Помоги проекту - поделись книгой:
– Я и не рассчитываю на этих, откупающихся, – Гирхай, видимо, махнул рукой, во всяком случае, так мне показалось по его тону. – Но есть другие, готовые на всё. И хотя пока их слишком мало, но со временем…
Снова повисло молчание. И снова нарушил его господин.
– Гирхай… Я, наверное, сейчас скажу то, что тебе не придётся по сердцу… но река не вернётся в прежние берега. Я давно обо всём этом думаю… Понимаешь, дело ведь не в жуликах из Высокого Собрания. Как бы тебе это объяснить… вот представь, зима, стужа, ночь… идёт человек по дороге. Набрасываются на него разбойники, раздевают догола и оставляют замерзать. Кто повинен в его смерти? Да, конечно, разбойники. Они лишили беднягу одежды. Но не они напустили стужу. Так и в случае нашей не слишком-то хранимой Творцом Державы. Крикуны и жулики из всех этих Собраний – это как черви в трупе. Но черви заводятся только в мёртвом. И вот как ни обижайся на мои слова, но Держава была уже мертва задолго до Низложения. Я, как ты знаешь, ничего не имею против короля Хайсагурая-мау. Он, конечно, был не идеален, но был и далеко не худшим правителем. Просто изменилось время.
– Что же, собственно, изменилось? – хмыкнул гость. – Неубедительно пока что.
– Да всё изменилось, – твёрдо сказал господин. – В чём опора трона? Как все мы знаем – вера, порядок и сытость. Начнём с веры. Все мы принимаем Вероучение, но сам посуди – знать и умники из университетов давно уж смеялись над ним. И чем же отвечало Доброе Братство на эти, в общем-то, не слишком умные насмешки? Костром и дыбой, Гирхай. А у казнённых оставались родичи, и ненависть рождала ненависть. Это что касаемо высшего общества. А веру простонародья только совсем уж наивный может счесть тем самым Вероучением. Мужики не читают богословские трактаты, пресветлый! Извини, сорвалось. Мужики верят в Изначального Творца не больше и не меньше, чем в домовика, серую нежить и сестриц-лихорадиц. Мужики каждую седмицу ходили в храмы – это верно. Но напомнить тебе, что делали с теми, кто без уважительной причины пропустил три седмичные службы? Правильно, пороли. Ну и откуда тут взяться такой любви к Творцу, что за Него мужики взялись бы за топоры и косы?
– Но были же воистину верные, из всех сословий! – глухо произнёс Гирхай.
– Да, были, и сейчас есть, – согласился господин. – Но ведь вожди Собраний поступили хитро. Они не стали разорять храмы и запрещать веровать. Пожалуйста, надо тебе – ходи на седмичную службу, читай дома молитвы, это не запрещается – во всяком случае, пока. Новый Порядок всего лишь отменил принуждение. Низвергли из свода законов все уложения Врат, разогнали Праведный Надзор. Жестоко разогнали, не спорю, около сотни надзорных судили и казнили – но, откровенно говоря, для казни выбрали настоящую мразь, которая действительно растлевала арестованных девчонок, вымогала последний грош у бедняка, наслаждалась, пытая узников. Ну и скажи, при таком раскладе даже истинно верные – возьмутся ли за топоры? Собрания не покусились на основы, а Надзор уже всем давно был поперёк горла. Вот тебе и первая основа трона.
Он замолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли просто переводя дыхание. А я решил, что обдумаю его слова позднее, сейчас же нужно было их просто запомнить.
– Теперь о порядке, – вновь заговорил господин. – Порядок – это когда каждый знает своё место, знает, что ему можно, а что нельзя. Но когда одним можно всё, а другим – ничего, это уже не порядок. Если Его Величество соизволяет втрое повысить налог на ввозимые товары, то купцам не шибко интересно, что в казне не хватает денег. Если граф на глазах у всей дворни насилует крепостную девку – мужикам не шибко интересно, что у него седина в одном месте и бес в другом. Если солдаты грабят мирное население в своей же стране – то ограбленным не шибко интересно, что солдатам нечего жрать, потому что интенданты воруют продовольствие, а воинские начальники зажимают положенное им денежное жалование. Получилось в Державе два порядка: один писаный в законах и уложениях Врат, а другой – который на самом деле. И государь, обязанный пред небом защищать первый порядок, на деле защищал второй. Ну, или, по крайней мере, не препятствовал. Как думаешь, сильно будут верны такому государю? Вот тебе и вторая основа.
Гость молчал, и мне даже через стенку показалось, сколь тяжёлым было это молчание.
– И наконец, сытость. Когда человек уверен, что у него всегда будут хлеб и жилище, всё его недовольство ещё может ограничиться только словами. Но когда в стране начинается голод, мало кто станет смиряться с Высшей Волей и рассуждать о том, что Творец не без умысла посылает нам то засуху, то наводнение. Когда у мужиков сгорают дома, они не утешают себя сказками об огненных змеях. Они идут к своему господину за помощью – за зерном, хотя бы и в долг, за разрешением рубить сосны в заповедном лесу, они просят уменьшить им оброк. А их называют бунтовщиками и вешают каждого пятого. Что начинается тогда? Правильно, огненный змей целует уже не избы, а графские замки. Вот тебе и третья основа трона. Неудивительно, что, лишённый всех трёх основ, трон оказался в воздухе. Но долго в воздухе не провисишь.
– В старые времена тебя бы за такие слова отправили на кол, – усмехнулся гость.
– Несомненно, – подтвердил господин. – И таких отправленных было не столь уж мало. К примеру, благочестивый Араламай Хиусский, Бархадару Назимский… собственно, я в своей нынешней речи лишь немного другими словами изложил его «Трактат об основах трона». Вместо того, чтобы срочно спасать ситуацию, государевы люди затыкали рты.
– Но ведь не так всё было! – вскричал Гирхай. – Ты же прекрасно знаешь, кто стоял во главе заговора! Ты знаешь, кто затевал смуту, кто подстрекал мужиков, кто обещал горы золотые мелким купчишкам…
– Да, знаю, – согласился господин. – Но ведь ты спрашивал, отчего ушло время… Я и ответил. И вновь скажу. Разбойники сорвали шапку… но не они напустили холод. Пойми – неважно на самом деле, кто устроил заговор. Устроили и устроили, и уже восемь лет тому миновало. А важно то, что сейчас никто уже не поднимется защищать павшую корону. Для большинства её бывших подданных, видишь ли, корона – это костёр Надзора, плеть князя и распухшие с голоду детишки.
– Но есть и те, кто понимает истину, – не сдавался Гирхай.
– Есть, – усмехнулся господин. – Но те, кто действительно понимает всё, не сожмут рукоять сабли. Потому что саблей нельзя рубить ветер и нельзя повернуть время. А те, на кого ты надеешься… это горячие головы. Смелости у них явно больше, чем ума.
Вновь они замолчали. А я стоял и жалел, что не захватил бумаги и грифеля. Поскорее нужно было записать их разговор, покуда не стёрся он у меня из памяти.
– Просто удивительно, – хмыкнул наконец Гирхай, – как ты, при таких взглядах… и Хаидайи-мау…
– А что взгляды? – если судить по голосу, господин пожал плечами. – Есть взгляды, а есть любовь, есть долг, есть верность, есть дружба, наконец. Ну и к тому же не восемь же лет назад я всё это понял, а гораздо позднее. И рад тому – потому что нет горшей участи, как всё понимать, знать, чем всё кончится, и быть не в силах что-либо изменить. Уж поверь мне. И потому мне сейчас нет дела до великих перемен, я не верю в восстановление трона – более того, даже боюсь этого… сам догадайся, почему. Не верю я и крикунам из Собраний, понимаю, что покричат-покричат они о свободе и равноправии, а кончится всё тем же – плетьми да виселицами. И Пригляд ничем не лучше Надзора, а подумать, так и хуже. Но, видишь ли, я тут ничего не могу изменить. Потому и принимаю вещи такими, каковы они есть. Не смеюсь, не плачу, а пытаюсь понять. – Он перевёл дыхание и закончил: – Но есть люди, не державы, не миры – отдельные люди, которым всё-таки как-то можно помочь…
– Знаешь, – усмехнулся гость, – в столице и в предместьях сейчас то и дело чешут языки про побег из Башни Закона. Какой-то мальчишка из чёрного народа, то ли ограбивший некую сволочь из Собрания, то ли не ограбивший… нетронутый замок на двери, целая решётка, и сокамерники, ничего не видавшие и не слыхавшие… что подтвердилось под пыткой…
– Мне не хочется говорить об этой истории, – сухо заявил господин. – Нас с тобой это никоим образом не касается. Будем считать это актом Высшей Воли.
Раздался звон колокольчика, и я быстро выскочил из-за ковра. Не следовало мне опаздывать на зов.
– Гилар, ещё вина! – распорядился господин, едва я вошёл в кабинет. – И закусок каких-нибудь.
– Ага, господин мой! – поклонился я в пояс и повернулся, чтобы бежать исполнять. Ночь, между прочим, уже стояла, придётся на кухне очаг разжигать – вино господин подогретое любит. Поваров будить незачем, сам справлюсь. Жалко лишь, что пока буду по делам этим суетиться, они ещё чего интересного наговорят впустую.
– Прыткий у тебя мальчишка, – заметил Гирхай. Лицо его уже раскраснелось от выпитого, но пока он держался неплохо. – Лет десять назад я бы выиграл его у тебя в кости.
– Десять лет назад ты мог бы выиграть в кости только холопа, – заметил господин. – А у меня, как у лица, не имеющего дворянского звания, холопов быть не могло. Только наёмные работники. И в этом немалая заслуга Нового Порядка, уничтожившего сословные привилегии. Теперь же, в справедливой нашей Арадаланге, и вовсе холопов нет, а все сплошь свободные граждане.
И уже за спиной услышал я их негромкий и невесёлый смех.
Лист 16.
Гирхай наш загадочный уехал ещё до рассвета, мне пришлось ему в в потёмках завтрак в гостевую комнату нести – хлеб с ветчиной и наскоро согретый отвар тропинника. Потом вышли мы с ним на двор, сыростью наполненный, оседлал я его кобылку, вывел из конюшни, вынул засов из ворот.
– Ну, бывай, свободный гражданин, – сказал этот самый «пресветлый», взъерошил мне волосы, одним махом вскочил в седло – и скоро стук копыт стих вдали. Закрыл я вновь ворота, поёжился от зябкого ветерка и пошёл досыпать, об одном лишь жалея: что нет у меня возможности сразу всю ночную беседу записать. Пришлось это позже делать, когда после завтрака уехал господин вместе с Халти в город. Видать, кого-то резать собрались.
Я, конечно, много о госте том думал, и о разговоре, что у них с господином Алаглани состоялся. Прежде всего, понял я, что гость – не просто из высокородных, а княжеских кровей. Иначе как объяснить «пресветлого»? Но имя своё скрывает, а значит – находится в розыске от Пригляда. Почему находится, тоже понятно. Заговорщик он, и возмечтал Собрание свергнуть и вновь кого-то на королевский трон посадить. Спрашиваете, что сам-то я по сему поводу думаю? А думаю я так, что коли б собранцев скинули, я бы о том не пожалел. Но и короля мне не особо хочется, потому что если какой король теперь на трон воссядет, то, ясен пень, примется карать всех, кто собранцам служил. Опять, значит, виселицы вдоль дорог встанут, опять горючи костры да секиры остры… Вам того хочется, почтенные братья? Только вряд ли чего у заговорщиков выйдет, это уж господин верно растолковал. Никому они, кроме себя, не нужны.
Ну а после потянулись дни скучные, хмурые. Дожди всё время лили, а стало быть, в саду и на огороде особо не поработаешь. Ребята по большей части в людской сидели, в камешки играли да байки травили. А я проводил время в покоях господских, и не скажу, что сильно скучал – потому что господин всерьёз вознамерился меня лекарскому делу учить и оттого давал читать разные книги. Не только наставления многоопытного Краахатти, но и про то, какие бывают моря и дальние страны, какие в тех странах деревья растут и какие звери живут. И про то, какие в небе горят звёзды и как по звёздам стороны света находить и время определять. И как свет лунный на рост трав влияет, и каким травам какие числа соответствуют, и как действия с их числами меняют свойства трав.
Господин не только читать меня заставлял, но и спрашивал прочитанное. Один раз решил я проверить, как он на леность мою посмотрит, и притворился, будто не усвоил заданное. Думал, выдерет или нет? Но господин драть меня не стал, а наказал иначе. Велел зажечь в чуланчике свечу и вместо сна ночного учить наизусть длиннющие и скучнющие стихи какого-то Хмиигари Маландийского. Честное слово, почтенные братья, уж лучше бы розги! Ну как вам, например, такое:
По-моему, полная чушь! У этого самого Хмиигари в голове жучки водятся, да и стихи писать он совсем не умеет. Меня брат Аланар как учил: хорошие стихи пропеть можно, а эти строки тяжеленные разве споёшь?
Ещё господин много расспрашивал меня о прежней моей жизни в Тмаа-Урлагайе. И хотя отвечал я уверенно, всё равно боязно мне было – а вдруг станет на честность проверять своим чародейским изумрудом? Как ту вдову? Но обошлось, не увидел он в моих словах противоречий. И то – мало ли мы, братья, старались, жизнь эту купецкую сочиняя?
Ну, что ещё про эти недели сказать? Тангиль почти совсем поправился, даже на конюшне начал понемножку работать, дав отдых Хайтару. Тому, кстати, и без этого полегче стало – осенью столько воды таскать не надо, в бочки-то стекает дождевая, через бронзовые желоба. Зато больше пришлось ему полы мыть, из-за грязи уличной.
Я почти каждый приём подслушивал, но ничего необычного не заметил. Только вот одно мелкое событьице случилось, и я тогда не придал ему значения. Явился как-то на приём купец второй руки. Дядька солидный такой, одет богато, морда широкая, гладко выбритая, как их сословию и положено. Ну, их разговор с господином я прослушал, конечно, только выяснилось, что беспокоят купца желудочные боли, особенно когда плотно пообедает. Ходил он уже к другим лекарям, но ни хуже ему не становилось, ни лучше. Вот, посоветовали, покажись-ка ты, Баихарай, самому толковому столичному лекарю, господину, стало быть, Алаглани.
Господин ему до пояса раздеться велел, живот помял пальцами, постукал костяной палочкой. Потом вызвал меня колокольчиком, велел из травяного сарая принести синеус-корень. И уж в подробностях растолковал купцу, как тот корень надлежит заваривать и как тот отвар пить. Взял с купца сорок огримов. Тот с явной неохотой серебро отсчитал, но не торговался – не то что лысенький высокородный, который ещё стихами говорил.
Вроде бы ничего особенного! Сколько таких купцов и раньше приходило, и после. Только вот когда провожал я его к воротам, попалась нам навстречу Хасинайи. Несла она в дом стопку выстиранного господского белья. Как вы помните, девушка она помешанная, потому и очередная странность с ней вышла: затряслась вся, потом бельё прямо в лужу бросила и опрометью за угол дома кинулась, прятаться. Купец, по-моему, ничего и не заметил, очень он вид имел озабоченный. То ли о желудке своём больном думал, то ли о выплаченных сорока огримах сокрушался.
Когда я ворота за ним затворил и обратно к дому пошёл, белья в луже уже не оказалось. Видимо, подобрала всё же Хасинайи и потащила обратно, перестирывать.
А на другой день она пропала.
Не вышла к завтраку. Я-то в тот час при господине был и потому своими глазами не видел, как ребята себя повели, когда Хасинайи не обнаружилось. Потом уж выяснил – сперва вообще звать не хотели, ещё накинется, морду расцарапает – было уже такое с Тангилем. Но всё же Халти решил, надо поглядеть – а ну как прихворнула? И то, погода давно уж холодная да сырая стояла, простыть как нечего делать, несмотря на все целебные отвары, коими нас поят. Тем более, девчонка, тело слабое. В общем, стукнулись к ней в каморку – не открывает. Задвижку небось повернула. Тут уж Тангиль к господину пошёл доложить, и тот велел дверь вышибить. Я уже рядом крутился, всё примечал.
Хайтару дверь вышибал. Да там и вышибать нечего было. Навалился как плечом, так задвижка деревянная и хрустнула. Сунулись мы туда – и остолбенели.
Пусто было в каморке, зато окошко настежь распахнуто. Эти остолопы даже не догадались в окошко посмотреть, прежде чем в дверь долбиться! Распахнуто, значит, окошко, а вещички её – все в сундуке. Сбежала, а ничего не взяла. Похоже, ещё до света, ибо следы под окошком утренним дождичком размыло. И псы наши цепные, Пустолай да Погрызай, не брехали. Впрочем, они её любили, всегда ласкаться бегали, коли с цепи их спустить.
Доложили обо всём господину, тот самолично пришёл, всё в каморке осмотрел и под окном. Помрачнел весь.
– Может, господин мой, в Стражу дать знать? – посоветовал Халти.
– Не надо в Стражу, – господин, услышав такое, аж скривился, точно кислое яблоко надкусил. – Сами будем искать, и нн к чему нам пустопорожние слухи. Понял?
Только поиски происходили странно. Я думал, он всех нас отрядит округу прочесать, но вместо того господин Алаглани велел нам заниматься обычными делами, а сам наверх поднялся, но не в кабинет пошёл, а в лабораторию, куда мне попасть так и не довелось. Я, конечно, вслед за ним сунулся, думал, может, не прогонит – но прогнал, и строго. Чуть было подзатыльником не угостил. А вот кота своего гнать не стал, между прочим. Более того, даже на руки взял. Да, вот ещё что интересно. Он, выходя из её каморки, открыл сундук и взял какую-то вещицу. То ли шарф вязаный, то ли чепчик…
Ну, коли такое дело, я на чердак полез, послушать – вдруг чего и услышу. Однако не услышал совершенно ничего. Ни заклинаний каких, не кипения воды, ни стука бубна. Словом, не только никаких чародейских звуков, но вообще ничего. Мёртвая такая тишина. И долго он там пробыл, часы аж полдень пробили, когда скрежет засова послышался. Я, конечно, опрометью с чердака, и успел до кабинета добежать, прежде чем господин лекарь с котом на руках туда пожаловал.
Глянул я на него – и чуть мне не поплохело. Совсем у него лицо было серое. Будто пылью присыпанное. И морщины на лбу углубились, а глаза такие сделались, как бывает, если больно очень, а кричать никак себе позволить нельзя.
– А, ты здесь, Гилар, – походя бросил он мне. – Вот что. Спускайся вниз и возьми с собой Халти. Запрягайте Прыткую и Угля в бричку, и сейчас поедем. Да оба не забудьте сапоги надеть, грязищи же по колено…
Об этой мелочи я раньше не упоминал – как пошли дожди, так каждому из нас Тангиль сапоги выдал, для ношения на улице. Хорошие сапоги, из плотной свиной кожи, в таких ноге и не сыро, и не холодно.
Ну, кубарем скатился я по лестнице, обнаружил в людской скучающего без дела Халти и, в двух словах обсказав господское распоряжение, метнулся в конюшню. Бричку запрячь – дело, конечно, недолгое, но и не за пять же минут. В общем, как мы с Халти вывели повозку за ворота, господин уже нервничать начал.
И тут удивил он нас. Во-первых, одет был не как если в город на приём, а в старьё какое-то засаленное. Приказчики в лавках лучше одеваются. Во-вторых, велел он нам с Халти лезть внутрь, под полотняный полог, а сам на козлы вскочил. Хотел было я спросить, зачем так – но увидев глаза его, остерёгся.
Покатила бричка по мощёной булыжниками улице, потом свернула куда-то – внутри-то темень была, потому что господин запретил отдёрнуть занавеску на световом окошке, и вскоре тряска по булыжникам сменилась тряской по ухабам. Понял я, что выехали мы из города и сейчас даже не по торговому тракту скачем, а по какой-то сельской дороге. А тут ещё и накрапывать вновь стало, и от всего этого – тряски, темноты и мерного стука дождевых капель о просмоленный полог – стало у меня на душе совсем уж муторно. Куда мы едем, зачем?
По моим прикидкам, часа полтора ехали – не шибко быстро, по такой-то раскисшей дороге быстро и не получится. Потом дёрнулась бричка и встала. Услышал я, как соскочил господин наземь, а потом и нам велел вылезать.
Вылезли мы наружу, а там уже не просто морось, а дождь льёт-заливается. Небо серое, ветер холодный волосы треплет, а стоит бричка на обочине, и по краям дороги тянется чёрный густой лес.
– За мной! – велел господин и пошёл прямо в самую чащу. И мы за ним ломанулись, и с ветвей полило на нас, прямо за шиворот натекло. Густо пахло мокрой хвоей и грибами. Грибов вообще много было, по пути видел я и красношляпники, и рыхлые, дряблые потугайки, и пни, облепленные рыжей ошестью.
Шли мы, впрочем, недолго. Вывел нас господин на небольшую полянку, всю в высохшей горехвост-траве, и там, на полянке, одно лишь дерево росло, кривая, перекрученная какая-то сосна.
А на сосне петля была укреплена, из бельевой верёвки. А в петле… В петле она болталась, Хасинайи. Лицо уж почернело, и язык распухший набок вывалился.
Господин лишь вздохнул протяжно, клинок выхватил и верёвку обрезал. Рухнуло тело на мокрую землю. Он присел рядом, потрогал лоб, потом закрыл ей глаза.
– Несите в бричку, – велел. И не глядя на нас, медленно пошёл обратно, мокрые кусты руками раздвигая.
Обратный путь страшен мне показался. Мёртвое тело Хасинайи, завёрнутое в большой кусок холстины, лежало у нас с Халти под ногами, а мы сидели на узкой скамеечке и поджимали ноги под себя, чтобы, не приведи Творец, не коснуться. И всё равно касались – бричка ведь на ухабах тряслась.
Когда вернулись мы домой, уже темнеть начинало. Велел господин, холстины не разворачивая, нести Хасинайи на второй этаж, в лабораторию. А нас с Тангилем погнал вниз, велев помыться в бане да на кухне поесть, чего от обеда осталось. Да ещё остальным передать, что умерла Хасинайи, а про сосну и петлю не говорить. Это он, кстати, правильно решил. Зачем лишнее горе на ребят вешать, зачем им знать, что душа Хасинайи будет с сего дня в вечном мраке бродить? И не вонзится им в мозги вопрос, который и меня мучил, и Халти, и господина: зачем? Зачем она над собою такое сотворила? И кто тому виной?
Это, впрочем, узнал я довольно скоро.
Лист 17.
Больше в тот день, почтенные братья, ничего примечательного не случилось. Господин до ночи провёл в лаборатории, и ничего не ел и не пил. Вышел он оттуда заполночь, и сразу в спальню направился. Там, не раздеваясь, бухнулся в постель и лежал до восхода. Уж не знаю, спал он или нет – по дыханию я разобрать не мог, хотя и заходил туда осторожненько несколько раз.
Утром, однако же, господин встал очень рано, в людской ещё спали. Вышел он на двор, умылся ледяной водой и приказал подать завтрак. Держался так, будто ничего не случилось, и только складка между бровей оставалась от вчерашнего. И ещё глаза – такие же больные.
А когда ребята сели в трапезной горнице завтракать, он спустился туда, встал под дверной притолокой и сказал:
– Умерла вчера Хасинайи. Умерла по вине злого человека, которому воздастся по делам его. Похороним же мы её тут, в саду. И говорить про то более не нужно. Ей бы и самой не хотелось, чтобы языки об её имя чесали. Тангиль, озаботься могилой.
Тут Алай подал голос:
– Господин мой, может, позвать стоит доброго брата, чтобы он отходную по ней прочёл?
Закаменел господин Алаглани. И подумалось мне, что сейчас он Алаю голову оторвёт. Но сказал тихо:
– Это незачем. А кто хочет помолиться о её душе, может то сделать и мысленно.
И ушёл в кабинет. А я, само собой, за ним.
В кабинете он велел мне отправляться в чулан и ждать распоряжений. Сам же сел за стол, взял перо – и надолго задумался. Потом не торопясь написал на бумаге несколько строк, сложил лист, запечатал сургучом и меня кликнул.
– Отправляйся в город, Гилар, и передай сие письмо в собственные руки купцу второй руки Баихараю, проживающему где-то на Первой Медниковской улице. Это в восточной части, неподалеку от казенных складов. Сей купец торгует зерном. И как исполнишь, сразу домой! Да оденься получше, погода скверная.
Ну, взял я письмо, поклонился и в путь отправился. Хоть и не знал господин точного адреса, да то беда невеликая. У первого же уличного пацана на Медниковской я всё необходимое разузнал. И вскоре уже стучался в ворота.
Встретили меня неприветливо. Какой-то детина с прыщавой рожей сперва грозил спустить собак, потом, когда дошло до него, что не попрошайка я, восхотел взять письмо, но я твёрдо стоял на том, что велено передать только в собственные руки, а иначе никак. И что если повернусь я сейчас и уйду с письмом, то крайним окажется именно прыщавый.
Пообещал он мне что-то открутить – не то уши, не то голову, но убрался в дом и спустя четверть часа вышел ко мне получатель. Уж его-то я сразу узнал. Тот самый купец, который недавно у господина от желудочных болей лечился. Гладко выбритая морда, серые волосики прилизаны и так уложены, чтоб лысинка была незаметнее, на левой щеке бородавка. Только одет он был сейчас по-домашнему, лишь тёплый зимний кафтан накинул на плечи.
– Велено в собственные руки! – сказал я и передал письмо.
Вы, почтенные братья, интересуетесь, что было в том письме и спрашиваете, почему я не переписал его? Отвечаю: время на это откуда взять? Ну ладно, печать поддельная у меня к тому времени уже имелась, и сургуч – но при такой срочности вскрыть письмо счёл я ошибкой. И без того всё потом разъяснилось.
Разломал купец печать, развернул листок, прочёл. Пожевал губами, втянул воздух – и сказал:
– Передай, непременно наведаюсь!
Поглядел я на него со значением, и понял купец. Сунул лапищу в карман и кинул в грязь медный полугрош. Поклонился я благодарно, монетку поднял, обтёр и побежал домой.
Спрашиваете, зачем это было мне нужно? А потому что принято так. Поверье такое есть, что если посланца никак не отблагодарить, то косяком потянутся дурные вести. А купцы, чтоб вы знали, особенно на всякие такие поверья падки. Поэтому уж как ни жаден был господин Баихарай, а с монеткой расстался.
Ну как вы не понимаете, почтенный брат? Сами посудите, коли не поступил бы я по обычаю – мало ли какие разговоры пошли бы о слуге господина лекаря? Много ведь глаз тогда смотрела, это ж улица, зевак на ней всегда полно, а особенно в час, близкий к полудню.
Прибежал я, значит, домой, снял шапку, снял полукафтан, вместо сапог в башмаки влез и пошёл к господину доложиться. А он, выспросив, как я поручение его исполнил, велел идти в травохранилище и принести ему по списку. Список он мне вручил, а уж после забрал. Так что в известном месте я не подлинник оставил, а копию. В списке же значилось: три малых меры толчёных листьев ветродуя, одна мера семян шиполистника, один зубчик дракон-корня, две меры сушёных на двоелунном свету цветков черепашника, а ещё малый флакон сока, выжатого из листьев тропинника.
Всё это я принёс господину в кабинет, а тот велел мне сидеть в чуланчике и при свече вникать в очередные страницы из сочинения многоопытного Краахатти Амберлийского. И без того настроение было у меня хуже некуда, а тут ещё многоопытный…
Господин же взял принесённое мною и отправился в лабораторию. Куда, напоминаю, хода мне так и не было.
После обеда начался приём. Оделся я поприличнее – то есть широкую синюю ленту поперёк груди перекинул, знак лакейского служения – и приготовился посетителей встречать. Как думаете, кто первым пожаловал? Правильно, тот самый купец Баихарай.
Я, вежливо поклонившись, принял у него плащ и проводил в кабинет. И, конечно, бегом в спальню, за ковёр – подслушивать и подглядывать. Да, дырочку я уже проделал, и заметить её никак из кабинета было нельзя – место это, между шкафами, всегда в тени.
В кабинете господин Алаглани радушно поприветствовал купца.
– Садитесь, садитесь, почтенный Баихарай! Вы очень правильно сделали, что не замедлили явиться по моему приглашению.
– А что стряслось-то? – подал голос купец. Тело у него было объёмистым, а вот голос тонок и пискляв.
– Видите ли, почтенный Баихарай, в прошлый раз, когда осматривал я вас, то упустил из виду одно очень важное обстоятельство. Ведь вы пришли позавчера, а в тот день луна Гибар была полной. Поэтому те результаты осмотра следовало трактовать иначе, ибо полная луна Гибар влияет самым решительным образом на движение желудочных соков. Так что считаю необходимым произвести повторный осмотр, ибо диагноз ваш может оказаться куда серьёзнее, чем это выглядело изначально. Соблаговолите раздеться до пояса.
И вновь господин мял толстый и поросший рыжим волосом купеческий живот, чертил ногтем по коже какие-то фигуры, легонько постукал коротенькой, длиною в два пальца, костяной палочкой. Затем надолго задумался.
– Ну что? – не утерпел купец. – Чего вы, господин лекарь, нового нашли?
Поделиться книгой: