Помоги проекту - поделись книгой:
Все это время в аббатстве не смолкал гул сотен голосов. Гости обменивались остротами, присматривались, кто во что одет, подмечали малейшее нарушение этикета. А когда лорд-казначей Суррей начал швырять памятные медали, пэры бросились за ними, «как дети за черносливом». В невообразимой давке схлестнулись фрейлины, на полу тузили друг друга члены городского совета, ликовал сын герцога Ричмонда – урвал целую дюжину! Даже лорд Мельбурн, чье присутствие так ободряло королеву, выглядел неважно. Мучаясь животом, он еще с утра угостился опийной настойкой пополам с бренди. Как заметил будущий премьер Дизраэли, «венец пэра съехал ему на нос, полы мантии путались под ногами, а государственный меч он нес как мясник»[51].
По ошибке перевернув сразу две страницы, епископ Бата и Уэльса оборвал церемонию и отослал королеву прочь, но почти сразу же окликнул ее, чтобы завершить церемонию по всем канонам. Для спутников королевы церемония уже закончилась. Прямо на алтаре в часовне Святого Эдуарда расставили блюда с сэндвичами и бутылки с вином, которыми сразу заинтересовался лорд Мельбурн. А ее величеству еще предстояло пройтись по аббатству со скипетром и тяжелой державой в руках и с ними же вернуться в парадную карету, которая отвезла ее во дворец тем же маршрутом.
Многочасовая церемония не утомила королеву. Переступив порог дворца, Виктория подхватила на руки спаниеля Дэша и… самолично его искупала. Даже в такой день не следует пренебрегать гигиеной.
«Вы вели себя просто безупречно!» – сказал ей за ужином лорд Мельбурн и снова всплакнул от радости. Но королева и сама в этом не сомневалась. Уже вечером, стоя на балконе материнской спальни, она смотрела на гулянья в Грин-парке, и глаза ее сверкали от отблесков фейерверков – и от торжества. «То был день, когда я испытала наибольшую гордость за себя».
Глава 7. «Миссис Мельбурн»
Между юной, неопытной королевой и ее премьер-министром завязались не просто деловые отношения. То была настоящая, самая искренняя дружба, и она не могла не вызвать шепоток среди противников Мельбурна. Связался же черт с младенцем!
Послужной список Уильяма Лэма, второго виконта Мельбурна, выглядел безупречно. В 1830 году он стал министром внутренних дел, а в 1834-м – премьер-министром при вздорном Вильгельме IV. На посту премьера Мельбурн скорее выжидал, чем рвался в бой, и старался во всем соблюдать равновесие. Тише едешь – дальше будешь. Ему претили как прогрессивные меры, вроде отмены Хлебных законов, так растущий империализм Великобритании. Агрессивной политике он предпочитал поиск компромиссов.
Иное дело – личная жизнь. Репутация лорда Мельбурна отнюдь не сияла белизной.
Начать хотя бы с того общеизвестного факта, что Уильям Лэм не был законным сыном виконта Мельбурна. Матушка Уильяма, светская львица Элизабет Лэм, родила сына от лорда Эгремонта: она хвасталась, что тот перекупил ее у другого любовника за 13 тысяч фунтов, а муж получил комиссионные со сделки.
В среде вигов, где остроумие ценилось выше добродетели, адюльтер не был чем-то из ряда вон выходящим. Но для Уильяма Лэма супружеская неверность стала проклятием. В 1805 году он взял в жены экзальтированную леди Каролину Понсонби, чьи чудачества плавно перетекли в помешательство. Брак не принес им обоим ничего, кроме горя. Связь леди Каролины Лэм с поэтом Байроном взбудоражила весь Лондон. От Уильяма ждали, чтобы он подаст на развод или, как подзуживала Каролина, вызовет соперника на дуэль. Но вместо того, чтобы ввязаться в скандал, он заперся в библиотеке своей усадьбы Брокетт-Холл и штудировал классиков. В личной жизни, как и политике, он старался не ввязываться в драки, которые ему заведомо не выиграть.
После того как в 1828 году скончалась леди Каролина, лорд Мельбурн завел несколько интрижек с замужними дамами. Будучи генеральным секретарем Ирландии, он близко сошелся с леди Элизабет Бранден, женой священника, но расстался с ней без особого сожаления. В Англии его ждал новый роман – с красавицей леди Каролиной Нортон. Мужья знали об изменах, но помалкивали. В придачу к рогам они рассчитывали получить весомый чин. Когда же стало ясно, что чинами лорд Мельбурн не разбрасывается, оскорбленные в лучших чувствах супруги подали на него в суд.
Полвека спустя, в разгар правления Виктории, подобные обвинения разрушили бы любую карьеру. Но в 1830-х, когда еще слышны были отголоски бесшабашного XVIII века, лорд Мельбурн отделался малой кровью. Место премьера он за собой сохранил, уважение коллег тоже. Однако приходилось признать – с женщинами ему не везет патологически. И вряд ли когда-нибудь повезет.
Отгородившись частоколом сарказма, лорд Мельбурн готов был доживать дни без родной души… пока не появилась Виктория.
Они были созданы друг для друга: обожженный жизнью циник и наивная, с обилием комплексов, полуженщина-полуребенок.
«Он самый честный, прямой и благородный человек, и я считаю своей величайшей удачей то, что именно он возглавляет правительство – человек, которому я могу полностью довериться. В этом лживом мире таких немного»[52], – высокопарно восклицала Виктория. Позже она запишет, что Мельбурн «человек поистине превосходный и нравственный, настроенный против порочности и бесчестия, и он так добр ко мне». При упоминании нравственности знакомые Мельбурна вздернули бы брови. Зато с последним утверждением не поспоришь: премьер-министр всей душой полюбил королеву.
Встречались они по заведенному порядку. После обеда лорд Мельбурн являлся с докладом, и еще три-четыре часа уходило на обсуждение государственных дел. После ехали кататься – оба отлично держались в седле, хотя однажды королева прямо на глазах Мельбурна упала с лошади, чем изрядно его напугала. Ужинали тоже вместе. Сидя по правую руку королевы, лорд Мельбурн забавлял ее анекдотами о былом, и Виктория «чуть со смеху не умирала». «Ей было невыносимо, если он исчезал из вида… когда Мельбурн покидал комнату, она искала его глазами и… вздыхала, когда он уходил»[53], – записал один из придворных. Если же удавалось усадить его на диван, она не отпускала его до самой ночи, листая вместе с ним альбомы.
Рассказчиком Мельбурн был превосходным. «Я с огромным удовольствием слушаю его. У него горы познаний и великолепная память. Он знает все обо всем и обо всех, знает, кто кем был и кто что сделал. Он превосходно все объясняет. Это приносит мне неизмеримую пользу»[54], – радовалась Виктория.
Истории, которыми потчевал ее Мельбурн, все виги знали наизусть, но для королевы они были откровением свыше. Премьер описывал ей жизнь ее предков и смешно передразнивал безумного Георга, а также Вильгельма, который кричал: «Да я скорее дьявола пущу в свой дом, чем вига!» Он рассказывал ей о знаменитостях – министрах Фоксе и Питте, герцогине Девонширской и даже своем давнем сопернике лорде Байроне. Свои рассказы он пересыпал наставлениями, формируя ее вкус в литературе, философии, изящных искусствах. Что немаловажно, говорил он не менторским тоном, а уважительно, как с равной, и не отмахивался от ее вопросов, какими бы наивными они ни были.
Подчас их разговоры напоминали психотерапию. Перед Мельбурном Виктория вытаскивала на свет потаенные страхи. Она стыдилась своего невежества и боялась, что не годится на роль монарха. Комплекс неполноценности подпитывали типичные подростковые страхи. Ростом она пигалица, у нее мелкие зубы и толстые руки с короткими пальцами, а еще она обжора и легко набирает вес. В ответ Мельбурн невозмутимо заявлял, что находит ее достаточно высокой. А лишний вес – дело поправимое. Пусть ест лишь тогда, когда очень захочется («Но я же буду есть весь день напролет!» – огорчалась Виктория). А чтобы подбодрить ее, он присылал ей букеты роз – в середине февраля.
Не вдаваясь в подробности, Мельбурн пересказал ей свою семейную драму. Королева сочувствовала ему от всей души: «Какой ужас, что жена чуть не погубила его жизнь, а ведь ей следовало бы гордиться тем, что она могла бы сделать счастливым такого человека».
А сама она могла бы даровать ему счастье? Задумывалась ли об этом?
Злые языки уже начали дразнить ее «миссис Мельбурн», да и герцогиня не упускала возможность подпустить шпильку: «Смотри, чтобы лорд Мельбурн не стал королем».
Брак с премьером был, конечно, за гранью фантастики. В жилах Мельбурна не текла королевская кровь, и к тому же он был на сорок лет старше своей протеже. Однако современники с нарастающей подозрительностью наблюдали за их отношениями. «Ее чувства были сексуального порядка, хотя сама она не осознавала этого»[55], – отмечал Гревилл. Вполне вероятно, что Виктория влюбилась в своего премьера, как девочки-подростки иногда влюбляются в учителей.
И как можно было его полюбить? Ведь именно от таких мужчин ее ограждала матушка. Лорд Мельбурн принадлежал прошлому столетию – веселому, разгульному, с которого чопорность скатывалась, как с гуся вода. Он чертыхался в разговоре с дамами и храпел в церкви, если его вообще получалось туда заманить. Он пересказывал ей анекдоты на грани приличия и часто затрагивал свою любимую тему телесных наказаний (как и многие современники, Мельбурн с особой теплотой относился к «английскому пороку»).
Кто знает, как развивалась бы история Англии, если бы вместо моралиста Альберта Виктории достался бы супруг, хоть в чем-то похожий на Мельбурна? Возможно, викторианство не стало бы синонимом ханжества и снобизма.
Со свойственной ему проницательностью Гревилл писал: «Не сомневаюсь, что он любит ее так же сильно, как родную дочь, если она у него была, ведь это человек с огромной способностью любить, которому при этом некого любить на всем белом свете»[56]. Из-за отеческого отношения к Виктории Мельбурн поступился своими правилами. Едва ли кто-то из вигов назвал бы его стражем морали. Лондонцы повторяли его афоризмы вроде «Все летит в тартарары, как только религия вторгается в частную жизнь». Или: «Все глупости совершаются под влиянием железных принципов». Но когда дело касалось его протеже, лорд Мельбурн ревностно оберегал ее непорочность.
Он запретил Виктории принимать при дворе разведенных женщин, включая его близкую подругу леди Холланд. Фрейлины не должны были разгуливать по террасе Виндзора в одиночку, чтобы не уронить себя и не дать пищу слухам. Если же какой-нибудь писатель желал посвятить королеве роман, лорд Мельбурн первым знакомился с сочинением. А ну как имя королевы появится на фронтисписе безнравственной книжонки!
Власть лорда Мельбурна над королевой приводила в ярость всю ее семью. Герцогиня негодовала, что дочь полностью отстранила ее от дел. Обычные уловки – письма, скорбные взгляды, скандалы с заламыванием рук – не достигали цели. «Видела маму – ну и сцену же она мне устроила!» – жаловалась Виктория. Премьер сочувственно вздыхал: «Несправедливо, что вместо заботы и любви Ваше Величество встречает докучливость и дерзость»[57].
Повод для беспокойства имелся также у дяди Леопольда. Бельгийский король считал себя властителем дум племянницы и не желал сдавать позиции. Разве не он присылал он ей умные книги, наставлял ее в письмах, наконец, поделился с ней самым дорогим – бароном Стокмаром?
Виктория по достоинству оценила ум и проницательность Стоки, но разве он мог развлечь ее так, как лорд М? Нет, лорда М. никто ей не заменит!
От советов дяди она тоже уклонялась, вежливо, но упрямо. Год 1838-й стал испытанием для их дружбы. Семью годами ранее Бельгия подписала договор, согласно которому передавала Голландии часть Люксембурга и Лимбурга. Когда голландцы явились за обещанным, Леопольду стало жалко отдавать им лакомый кусочек, и он попросил поддержки у племянницы. Та посоветовалась с премьером и ответила дядюшке твердым отказом. Что это вообще за кумовство? Родственные связи не могут опережать политические интересы Великобритании.
Королю ничего не оставалось, как проглотить обиду, однако он не оставил попыток влиять на племянницу. Виктория еще не догадывалась, что дядя держит ключи от ее сердца. Пройдет несколько лет, и ее жизнь изменится так решительно и бесповоротно, что в ней уже не останется места для милого лорда М.
Но пока что Мельбурн казался своим оппонентам-тори временщиком или даже фаворитом новой королевы. «В его руках оказалось неискушенное дитя, чьи манеры и мнения полностью подчинены его взглядам», – высказывали они свои опасения.
Взгляды премьера на социальные проблемы отличались отменной долей цинизма. Королева считала телесные наказания школьников унизительными – Мельбурн сокрушался, что в Итоне его мало пороли. Королева роняла слезу над «Оливером Твистом» – своим первым прочитанным романом, – а у Мельбурна книга о «работных домах, гробовщиках и карманниках» не вызывала ничего, кроме отвращения: «Я и в реальности все это не люблю и уж тем более не хочу, чтобы о таком писали». Она жалела бедняков – он считал, что детей рабочих лучше сразу ставить за станок, а учение им и вовсе ни к чему. Такие разговоры велись изо дня в день. Далекая от политики, королева вместе с тем прослыла рьяной «мельбурниткой», и воззрения ее кумира не могли на нее не повлиять.
Обвиняли Мельбурна и в непотизме, ведь королеву со всех сторон окружали виги и их жены. Так уж повелось у вигов, что женщины хотя и не заседали в парламенте, но интересовались политикой ничуть не меньше мужчин. Судьбы биллей решались не только в Вестминстере, но в салонах герцогини Девонширской или леди Холланд. С дамами из числа вигов приходилось считаться.
К досаде тори, всех своих фрейлин королева подбирала по совету Мельбурна. Герцогиня Сазерленд, чье очарование соперничало только с ее умом, стала хранительницей гардероба. Вместе с ней королевскую свиту составили восемь статс-дам и восемь фрейлин – все как одна из вигов. Они стали постоянными спутницами королевы, сопровождали ее во время визитов и поездок, играли важную роль в придворном этикете. Виктория в них души не чаяла, и вполне естественно, что их слова много для нее значили. Тори скрежетали зубами. Что эти фрейлины будут нашептывать королеве за чаем?
В январе 1839 года из своего родового имения в Шотландии пожаловала в столицу леди Флора Гастингс – придворная дама герцогини Кентской, от которой юной Виктории довелось выслушать немало гадостей. Вместе с леди Флорой приехал сэр Джон Конрой. Злодейская пара скандализировала двор, проделав долгий путь в одной карете.
И тут, как по заказу сплетниц, леди Флора стала жаловаться на тошноту и боли в желудке. У нее заметно округлился живот. За помощью она обратилась к доктору Джеймсу Кларку, который, наспех осмотрев ее, прописал пилюли с ревенем и рвотным корнем, а также камфорно-опийную мазь. Но придворные поставили ей другой диагноз – беременность.
К началу февраля Виктория и ее верная Лецен обменивались многозначительными взглядами. Такая порочность прямо под боком! 2 февраля 1839 года Виктория записала в своем дневнике: «У нас нет никаких сомнений, что, говоря без обиняков,
От лица всех фрейлин леди Тэвисток обратилась к лорду Мельбурну с просьбой «защитить их невинность». Осторожничая, как всегда, лорд Мельбурн поручил разбирательства доктору Кларку. Тот вызвал леди Флору на суровый разговор. Только медицинское освидетельствование могло спасти ее честь, а вместе с ней репутацию всего двора.
Леди Флора, незамужняя особая тридцати двух лет, была глубоко оскорблена намеками. Ей противна была сама мысль, что придется поднять нижнюю юбку перед мужчиной, пусть даже медиком. Но в противном случае ей грозила позорная отставка, так что пришлось согласиться.
17 февраля доктора Джеймс и Чарльз Кларк обследовали леди Флору в присутствии ее горничной и леди Портман (последняя заявляла, что закрывала руками лицо, но, по словам служанки, смотрела во все глаза). Вердикт врачей огорчил королеву. Они единодушно заявили, что леди Флора является девственницей, несмотря на видимую округлость живота.
Королева была смущена до крайности, зато возрадовалась ее матушка – такой шанс ославить гадкую дочь! Ссориться без свидетелей ей было неинтересно, поэтому каждый скандал с ее участием становился достоянием всей читающей публики. Герцогиня приняла у себя мать леди Флоры, которая, узнав о постыдной процедуре, потребовала наказать хулителей дочери. Скандал окрасился в политические тона, ведь Гастингсы принадлежали к партии тори и люто ненавидели Мельбурна. Брат леди Флоры бушевал на весь Лондон и требовал от премьера сатисфакции. Дядя обнародовал письмо, в котором фрейлина обвиняла Лецен в «дьявольском заговоре» против герцогини. Наконец, в апреле матушка леди Флоры опубликовала в «Морнинг пост» свою переписку с лордом Мельбурном, который пытался замять дело.
Статья в газете, выставившая ее друга настоящим подлецом, стала последней каплей для Виктории. «Повесить редактора за такую низость, да всю семейку Гастингсов в придачу», – кипятилась королева, заполняя дневник гневными строками. За несколько недель до того она лично встретилась с леди Флорой, которой становилось все хуже. Тогда в глазах королевы стояли слезы. Но скандал в прессе развеял все то сострадание, которое Виктория и так собрала по крупице. В ее глазах леди Флора как была, так и осталась «неприятной особой».
Между тем фрейлина умирала – как потом выяснилось, от рака печени. Умирала мучительно и в одиночестве, не смея покинуть дворец, чтобы не дать повод к сплетням. Вдруг злопыхатели подумают, что она уехала рожать?
Виктория оставила следующую запись об их последней встрече: «Я вошла одна. Бедняжка леди Флора лежала на диване, настолько худая, насколько вообще может быть живой человек, скелет, да и только, но с таким животом, словно ждала ребенка. (…) Обхождение ее было дружелюбным. Она уверила меня, что ни в чем не нуждается и благодарит меня за все то, что я для нее сделала, и что рада видеть меня в добром здравии. Я отвечала, что хочу навестить ее, когда она поправится, но она схватила меня за руку, как будто хотела сказать “Мы не увидимся больше”»[59]. Ни тени сочувствия, просто констатация фактов, сдобренная изрядной долей самооправдания – а что, ведь немудрено принять леди Флору за беременную! Когда 5 июля фрейлина скончалась, Виктория сообщила Мельбурну: «Я не чувствую раскаяния, ведь не я же ее убила».
Еще сильнее репутацию монархии подмочил так называемый «кризис фрейлин» в мае 1839 года.
Начался он неожиданно: в 1833 году парламент отменил рабство на всей территории Британской империи. Аболиционисты ликовали, ведь их многолетние усилия увенчались успехом. Но владельцев сахарных плантаций на Ямайке закон больно ударил по карману, и они не спешили подчиниться. Чтобы сломить их сопротивление, лорд Мельбурн вместе с министром иностранных дел Палмерстоном составили «Акт о Ямайке». Он сводился к тому, чтобы ввести прямое управление Ямайкой из Лондона, не считаясь с интересами плантаторов. Многие тори посчитали такие меры драконовскими. Закон был принят с перевесом всего в пять голосов – настоящая пощечина для премьера, который давно уже не пользовался авторитетом в парламенте.
Желая сохранить лицо, лорд Мельбурн подал в отставку. Он был джентльменом и умел проигрывать. 7 мая он отправил в Букингемский дворец письмо, в котором уговаривал королеву «встретить этот кризис с твердостью, присущей вашему характеру, и с той искренностью и прямотой, что проведет вас через все невзгоды».
Виктория тоже была леди, но проигрывать не собиралась.
Горестные новости она встретила потоками слез. «Все мое счастье улетучилось! Счастливая, спокойная жизнь нарушена, мой добрый, мой любимый лорд Мельбурн уходит с поста премьер-министра», – писала она. Их встреча тоже прошла эмоционально: «Я думала, сердце мое разорвется; он стоял у окна, я схватила его дорогую, любимую руку и заплакала. Я смотрела на него и твердила сквозь слезы: “Вы не покинете меня”. Я задержала его руку в своих, будучи не в состоянии отпустить ее, а он смотрел на меня с такой добротой и любовью и с трудом мог говорить, потому что ему мешали слезы. “Нет, конечно же нет”, – произнес он дрогнувшим голосом»[60]. Настоящая мелодрама.
На самом деле лорд Мельбурн как раз и собирался покинуть королеву. Он понимал, что, если его сменит премьер-тори, он уже не сможет давать советы королеве, да и встречи их придется свести к минимуму. У него оставалось время лишь на то, чтобы дать ей последние наставления.
По совету Мельбурна Виктория предложила пост премьер-министра престарелому герцогу Веллингтону. Тот ответил отказом. В свои семьдесят лет он был глуховат и, будучи знаковой фигурой в палате лордов, не пользовался авторитетом в палате общин.
Следующим кандидатом был сэр Роберт Пиль, лидер партии тори. Он уже проявил себя на политическом поприще. В 1812 году он был назначен статс-секретарем по делам Ирландии и после не раз защищал интересы ирландских католиков. В 1839 году он провел билль об эмансипации, даровавший католикам равные политические права с протестантами. Его служба на посту министра внутренних дел принесла стране немало реформ. Пиль реформировал уголовное законодательство и пенитенциарную систему, но его главной заслугой считается основание в Лондоне муниципальной полиции. В честь Роберта Пиля полицейских окрестили сначала пилерами, а затем бобби. Сэру Роберту довелось побывать премьером с 1834 по 1835 год, и он предвкушал второй срок.
Заслуги Пиля мало интересовали юную королеву. Пиль казался ей скучным, сухим ригористом, а его улыбку сравнивали с «серебряной табличкой на гробе». Вдобавок Пиль не принадлежал к аристократии. Пиль-старший сколотил состояние на производстве текстиля и, хотя дал Роберту образование джентльмена, не сумел отполировать его манеры. У королевы сердце холодело от одной мысли о том, что рядом с ней будет сидеть человек, который режет ножом бланманже.
Их первая встреча подтвердила худшие опасения Виктории: «Его манеры, о, они самым радикальным образом отличались от свободного, открытого, естественного, любезного и доброжелательного поведения лорда М.!»[61] Лидер тори держался скованно, королева же давила на него авторитетом. Она отмахнулась от жалоб Пиля на то, что ему трудно будет сформировать правительство, пока в парламенте доминируют виги. Политикой она пока что не интересовалась. Другое дело – ее ближний круг. Неужели сэр Роберт намерен перетасовать ее свиту?
Да, именно так он и собирался поступить. Нельзя, чтобы королеву окружали виги, поэтому с несколькими фрейлинами ей придется распрощаться. Пусть пока подумает, с кем именно. После ухода Пиля королева впала в панику. От фрейлин из числа тори она не ждала ничего хорошего. Как раз в это время ее изводили нападками Гастингсы, а этажом выше нагло и своевольно умирала леди Флора.
Но что же делать? Разве что прибегнуть к хорошо знакомой тактике – до последнего настаивать на своем? Ни о каких компромиссах речи быть не может. Как говорил о ней дядя Леопольд: «Уж если она что-то решит про себя и уверится в правильности этого решения, даже сверхъестественная сила не заставит ее изменить свое мнение».
На следующий день Виктория сообщила Пилю о своем решении. Ни герцогиня Сазерленд, ни леди Норманби – жены влиятельных вигов – не покинут дворец. Она сохранит всех своих фрейлин, и делу конец. «Никогда я еще не видела настолько испуганного человека», – похвасталась Виктория в письме Мельбурну. В этом она была права. Сэр Роберт, и без того робевший в ее обществе, не посмел препираться с королевой. Он ретировался, а 10 мая прислал ей письмо, в котором «покорно возвращал» ее величеству «столь милостиво оказанное ему доверие». Проще было отказаться от поста премьера, чем выдержать еще одно подобное рандеву. А это означало, что Мельбурну пока что не требовалось уходить.
Виктория праздновала победу. «Сейчас они хотят лишить меня придворных дам, а потом доберутся до моих костюмерш и горничных. Они надеются, что со мной можно обращаться как с ребенком, но я-то покажу им, что я королева Англии»[62], – писала она Мельбурну.
Ее советник был поставлен в щекотливое положение. Как виг он свято верил, что монарх не должен отдавать предпочтение какой-либо из партий. Удерживать за собой кресло премьера было нечестно, недостойно. В то же время, как друг и наставник, он не мог покинуть Виктория, поскольку нуждался в ней не меньше, чем она в нем. Рядом с ней таяла корка льда, которая за годы разочарований сковала его сердце.
Выступая в палате общин, он заявил: «Я возвращаюсь на свой пост по одной-единственной и крайне важной причине: я не могу покинуть мою королеву в трудный для нее момент, когда ее одолевает тоска, а главное – когда ей выдвигают недостойное требование, выполнив которое она поставила бы свою власть в зависимость от капризов политических партий»[63]. Коллеги выслушали его скептически. Со стороны ситуация выглядела так, словно виги сохранили власть по прихоти девятнадцатилетней барышни, не желавшей расстаться с подружками. И, по сути, так оно и было.
Англичане не привыкли прощать монархам такое своеволие. Во время скачек в Аскоте карету королевы освистали. Громче всех шикали две знатные дамы, которых, по словам королевы, «стоило бы высечь». «Миссис Мельбурн! Миссис Мельбурн!» – раздавалось в толпе, когда королева появиться на улице, и никто уже не спешил снимать перед ней шляпу.
Только один звук мог заглушить улюлюканье – звон свадебных колоколов.
Глава 8. Кузен из Кобурга
Когда Виктории едва исполнилось десять, она стала лакомым призом для высокородных женихов со всей Европы. Газетчики прочили ей в суженые то одного принца, то другого: герцога Орлеанского, герцога Брауншвейгского, принца Адельберта Прусского и принца Кристиана Шлезвиг-Гольштейнского. Дальше всех пошли французы. В парижских газетах муссировались слухи, что Виктория давным-давно повенчана – со своим родным дядей Леопольдом!
Патриоты делали ставки на двух Джорджей, сыновей герцогов Камберленда и Кембриджа. Зачем далеко ходить, если есть свои принцы под боком? Виктория обскакала их в гонке к престолу, но, быть может, они доберутся до трона окольными путями?
Союз с Камберлендом обеспечил бы Великобритании сохранность Ганновера. Однако неприязнь герцогини Кентской, да и самой Виктории к герцогу Камберленду оказалась сильнее территориальных притязаний. Король Вильгельм и королева Аделаида благоволили ко второму племяннику, сыну Кембриджа, но и он не угодил разборчивой герцогине. Она раз и навсегда решила, что дочь выйдет замуж за немца.
В 1833 году в разъездах по Англии Викторию сопровождали вюртембергские кузены Александр и Эрнст, сыновья тети Антуанетты. Четырнадцатилетней девочке льстило внимание кузенов, но до помолвки дело не дошло.
Знакомство с родней продолжилось в марте 1836 года, когда в Англию прибыли Фердинанд и Август, сыновья герцога Фердинанда Саксен-Кобург-Кохари. Прозорливый Леопольд уже устроил помолвку Фердинанда с юной королевой Португалии. Августа пригласили на смотрины к Виктории – вдруг он ей приглянется. В честь гостей в Кенсингтонском дворце давали два роскошных бала. Виктория до упаду танцевала на маскараде и любезничала с обоими кузенами, но, как назло, Фердинанд ей понравился, а его брат – оставил равнодушной. На том и расстались.
Парадоксально, но факт: герцогиня Кентская контролировала каждый шаг повзрослевшей дочери, но при этом оставляла за ней свободу в выборе жениха. У Виктории был шанс выйти замуж по любви. Другие принцессы не смели о таком даже мечтать.
Но дядя Леопольд приберег два козыря – двух самых умных, самых пригожих женихов, один из которых уж точно завоюет сердце привереды. Когда Фердинанд и Август покинули Англию, он снарядил в дорогу еще пару племянников: Эрнста и Альберта, сыновей герцога Эрнста Саксен-Кобург-Готского. Братья отличались друг от друга как день и ночь. Один распутный весельчак, другой – замкнутый, не по годам серьезный «книжный червь». Выбирай – не хочу!
Герцогиня Кентская предложила юношам остановиться в Кенсингтонском дворе, чем вновь разгневала короля Вильгельма. Он уже устал от неиссякаемого потока немецких принцев. И уместно ли двум молодым холостякам жить под одной крышей с девственной принцессой? Пусть поселятся в гостинице.
Герцогиня была рада, что так удачно «уела» короля, и приняла племянников с особыми почестями. А Леопольд еще долго возмущался, что король вмешивается в дела его семьи, как будто он имеет к ней хоть какое-то отношение. «Теперь, когда рабство отменено во всех британских колониях, я никак не могу взять в толк, почему тебя держат за белую невольницу на потеху королевского двора… Что до короля, так он на тебя и шести пенсов не потратил»[64], – подначивал он племянницу.
Виктория готова была фыркать в унисон с дядюшкой. Она отметала любые попытки продавить авторитетом, будь то сэр Джон Конрой или сам государь. И негодовала, когда Вильгельм решил сам выступить в роли свахи. По его приглашению в Англию прибыл принц Оранский вместе с двумя увальнями – сыновьями. Когда-то принца Оранского отвергла принцесса Шарлотта, и Виктория не отставала от покойной кузины. Вильгельм и Александр не годились ей в женихи. «Оба юноши некрасивы – полноватые, скучные, какие-то испуганные и не производят ни малейшего впечатления. Хватит с меня оранцев, милый дядя», – писала она Леопольду.
Принцесса с нетерпением дожидалась приезда Эрнста и Альберта. Какой диковинкой на этот раз ее порадует заботливый дядюшка?
Детство Эрнста и Альберта, которые спешили в Англию на всех парусах, прошло в захудалом герцогстве Кобург, где безраздельно правил герцог Эрнст, родной брат Леопольда Бельгийского.
Трудно поверить, что у такого отца вырос сын, подобный Альберту, – моралист и педант, зачинатель викторианских ценностей. Герцог Эрнст был крайне неразборчив в вопросах морали. Все 40 тысяч кобургцев могли от заката до рассвета рассказывать анекдоты о загулах своего правителя.
Однажды веселый герцог соблазнил в Париже четырнадцатилетнюю гречанку Полину Панам и, прельстив ее должностью фрейлины, заманил в Кобург. Чтобы соблюсти приличия и сэкономить на эскорте, герцог уговорил подругу переодеться мальчиком. Это само по себе должно было ее насторожить. Вместо роскошных апартаментов герцог выделил ей флигель, больше похожий на сарай, откуда она взбиралась к нему в окно по приставной лестнице. По крайней мере, так мстительная гречанка писала в своих мемуарах уже после того, как сбежала из Кобурга обратно в Париж. Репутации Эрнста был нанесен весомый ущерб, ведь любовница выставила его не только развратником, но и скупердяем. Как раз в это самое время Эрнст из кожи вон лез, чтобы понравиться императору Александру и попросить руки его сестры. Публикация «компромата» обернулась катастрофой. Российский император отверг незадачливого жениха[65].
Из-за расстроившейся помолвки Эрнсту пришлось спешно искать невесту с большим приданым. Пока суд да дело, он занял 17 тысяч талеров у зажиточного купца Эрнста Стокмара и тем самым подчистую разорил беднягу. Беспечность герцога имела далекоидущие последствия. Сын купца Кристиан Стокмар вынужден был начать карьеру армейского врача, но попался на глаза Леопольду, младшему брату Эрнста, который вознес его на политические выси. Если бы не банкротство отца, он, возможно, ворочал бы капиталом в Кобурге, а не давал советы английской королеве.
Но не все же перебиваться случайными займами. В 1817 году тридцатитрехлетний герцог подыскал себе достойную супругу – семнадцатилетнюю герцогиню Луизу Саксен-Гота-Альтенбургскую. Над Луизой дамокловым мечом висел салический закон. Единственная наследница рода, она не могла управлять своим герцогством, зато им мог править ее муж, а еще лучше – сын. Взяв Луизу в жены, герцог Эрнст расширил владения, присоединив к ним герцогство Готское. Радость от удачного приобретения питала его несколько лет. Все эти годы Луиза была на седьмом небе от счастья. Герцог Эрнст, чью красоту унаследовали оба сына, казался ей рыцарем из легенд – ласковый, нежный, щедрый (пусть и за счет ее приданого).
В 1818 году Господь послал им Эрнста, а в 1819-м – крошку Альберта. Младший сын появился на свет 26 августа, почти на три месяца позже своей английской кузины, однако дядя Леопольд сразу же отметил его как кандидата в супруги для Виктории. Мальчик из замка Розенау отлично подойдет девочке из Кенсингтонского дворца.
С самого начала Леопольд и Эрнст пришли к негласному соглашению, что Альберта будут воспитывать совсем не так, как прочих кобургских принцев. Леопольд чутко улавливал новые веяния: чтобы шагать в ногу с прогрессом, правитель должен дорожить репутацией, отличаться моральной стойкостью и порядочностью. Именно такой супруг, а не разгильдяй и вертопрах подойдет Виктории. На пару с ним она восстановит авторитет английской монархии.
Сама судьба благоволила планам Леопольда. Чтобы воспитать из Альберта праведника, не понадобились ни розги, ни другие средства из репертуара немецких педагогов. Ему не нужно обещать, что он будет хорошим – он таким и родился. Малышом он отличался редкой, почти кукольной красотой и такой же кукольной покладистостью. Он хвостиком ходил за мамой и бабушкой, забирался им на колени и целовал руки. Если ему все же случалось капризничать, отец не мог поднять на него трость – не бить же такого ангелочка! Гостей Альберт дичился, а если поблизости были еще и девочки, его ужас не знал предела. Как-то раз на детский маскарад Луиза нарядила его купидоном. Увидев свою партнершу для танцев, четырехлетний Альберт поднял такой рев, что его пришлось увести с праздника.
Привязанность Альберта к матери тревожила барона Стокмара, который наблюдал за Альбертом с момента его рождения. Он писал своему патрону: «Принц имеет удивительное сходство со своей матушкой и, если отбросить различия, и душой и телом напоминает ее слепок»[66]. Для Эрнста, чьи чувства к Луизе успели остыть, зависимость Альберта от матери стала поводом для беспокойства. Едва Альберту исполнилось три года, он нанял мальчикам гувернера, герра Кристофа Флоршутца. Даровитый молодой ученый быстро подружился с принцами. Для Альберта он стал не только наставником, но и утешителем во время катастрофы, раскаты которой уже доносились до детской.
С годами Луиза успела разочароваться в муже. Куда только подевалась его былая галантность? Герцог взялся за старое – кутил с актрисами и уже не брал с собой супругу в заграничные поездки. Луиза вознамерилась отплатить ему той же монетой. Она завела интрижку с офицером Александром фон Гантштейном и сполна вкусила плоды двойной морали.
Кончина тестя в 1824 году развязала герцогу руки. Он подал на развод. В обмен на свободу и частичный доход Луиза должна была покинуть Кобург, отказаться от всех прав на Готу и никогда больше не видеть сыновей. Герцогине не оставалось ничего иного, как принять ультиматум. Факт измены был налицо, и Эрнст в любом случае добился бы своего.
На сторону герцогини переметнулись бюргеры, хорошо знавшие повадки своего правителя. Кобургцы сами впряглись в карету Луизы и увезли ее прочь из Розенау. Она вышла замуж за фон Гантштейна и прожила с ним вплоть до 1831 года, когда скончалась от рака матки. А через год после смерти бывшей жены Эрнст женился на своей родной племяннице Марии Вюртембергской.
Разлука с матерью стала тяжким ударом для маленького Альберта. 4 сентября 1824 года, когда Луиза навсегда простилась с сыновьями, Эрнст и Альберт болели коклюшем. Мальчишки подумали, что мама вынуждена уехать, чтобы не заразиться от них. «Бедные мои мышата», – сокрушалась Луиза, целуя сыновей. Потом братьям объяснили, что имя матери отныне под запретом, и маленький Альберт никогда не упоминал ее в письмах. Его старшая дочь Вики впоследствии докладывала матери, что «ему было тяжко вспоминать детство, настолько он был несчастен и много раз желал исчезнуть с лица земли»[67].
После расставания с матерью он плакал почти беспрестанно, но сумел смириться с потерей. Не взбунтовался, а стал еще вежливее, еще послушнее. Он же видел, что бывает с теми, кто нарушает приличия.
Его было за что похвалить. Он выказывал феноменальные успехи в науках, рисовал недурно, хотя и без оригинальности, зато великолепно музицировал и еще в подростковом возрасте сочинял музыку для органа. Плохо давались разве что языки. Природная усидчивость помогла ему одолеть английский и французский, но густой немецкий акцент так никуда и не делся. Десятилетия спустя англичане будут передразнивать его произношение.
Обычно спокойный и уравновешенный, Альберт пускался во все тяжкие, как только подворачивалась возможность над кем-то подшутить. Он наполнил крохотные флаконы зловонной жидкостью и разбросал по всему кобургскому театру. В другой раз подкараулил свою кузину и набил карманы ее плаща творогом (в отместку девочка насовала жаб ему в постель, после чего беднягу трясло от одного их упоминания). Но главным развлечением в Кобурге была охота. Сам заядлый охотник, герцог Эрнст захватывал сыновей пострелять, едва только они могли усидеть в седле. На всю жизнь Альберт сохранил всепоглощающую страсть к пальбе по оленям, и ничто так не тешило его взор, как горы окровавленных туш.
К семнадцати годам Альберт преуспел по всем, кроме, пожалуй, одного. На балах он стоял столбом. В лучшем случае краснел и мямлил, в худшем норовил улизнуть обратно в библиотеку – словом, недалеко продвинулся со времен того злополучного детского маскарада.
Нелюдимость племянника не могла не огорчать Леопольда. Он отлично изучил характер Виктории и знал, какого типа мужчины ее привлекают – веселые, остроумные, готовые танцевать ночь напролет и льстить ей до бесконечности. Придется ли ей по нраву замкнутый эрудит из Розенау? В Англию Леопольд отпускал племянника с опаской.
18 мая 1836 года Эрнст и Альберт вместе с отцом прибыли. Визит не заладился с самого начала. Из чувства противоречия Виктория положила глаз совсем не на того брата, который был ей уготован. На фоне веселого, энергичного Эрнста Альберт казался настоящим букой. Для человека, привыкшего задувать свечу в половине десятого, балы были сродни пыткам. «Можете себе представить, какие баталии со сном ожидали меня во время увеселений столь поздних», – жаловался он в письмах бабушке. От усталости Альберт бледнел и едва не падал в обморок. Немало телесных страданий ему причиняла английская кухня: он привык к умеренности, и придворные пиры с бесконечными переменами блюд ничего, кроме омерзения, у него не вызывали.
«Как прискорбно, что у нас дома завелся инвалид, и это Альберт»[68], – ябедничала Виктория дяде. Вряд он был рад таким известиям.
Поделиться книгой: