помоложе, лет, полагаю, немногим за тридцать. Роста среднего, выбрит тщательно, лицо скорее круглое, загорелое, глаза небольшие, серые, нос толстый, губы пухлые, волосы русые, прямые, белой лентой перехваченные. Примет особых не обнаружилось. Что же до одёжи, то одет богато, но не как высокородный, и не пестро. Тёмно-коричневый кожаный плащ, серый полукафтан плотного, дорогого сукна, тёмно-синие широкие штаны, заправленные в низенькие сапожки. На поясе, между прочим, имелась шпага. Не сабля, как у высокородных, а именно что новомодная шпага. А сами знаете, кому шпагу носить предписано – державным чиновникам не ниже пятой руки.
Гость, которого господин именовал Ханарасаем, первым выскочил из брички и принялся с интересом осматриваться. Я, как положено, поклонился и получил от господина распоряжение нести в гостиную сперва лёгкий перекус, а после и обед.
Приём по случаю гостя был отменён – причём давать от ворот поворот пришлось всего трём посетителям. Как уж потом я сообразил, господин, заранее зная о приезде гостя, разослал всем званым на тот день письма, где просил извинения и предлагал прийти день спустя.
После обеда господин с гостем сперва отдыхали там же, в гостиной, и для развлечения гостя велел мне господин привести Дамиля. Что это за развлечение такое предполагалось, выяснилось тут же. Как явился Дамиль и глянул на господина вопросительно, тот вытащил из стенного шкафа длинную костяную флейту и протянул её пацану. Кивнул Дамиль, поднёс флейту к губам – и заиграл. И как заиграл! Вот уж не думал я, что этот самый угрюмый Дамиль, из которого слова не вытянуть, таким даром обладает! Я-то, может, и невеликий знаток, но уверен – никого из тех музыкантов, что когда-то забредали в наш трактир и своей игрой зарабатывали на миску жаркого, и рядом поставить было нельзя.
Потом, музыкой насладившись, флейту у Дамиля забрали, вручили вместо неё медный пятак и отослали обратно. А господин повёл гостя показывать свои владения. Долго они бродили – и по дому, и по саду с огородом, и в травохранилище уже полупустое заглянули. Я попытался было вслед за ними ходить, как бы распоряжений ожидаючи, но господин велел мне отправляться в чулан и вникать в поучения многоопытного Краахатти – чем изрядно меня огорчил. Убегая уже, заметил я на лице гостя тонкую улыбку и подумал, что, возможно, и ему ведомо занудное творение многоопытного.
А по-настоящему я сумел послушать их разговор только после ужина, когда убрал из гостиной грязную посуду и получил повеление принести в кабинет галаарийского вина. Тут-то уже ничто не мешало мне занять привычное уже место в спальне за ковром, вынуть затычку и приняться, наконец, за дело.
– Уж извини, Ханарасай, но раньше ты смотрел на вещи более здраво, – невесело усмехнулся господин. – Ну ладно, я могу понять – такая женитьба, такое новое окружение… но я же тебя с юности помню. Никогда не был ты столь восторжен и неглубок.
Ханарасай отхлебнул вина из белой чаши, вокруг которой вились нарисованные золотом змеи.
– Может быть, учитель, я просто переболел цинизмом, столь характерным в юные годы? А может, я всё-таки научился отделять главное от второстепенного?
– Значит, я для тебя всё ещё учитель? – Губы господина улыбались, а вот глаза – нет. – Надо же… Пятнадцать лет назад наша разница в возрасте и в знаниях казалась огромной… теперь же я смотрю на тебя и не вижу того ершистого мальчишки. Вижу довольного собою и жизнью мужа Высокого Собрания. И прямо скажу, не радуют меня такие изменения. Слушай, ну ты что, действительно веришь в то, что возглашают на площадях ваши крикуны? Счастье человечества, избавление от голода и болезней, преобразование ветхого тела… Мне вообще трудно представить мышление тех, к кому это обращено. Вернее, представить-то нетрудно, но ты же не лавочник с мужицким прошлым…
Гость уставился в чашу – и заговорил очень каким-то терпеливым голосом.
– Учитель, давайте всё-таки разделять упрощённые идеи для толпы – и подлинную их суть. Ведь не толпа же эти идеи разработала, а многие и многие великие мудрецы на протяжении едва ли не полувека. Да, им приходилось несладко – и в Державе, и в иных землях. Доброе Братство издавало против них свои уложения, за ними охотился Надзор… в конце концов, над ними просто смеялись. Не скажу, чтобы смеялись одни лишь дураки – но смеялись те, чей ум обращён в прошлое и не хочет подняться над замшелыми постулатами.
Мне показалось, он говорит, как будто из книги вслух читает.
– Ну а как со счастьем? – перебил его господин. – Ну вот объясни мне, замшелому, как вы собираетесь этого самого счастья добиться. И какого именно счастья?
Ханарасай внимательно взглянул на него.
– Мне уже не раз приходилось говорить об этом, учитель. Причём с людьми, не менее умными. Что ж, повторение – не всегда отец мучения. Итак, из чего мы исходим? Человечество состоит из людей, так? И у большинства этих людей схожие беды. Прежде всего, обыкновенный голод. Затем – болезни, затем – глупость. И наконец, смерть – вернее, не сама по себе смерть, а пугающие мысли о ней. Может ли человек справиться с этими бедами в одиночку? Да, может – но крайне редко, это путь аскетов, почти никому недоступный. Как же быть остальным – слабым? Им нужно, во-первых, осознать, причины своих несчастий, а во-вторых, увидеть способы сообща преодолеть их. Итак, причины несчастий. Их, строго говоря, две. Неправильное устройство общества и неправильное устройство ума. Объясняю, почему. Голод – ну, шире говоря, бедность, происходит оттого, что добытое у природы люди распределяют неравномерно. Высокородный граф есть на золоте перепелов, маринованных в остром винном соусе, а мужики в его владениях хлебают жидкую просяную тюрю.
– То есть взять и поделить? – прищурился господин.
– Это слишком примитивный подход, учитель! – Ханарасай поднял вверх палец. – Некоторые наши горячие головы ещё тогда, восемь лет назад, предлагали подобное, но более мудрые мужи их привели в чувство. Ведь если просто изъять все богатство и разделить между людьми поровну – очень скоро опять у кого-то окажутся перепела, а у кого-то тюря. Чтобы обеспечить равенство имущественное, сперва надо изменить систему власти. Нужно уничтожить те жестокие формы господства, которыми и держался Старый Порядок. Мы это и сделали. Мы казнили короля, и теперь в Державе нет повелителя-самодержца.
– А гражданин Благоуправитель? – вкрадчиво поинтересовался лекарь.
– Он не владыка и не тиран! – отчеканил гость. – Он лишь первый из равных, потому что без первого никак нельзя. Но все важные решения принимаются голосованием в Собрании. Как в Высоком Собрании, так и в Собраниях на местах. Следовательно, там, где один человек непременно бы ошибся, собрание многих ошибиться не может, ибо недостаток одних восполняется достоинством других.
– Ну-ну, – кивнул господин.
– Далее, мы отменили рабство. В Державе более нет холопов, человек отныне не может принадлежать другому человеку как вещь.
– Звучит красиво, – согласился господин. – Только вот какова судьба этих освобождённых рабов, напомнить? Как они осваивают северные леса и южные пустыни? Как едва ли не половина их вымерла на новом месте? Прикинь, даже обычным крепостным оказалось лучше. Как они работали на земле, так и продолжили. Остались в своих домах. А безземельные холопы – они холопами и остались, только принадлежат отныне не кому-нибудь с приставкой «тмаа», а всей Державе.
– Это временные издержки! – заявил Ханарасай. – Пройдут годы, люди освоятся на новом месте, заживут сытой жизнью и постепенно забудут все прошлые неприятности.
– Неприятности? – ласково спросил господин. – Знаешь, среди моих слуг есть один парнишка, который прошёл через эти, как ты изволил выразиться, неприятности. Что-то не верится мне, что он когда-либо их забудет.
– Поймите, учитель, нельзя достигнуть всего одним прыжком, – заявил гость. – Мы решили покончить с рабством, но это задача на долгие годы, а то и на десятилетия. Ведь одним росчерком пера такого не добиться. Вот вы знаете, сколько в год Низложения было в Державе этих самых холопов? Ни много ни мало, двадцатая доля! Причём даже их господам особой пользы от многочисленной дворни не было, но ведь считалось, что чем больше у тебя рабов, тем выше твой статус. И вот мы победили. Ну и куда прикажете этих людей девать? Без имущества, без земли, зачастую и без трудовых навыков?
– Дать им землю. Обеспечить их деньгами, хотя бы вырученными за имения их бывших владельцев, – предложил господин.
Гость всплеснул руками.
– Учитель, посмотрите на дело с практической стороны! Большинство аристократов присягнуло Высокому Собранию. Если в ответ Высокое Собрание отберёт у них родовые поместья – начнётся кровавая смута. Нам удалось её избежать именно потому, что не трогали лояльных нам дворян. Значит, чтобы наделить освобождённых рабов землями и всем прочим, потребовались бы какие-то иные средства. А у нас их не было! Для вас будет новостью, что королевская казна оказалась пуста? Что казённое золото каким-то образом попало в Норилангу? Нам едва удавалось оплачивать услуги наёмников! Поймите, в те годы выбор был прост: или переселить этих людей на новые, незанятые места и приставить к полезному труду, или предоставить их собственной участи! Но что значит – собственная участь? Лишённые средств к существованию, они сбились бы в воровские шайки и наводнили Державу кровью.
– Вот что интересно в тебе, Ханарасай, – заметил господин, – это с какой лёгкостью ты переходишь от трезвой практичности к умозрительным фантазиям. Даже не замечая того, как практичность не оставляет от светлых фантазий ничего!
– Ещё раз говорю, учитель! Мы поставили себе целью искоренить бесчеловечное рабство – но вовсе не собирались достигнуть этого мгновенно! – Ханарасая нелегко было смутить. – Может, сменится одно поколение, может, два, три… но в итоге все граждане Державы станут свободны. Да, скажу цинично: повезёт не всем. Пускай вымрут эти переселённые холопы, но их дети или внуки уже не будут знать самого слова «холоп»!
– Оттого и крепостных освобождать не стали? – поинтересовался господин.
– Да, учитель! Мы, впрочем, как вам прекрасно известно, освободили их от личной зависимости. Теперь графы и бароны не могут их высечь, не могут против воли женить и уж тем более не могут продать без земли. Но имущественную зависимость мы вынуждены были пока оставить. Хлебопашцы крепки земле, а не господину, которому земля принадлежит. Они платят ему оброк, они не могут уйти с земли без его разрешения – но б
– Ты, напомни, при каком ведомстве? – перебил его господин Алаглани.
– Учётно-земельном, – пояснил Ханарасай. – Оттого, кстати, очень хорошо знаю все эти дела с дворянами и мужиками. Но я ответил вам лишь на половину вопроса, учитель. Я показал, как можно изменить неправильное устройство общества и тем в итоге победить голод. Но есть ещё два врага – глупость и страх смерти…
– Интересно, интересно, – кивнул господин. – На площадях вроде такого не говорят.
– На площадях! – подтвердил гость. – Но в беседе с мудрыми людьми почему бы и не сказать, как оно нам мыслится? Итак, глупость. Она проистекает чаще всего из неправильного воспитания и образования. Ведь люди рождаются равными, во всяком случае, здоровые люди. Но какой-нибудь несчастный мальчонка, служащий, к примеру, в придорожном трактире и получающий только подзатыльники, неизбежно вырастет глупцом. Ибо некому было развить его природные способности. В то время как дворянский сын, сызмальства получающий изысканное воспитание, занимающийся с лучшими учителями… А ведь младенцами тот и другой были равны друг другу…
– Ну, бывают и обратные примеры, – хмыкнул господин, – но определённая правота всё же тут есть. И как же ваш Новый Порядок собирается преодолеть глупость?
– Очень просто! – вскричал гость. – Для начала мы в каждом городе откроем школы и сделаем обучение в них бесплатным и обязательным. Затем очередь дойдёт и до сёл. Учить мы будем детей вещам ясным и полезным, как то: грамоте и счёту, истории и географии Державы, ремёслам…
– Полагаешь, этого достаточно? – спросил господин.
– Разумеется, нет! Следующим шагом будут единые правила воспитания, которые сейчас уже разрабатываются лучшими нашими умами. Эти правила приобретут силу закона, и всякий родитель, будь то пекарь, мастеровой или граф, обязаны будут им следовать.
– Под страхом чего? – И вновь губы господина улыбнулись без участия глаз.
Поделиться книгой: