Помоги проекту - поделись книгой:
Юность Виктории может показаться безрадостной, но у принцессы оставалось время на забавы. Принцесса упоенно рисовала. В Королевской коллекции хранятся десятки альбомов с ее рисунками. Сюжеты сентиментальные, типичные для девичьих альбомов. Красавицы падают на колени и воздевают руки к небесам, сестра-вдова увещевает сестру-невесту, одинокая дева долгим взглядом смотрит на горизонт. Любовь к рисованию сохранилась у Виктории на всю жизнь. Королева будет часто делать наброски с мужа и детей, а во время путешествий по Шотландии ее альбомы пополнятся недурными акварельными пейзажами.
С детства Виктория была страстной театралкой. Она посещала театры Кинг и Друри-Лейн, но больше всего ее манила опера. Несмотря на свои немецкие корни, творениям Моцарта она предпочитала легковесные творения итальянцев: Доницетти, Беллини и Россини. Чем выше градус страстей, тем лучше. Из всех оперных див принцесса боготворила юную, но очень талантливую Джулию Гризи. На шестнадцатилетие матушка устроила Виктории сюрприз – в кои-то веки приятный! – и пригласила в Кенсингтонский дворец лучших столичных певцов. Слух принцессы услаждали Рубини, Тамбурини и Лабланш, но Виктория чуть не зарыдала от счастья, когда появилась ее богиня – обворожительная Джулия Гризи. «Никто во всем мире не был так очарован, как я. Никогда этого не забуду»[38], – записала в дневнике Виктория.
В тот же самый день рождения хлынула лавина подарков: браслет с локоном волос, пара китайских ваз, шаль и книги от матери, кожаный футляр для карандаша и портрет танцовщицы Тальони от Лецен, драгоценные серьги от короля, письменный прибор от сэра Джона Конроя, нож для разрезания бумаги от Флоры Гастингс. Даже спаниель Дэш не остался в стороне и подарил хозяйке корзину леденцов, хотя в этом ему явно помог кто-то двуногий. Виктория обожала дни рождения, хотя всякий раз приговаривала: «Какая же я теперь старая!»
И что за леди без увлечения благотворительностью? В конце в 1836 года, когда они с матерью гостили в Клэрмонте, объектами ее внимания стали цыгане. Принцесса захаживала к ним в табор – разумеется, в сопровождении фрейлин, – приносила гостинцы и живо интересовалась их обычаями. «Их любовь к своим супругам, родителям и детям весьма велика, так же как их доброта и внимательность к больным, немощным и старикам. Их нравы отличаются чистотой, за исключением пристрастия к мелкому воровству и гаданию»[39], – проявила толерантность принцесса. В конце зимы в таборе родился малыш, и цыганки предложили дамам выбрать имя для новорожденного. Фрейлины отказались, а Виктория, чьего мнения никто не спросил, еще долго на них дулась. Будь она сама себе хозяйка, называла бы цыганенка в честь дяди Леопольда, ведь они родились в один день!
Несмотря на разногласия с ее матушкой, Вильгельм хорошо относился к племяннице. Человек от природы незлобивый, он видел, что девочка тяготится опекой матери и по мере сил пытался ей помочь. Во время конфирмации[40] Виктории в июле 1835 года часовня дворца Сент-Джеймс была полна гостей. Посмотреть на принцессу, наряженную в белое кружевное платье и белый чепчик, пришли все родные и близкие. В толпу гостей затесался сэр Джон Конрой. Заметив недруга, король громогласно объявил, что свита герцогини слишком велика, и сэру Джону пришлось удалиться.
Для Виктории этот день все равно закончился слезами. Проповедь архиепископа Кентерберийского была чересчур затянутой, атмосфера в церкви – накалившейся от интриг и июльской жары, а мама волком смотрела на короля. Ах, почему ни одно торжество не обходится без скандала?
Виктория и предположить не могла, что не за горами еще один скандал, и какой!
Не спрашивая разрешения короля – точнее, игнорируя его прямой запрет, – герцогиня начала ремонт парадных покоев Кенсингтонского дворца и перебралась туда со своим двором в январе 1836 года. Вести о самовольном заселении дошли до Вильгельма, что не могло его не оскорбить. Несколько месяцев обида клокотала в его душе, пока наконец не забила фонтаном.
Герцогиня и ее дочь были приглашены в Виндзор на празднование дня рождения королевы 13 августа и дня рождения короля через неделю. Но герцогиня сама отмечала день рождения 17-го числа, поэтому решила пропустить празднества королевы – не такая уж важная птица – и прибыла в Виндзор лишь 20-го.
В этот самый день король, бывший проездом в Кенсингтоне, заглянул во дворец и самолично убедился, что соперница присвоила целых 17 комнат. В замок он вернулся, задыхаясь от праведного гнева.
Тем же вечером, за столом, на виду у сотни гостей, он разразился тирадой: «Я молю Бога продлить мою жизнь хотя бы на девять месяцев, после чего в случае моей смерти регентство станет невозможным. Я буду доволен, если бразды правления перейдут лично в руки этой юной леди (он указал на принцессу), законной наследницы короны, а не в руки сидящей рядом со мной особы, которую окружают злокозненные советчики и которая сама по себе недостаточно компетентна, чтобы держаться в соответствии со своим высоким положением. Могу заявить без колебаний, что я был оскорблен – беспрестанно и в высшей степени – поступками означенной особы и впредь не намерен терпеть поведение, столь неуважительное по отношению ко мне… Знайте же, что я, король Англии, готов защищать свое достоинство. В дальнейшем я буду настаивать на том, чтобы принцесса посещала все придворные торжества, как повелевает ей долг»[41].
Когда он умолк, королева Аделаида казалась смущенной, а Виктория, по своему обыкновению, разрыдалась. Герцогиня стоически выслушала отповедь, но сразу после обеда попросила заложить карету. Потребовалось немало уговоров, чтобы она согласилась переночевать в замке. Пока друзья хлопотали вокруг герцогини, Адольф Фитцкларенс приводил в чувство отца. Понятно, что ослушница заслужила хорошую взбучку, но ведь не прилюдно! Однако бывший моряк ничуть не раскаивался в своей выходке.
Последняя схватка между врагами произошла в мае 1837 года, когда немощный король доживал свои последние дни. Приподнявшись со смертного одра, он написал Виктории письмо, в котором предложил ей 10 тысяч годовых в ее личное пользование.
Денег хватило бы, чтобы сформировать собственный двор, пусть и миниатюрный, но с личным казначеем и фрейлинам. Но герцогине была противна сама мысль о такой вольнице. Вместе с Конроем она сочинила отказ. «Я желаю сохранить мое нынешнее положение под опекой любящей матери», – значилось в нем.
Глотая злые слезы, принцесса переписала их послание, но Вильгельму и так все было ясно. «Это не Виктория написала», – прохрипел он, скомкав письмо. Он проиграл баталию, и жить ему оставалось ровно месяц.
Глава 5. «Боже, храни королеву!»
20 июня 1837 года – то был один из самых длинных и насыщенных дней в жизни Виктории.
Начать хотя бы с того, что в 6 утра она стала королевой.
Лорд-камергер Каннингем и Уильям Хоули, архиепископ Кентерберийский, прискакали из Виндзора часом ранее. Приняли их не сразу – кто же ходит в гости в такую рань? Лошади били копытами, простаивая у ворот, пока привратник не смягчился и не пропустил карету. Джентльменов препроводили в гостиную, где они в нетерпении дождались, когда же служанка разбудит свою госпожу. Все новости герцогине сообщали первой. Виктория вышла к гостям под конвоем матери и Лецен, которая на всякий случай прихватила нюхательные соли.
Вид у новой королевы был не самый величественный. Встрепанная со сна, с распущенными волосами, в тапочках на босу ногу и ночной рубашке, поверх которой набросила пеньюар. За ее спиной захлопнулась дверь, отрезая прошлую жизнь со всеми ее горестями. Где-то там, в коридоре, нервно расхаживала герцогиня, но знатные визитеры уже преклоняли колени перед Викторией и целовали протянутую руку. Королева!
На картине Генри Уэллса[42] Виктория, похожая на ангела в белом хитоне, милостиво взирает на лордов, а в лицо ее золотят первые лучи солнца – заря новой эпохи. Так эту сцену представляли себе поколения англичан. А поэтесса Элизабет Браун умилялась, что в такую радостную минуту королева прослезилась – по дядюшке. Какое у нее чувствительное сердце!
«Раз уж провидению угодно было вознести меня, я сделаю все, что в моих силах, чтобы исполнить свой долг, – в тот же день записала Виктория в своем дневнике. – Я еще молода и во многом, хотя и не во всем, мне недостает опыта, но я уверена, что мало у кого найдется столько же доброй воли и истинного желания поступать правильно, как у меня»[43]. Эту запись уже не нужно было отдавать на проверку матери. Но, так или иначе, Виктория говорила от чистого сердца. Она вообще не лгала.
За завтраком она приняла барона Стокмара, врача и советника дяди Леопольда. Стокмар станет и ее верным помощником, а заодно и арбитром в семейных делах. Отпустив Стоки, Виктория написала два письма – одно дядюшке в Бельгию, другое Феодоре в Лангенбург. V.R. – Victoria Regina – подписалась она. Уже никто не посмеет назвать ее нелюбимым именем Александрина и уж тем более противной кличкой Дрина. Только одно имя ее достойно – Виктория, имя победительницы, имя, которое вознесется над империей, где никогда не заходит солнце. Виктория была совсем молода и неопытна – подросток, примеривший корону, – но у нее уже сформировалось четкое ощущение себя как личности. И в этом был залог ее будущей славы.
Едва просохли чернила, как королеве доложили о визите премьер-министра. Уильям Лэм, второй виконт Мельбурн, прибыл в 9 часов утра. Главе правительства вигов не раз приходилось выступать посредником между королем и герцогиней во время их бесконечных дрязг. Но с самой принцессой он был почти незнаком. Пухленькая девушка с косичками, закрученными вокруг ушей, сливалась с задним планом и на происходящее реагировала преимущественно слезами. Какая из такой пигалицы получится королева?
«Я приняла его в своей комнате и, КОНЕЧНО, совсем ОДНА, как и впредь буду принимать своих министров», – прихвастнула Виктория. Разговаривать с мужчиной наедине, без старшей компаньонки, было для восемнадцатилетней барышни в диковинку. И с каким мужчиной!
Галантный пожилой джентльмен, остроумный, всегда одетый с иголочки, Мельбурн казался полной противоположностью наглеца Конроя. Его внимательность – не дань приличиям, а искренний интерес – подкупала собеседников. Лорд Мельбурн внимал Виктории, словно каждое ее слово было для него значимо, имело вес. Это было так удивительно и приятно, ведь матушка и сэр Джон отметали все, что она говорила, как глупую болтовню. Очарованная, королева пообещала сохранить за ним пост министра, и премьер почтительно поцеловал ей руку.
С той же непринужденной вежливостью он объяснил королеве ее обязанности. Истинный виг, Мельбурн был сторонником ограниченной монархии. Прерогатива короля – давать правительству советы. Желательно в умеренных количествах. А что делать с этими советами, министры сами разберутся.
Тем не менее полномочия английского монарха были гораздо шире. Если бы ей вздумалось, Виктория имела бы право:
– расформировывать армию;
– отправлять в отставку всех офицеров, начиная с главнокомандующего;
– продавать военные корабли и военно-морские склады;
– увольнять чиновников;
– даровать звание пэра любому гражданину Великобритании или статус университета любому приходу;
– помиловать преступника.
В остальном ее функции были скорее церемониальными. К примеру, от королевы ожидали, что она будет проводить церемонию открытия парламента и участвовать в военных парадах и торжественных мероприятиях, как то: закладка первого камня какого-нибудь университета или музея. Но, если королева не желала украсить эти церемонии своим присутствием, обошлись бы и без нее. Двадцать с лишним лет спустя, когда Виктория запрется в своих резиденциях, министры будут ворчать на ее бездействие – но не смогут силком вытащить ее на люди.
Обрисовав положение дел, Мельбурн зачитал черновик речи, которую Виктории предстояло произнести перед Тайным советом министров. Королева одобрила речь, что пришлось кстати, поскольку времени на правки все равно не оставалось. Виктория едва успевала отослать соболезнования королеве Аделаиде. Виктория любила кроткую тетушку, которая всегда была к ней добра. Предложив Аделаиде «оставаться в Виндзоре, сколько ей будет угодно», Виктория адресовала письмо «королеве Англии». «Вдовствующей королеве» – указали ей на ошибку. Королева есть только одна, и теперь ее зовут Виктория. Но племянница не желала сыпать тетушке соль на раны. Что значит этикет, когда у человека такое горе?
В половине двенадцатого в Красной гостиной Кенсингтонского дворца было не протолкнуться. «Всем было ужасно интересно, как столь юная, неопытная и плохо знающая свет особа пройдет через это испытание, и посему во дворце собралось множество представителей прессы, хотя приглашения из-за недостатка времени были разосланы далеко не каждому»[44], – писал Чарльз Гревилл.
Многие из прибывших министров были настроены скептически. До них дошли слухи, которые щедро сеял сэр Джон Конрой: якобы Виктория – добрая, но пустоголовая малютка, и она шагу не может ступить без присмотра любящей маменьки. Они внимательно всматривались в маленькую фигурку в черном, которая явилась без свиты, но держалась с таким достоинством.
Поклонившись пэрам, Виктория чистым, звучным голосом зачитала свою речь: «Я без колебаний полагаюсь на мудрость парламента и любовь моего народа… Моей постоянной заботой будет поддержка протестантской веры в том виде, в каком она закреплена законом».
В ее исполнении даже такая простая церемония была исполнена величия. Изредка королева роняла взгляды на премьера и лишь один раз покраснела до корней волос – когда герцоги Суссекс и Камберленд, кряхтя, преклонили перед ней колено. Все детство ее пугали дядюшками, как других малышей – гоблинами. А теперь эти чудища присягали ей на верность. Но, как заметил один из гостей, «румянец на щеках придавал ей очарование».
Как только королева вышла, по залу пробежал гул одобрения. То, что произошло, иначе, как чудом, не назовешь: после безумного короля, гонявшегося за фрейлинами по парку, после двоеженца Георга и Билли-дурачка с ананасом вместо головы, англичане узрели истинного монарха. Дождались!
Герцог Веллингтон умилялся: «Будь она моей дочерью, я и то не мог бы желать, чтобы она справилась лучше!» Сэр Роберт Пиль, новый лидер партии тори, был впечатлен ее «глубоким пониманием своей роли, скромностью и в то же время непреклонностью» (пройдет год, и из-за ее непреклонности он будет рвать на себе волосы).
Остаток дня был посвящен аудиенциям. Молодая королева вновь приняла Мельбурна, который с того дня зачастит в ее гостиную, а также министра внутренних дел лорда Расселла, архиепископа Кентерберийского и своего главного шталмейстера лорда Альбермарла. Доктор Кларк, лечивший ее во время тяжкой болезни, был назначен придворным медиком. Раздавая награды друзьям, Виктория не забывала про врагов. Весь день ее мучил вопрос: как поступить с ненавистным Конроем? В Красную гостиную он допущен не был.
Пока министры целовали белую ручку королевы, сэр Джон скрипел пером, излагая свои запросы. Восемнадцать лет службы тянули на 3000 фунтов годового дохода, крест ордена Бани и звание пэра. «Да это же переходит все границы! – восклицал лорд Мельбурн, несколько раз роняя документ. – Что за неслыханная наглость!» В то же время он понимал, что от таких людей, как Конрой, легко не отделаешься. Стокмар предложил компромисс: дать Конрою денег, а в придачу самый завалящий титул баронета. Королева была согласна наградить своего недруга, рассчитывая, что в качестве ответной любезности он исчезнет с глаз долой. Но сэр Джон продолжал докучать ей исподтишка. Он и не думал покидать насиженное место, тем более что герцогиня цеплялась за него, как за спасательный круг. Затаившись в Кенсингтоне, Конрой ждал новой возможности проявить себя.
День, когда Виктория проснулась королевой, стал поворотным в ее отношениях с матерью. «До восемнадцати лет я не знала в жизни счастья», – признавалась Виктория и, обретя его, не желала делиться им ни с кем. Особенно с матерью. Она с азартом обрывала все ниточки, за которые столько лет дергала ее герцогиня. Первый указ королевы – перенести ее кровать из материной спальни. В ту ночь она впервые спала одна и превосходно выспалась.
И 20 июня, и в последующие дни герцогиня пыталась пробиться к дочери, но встречала неминуемый отказ. Даже ужинали они порознь. Хочется поговорить? Пусть попросит аудиенции, как и прочие подданные британской короны.
«Пришлось напомнить ей, кто она такая и кто я», – с детской мстительностью рассказывала Виктория лорду Мельбурну. Тот согласно кивал: «Мера неприятная, однако же необходимая»[45]. Премьер не выносил герцогиню с тех самых пор, как ему приходилось оборонять от нее казну, поэтому на выражения он не скупился. Герцогиню он называл «лгуньей и ханжой», говорил, что «никогда еще не встречал такой глупой женщины». Виктория ничуть не обижалась за мать, только поддакивала и смеялась так, что десны сверкали. Приятно, когда тебя понимают!
Герцогиня неистовствовала. Она вступалась за сэра Джона, которого дочь «своим обращением заклеймила в глазах всего света». Но еще обиднее было за себя. Вся ее жизнь вращалась вокруг интересов дочери, и что она получила взамен? Нахалка знать ее не желает. Даже с «серой мышкой» Аделаидой Дрина обращалась почтительнее, чем с женщиной, которая родила ее, выкормила, вырастила! Теперь, когда регентство выскользнуло у нее из рук, герцогиня Кентская рассчитывала хотя бы на титул королевы-матери. Но Виктория решила, что звания «матери королевы» ей хватит за глаза. В данном случае от перемены мест слагаемых полностью изменялась сумма – вместо почестей герцогиню ожидало место за столом ниже всех принцесс крови.
На следующий день рождения мать вручила Виктории томик «Короля Лира»: вот что случается с неблагодарными детьми, которые так гадко поступают с родителями. Дочь пропустила намек мимо ушей. Обижаться Виктория умела надолго и со вкусом, упиваясь своей злопамятностью. Она отгородилась от матери глухой стеной, и все попытки герцогини прорваться сквозь нее вызывали у дочери в лучшем случае раздражение. Год за годом герцогиня лепила из дочери великого монарха – и потеряла ее в процессе.
«Одна», «наедине», «в одиночестве» – вожделенные слова проникли в дневник Виктории. На самом же деле она почти не бывала одна. От нее ни на шаг не отходила Лецен, окончательно заменившая ей мать. По распоряжению Виктории гувернантку поселили в рядом с ее покоями. А уж позже, в Букингемском дворце, в стене королевской спальни пробьют дверь, чтобы Виктория могла пошушукаться с Лецен, чьи апартаменты находились в смежной комнате. Поскольку от должности фрейлины Лецен отказалась, для нее был придуман титул «дамы, приближенной к королеве». «Моя любимая Лецен всегда будет находиться рядом со мной в качестве друга, но она не хочет занимать никакой официальной должности, и, думаю, она права»[46], – радовалась королева. Увы, Лецен еще придется пожалеть об этом решении. Отправить в отставку фрейлину не так легко, для этого нужен повод. А вот расстаться с другом куда как проще.
Глава 6. Коронация
Британцы обожали свою «крошку Вик». Казалось, что она угодила на трон прямиком из детской: ростом полтора метра, к своим обязанностям относится с комичной серьезностью, но на каждую шутку хохочет так, что обнажаются мелкие зубки и сверкают десны.
«Когда она ведет себя непринужденно, трудно представить себе более безыскусное существо… Смеется она задорно, разевая рот во всю ширь… и ест от души, точно так же, как и смеется – я бы даже сказал, что ест с жадностью»[47], – писал мемуарист.
Но железный характер не ржавел от потоков слез, которые по любому поводу проливала коронованная барышня. Неуверенность в себе, в своей внешности и талантах, уживалась в ней с упрямством, а сентиментальность – с бесчувствием на грани жестокости. Взгляд водянисто-голубых глаз навыкате мог заморозить любую улыбку. При всей своей молодости королева была консервативна в вопросах этикета. Нарушителей приличий ожидал строгий выговор. Когда ее придворная дама герцогиня Сазерленд на полчаса опоздала на обед, Виктория отчитала аристократку, приказав впредь являться вовремя.
На любую критику в прессе Виктория реагировала с поистине ганноверской вспыльчивостью, и в адрес газетчиков летели бурные проклятия. Впрочем, газеты к ней благоволили. О такой популярности не могли и мечтать покойные дядюшки Виктории. Новая эпидемия – «региномания» – захлестнула Великобританию, и подданные находили выход своим чувствам в гравюрах и балладах, превозносивших «Английскую розу». Некий капитан Гуд следовал за королевой буквально по пятам, пока не был схвачен и помещен в лечебницу для душевнобольных. Другой обожатель ворвался в Королевскую часовню в разгар службы и успел послать королеве десяток воздушных поцелуев, прежде чем его выволокли вон.
Не сказался на популярности королевы и тот факт, что, согласно салическому закону[48], с восшествием Виктории на престол Великобритания утратила Ганноверское королевство. В качестве утешительного приза Ганновер получил герцог Камберленд, который так и не дождался короны. Ганноверцы были рады, что впервые за 123 года их правитель будет жить рядом с ними. По другую сторону Ла-Манша тоже раздавались вздохи облегчения – Камберленда не любили на родине. Хотя кровожадный герцог удалился, его призрак продолжал реять над Букингемским дворцом. Если бы Виктория скончалась, не оставив наследника, Камберленд заполучил бы трон.
Вместе с почетом и всеобщей любовью Виктория получила самое крупное во всей Европе состояние. Раньше пределом ее мечтаний были 10 фунтов в месяц на карманные расходы. Став королевой, она могла рассчитывать на 385 тысяч фунтов стерлингов в год. Герцогства Корнуэльское и Ланкаширское приносили ей дополнительные 30 тысяч. В отличие от своих дядюшек, Виктория не транжирила деньги направо и налево, хотя крохоборство Георга III тоже ее не затронуло. Она умела держаться в рамках бюджета и при этом баловать близких приятными подарками.
Взойдя на престол, Виктория первым делом начала раздавать долги. Бастардам короля она назначила солидную ренту, чем порадовала Аделаиду, для которой Фитцкларенсы стали как родные. Должники герцога Кентского тоже не ушли обиженными: Виктория безоговорочно рассталась с 50 тысячами фунтов, лишь бы вернуть отцу доброе имя. При этом она не спешила платить по счетам матери, поскольку была уверена, что в казну герцогини запускает руку сэр Джон. Посовещавшись, министры увеличили доход герцогини до 30 тысяч фунтов, но поток писем, в которых та распекала свою дочь, не иссяк. Герцогиня во всем находила признаки неуважения, благо глаз у нее был наметан.
Виктория рвалась из тисков прошлой жизни, как зверь из западни. 13 июля она покинула Кенсингтон, где в любом случае не помещался королевский двор, и переехала в Букингемский дворец.
До ее переезда дворец долгое время пустовал. В 1825 году Георг IV поручил перепланировку дворца своему любимому архитектору Джону Нэшу, но три года спустя у короны закончились деньги. Нэш был отстранен от работ. Однако незаконченный дворец так резал глаза лондонцам, что проект был передан архитектору Эдварду Блору. Тот привел в порядок интерьеры – на скорую руку и, по мнению Вильгельма, абы как. После того как в 1834 году дотла сгорел парламент, король милостиво распахнул перед палатами двери Букингемского дворца. Пусть заседают здесь, даже отстраиваться не нужно. Однако парламентарии наотрез отказались от сомнительного подарка. Малиновые колонны, наводящий уныние палладианский фасад – в такой обстановке все идеи разом улетучиваются из головы.
Виктория не отличалась утонченным вкусом, поэтому резиденция пришлась ей по душе. Какая роскошь! Не так давно она ютилась в одной спальне с матерью, а теперь в ее распоряжении оказались будуар, гостиная и приемная, да и вообще весь дворец принадлежит ей. Мать она отселила в дальние комнаты, Лецен выделила покои подле себя. Но когда поблек блеск новизны, Виктория со вздохом отметила, что дворцу не достает уюта. В коридорах гуляли сквозняки, плохо вычищенные камины изрыгали дым.
Букингемский дворец отлично иллюстрировал поговорку про семь нянек и дитя без глаза. Обслуживающий персонал насчитывал 450 человек, включая придворного крысолова, но сообща они не работали, а лишь создавали видимость работы. Армия лакеев, пажей, горничных и конюших подчинялась трем начальникам – лорду-камергеру, лорду-гофмейстеру и главному шталмейстеру, – причем с ходу невозможно было определить, кто кем руководит. Обязанности распределялись весьма своеобразно. Подчиненные лорда-камергера чистили камины, а зажигать их приходилось служащим лорда-гофмейстера. Снаружи окна мыли одни слуги, внутри – другие. Слаженно у прислуги получалось лишь подворовывать: не обходилось дня, чтобы десятками не исчезали дорогие восковые свечи и льняные салфетки.
Неуютному Букингемскому дворцу королева предпочитала Виндзорский замок, где она провела свое первое лето после восшествия на престол. В гости к ней приехал дядя Леопольд и тетя Луиза, которых она приняла как полноправная хозяйка замка. Жизнь в Виндзоре текла легко и приятно. По утрам королева принимала министров и занималась делами, днем работа уступала место развлечениям. Впервые после тяжкой болезни в Рамсгейте Виктория начала ездить верхом. Во главе кавалькады друзей и приближенных она скакала по Виндзорскому парку, и ее смех звенел по всей округе. Вечера проходили за разговорами и настольными играми. Луиза предложила племяннице сыграть в шахматы, но за спиной королевы возникли лорд Мельбурн и лорд Палмерстон. «Из-за них я была разгромлена, а тетя Луиза одержала верх над советом министров!» – писала Виктория.
Дни пролетели так быстро, что королева не заметила, когда гостям настала пора возвращаться в Бельгию. Утешал ее только первый смотр войск. Виктория принимала парад в форме Виндзорского гарнизона – синий мундир с красным воротником и красными обшлагами. Она приветствовала войска, поднося руку к шляпе, как это делали офицеры. «Впервые в жизни у меня было ощущение, что я мужчина и могу сражаться во главе моих войск», – писала довольная королева.
После простых радостей Виндзора курортный город Брайтон показался ей напыщенным и скучным, а Королевский павильон «снаружи и внутри напоминал странную китайскую диковинку». Память о его строителе Георге IV была здесь слишком сильна, поэтому Виктория не стала задерживаться на побережье. В ноябре она вернулась в Лондон, успев к ежегодному параду лорда-мэра. На торжествах в ратуше она произвела в рыцари нескольких лондонских шерифов, в том числе и первого еврея, удостоившегося этого звания. «Я в восторге, что первой делаю то, что считаю справедливым», – записала она в дневнике. Рождество прошло в Букингемском дворце. Виктория посещала спектакли и концерты в Ковент-Гардене и наконец обзавелась собственным оркестром, отказавшись перекупить у Аделаиды оркестр покойного короля.
Концерты в Букингемском дворце разбавляли монотонность придворной жизни. Привыкшие к разгулу вельможи томились в гостиной королевы-девственницы. Это ведь не Георг, с которым можно было обсуждать любовниц, и не Вильгельм, любивший соленые морские шуточки. Непонятно, о чем вообще говорить с особой столь юной и чистой помыслами. И не лучше ли глубокомысленно промолчать, оставив остроты для клуба?
Во время одного из таких приемов Чарльз Гревилл пытался разговорить королеву, но далеко их беседа не продвинулась:
«
(Наступила неловкая пауза, я решил взять инициативу в свои руки и продолжить разговор на избранную тему.)
На этом темы для беседы были исчерпаны. «Она выглядит и говорит довольно бодро: критиковать в ее поведении нечего, но восхищаться тоже нечем», – пригвоздил королеву язвительный Гревилл.
Виктория остро чувствовала недостаток образования и светского лоска, подмечала, что на ее вечерах министры едва сдерживают зевоту. Только с Лецен и Мельбурном она чувствовала себя в своей тарелке: гувернантка ворковала над своей воспитанницей, а в глазах премьера Виктория видела неподдельное восхищение.
Коронация Виктории, назначенная на 28 июня 1838 года, была событием уникальным. Дело даже не в том, что парламент выделил на организацию церемонии огромную сумму – 200 тысяч фунтов. Коронация Георга IV обошлась и того дороже, но прошла отвратительно: пока на Георга возлагали корону, Вестминстерское аббатство брала штурмом его отвергнутая супруга Каролина. Георг демонстративно не позвал жену на свою – и ее! – коронацию, и королеве пришлось уйти несолоно хлебавши, под улюлюканье собравшейся толпы. Но от Георга только того и ждали, зато на юную Викторию возлагались большие надежды. Ее коронация должна была затмить все предыдущие и восстановить престиж британской монархии.
Коронация стала не только частным праздником для монарха и знати, но поистине народным торжеством. В Вестминстерское аббатство наравне с лордами были приглашены члены палаты общин, а за древними стенами готовились развлечения для простого люда. Всю неделю в Лондоне гремели оркестры, по ночам вспыхивали фейерверки, особняки знати и театры сияли от праздничной иллюминации. В Гайд-парке устроили ярмарку с каруселями и полетами на воздушных шарах. Чтобы сделать праздник еще более зрелищным, была изменена и сама церемония: впервые с 1760 года королевская процессия должна была проехать по улицам Вестминстера, давая горожанам шанс воочию увидеть королеву. Георг и Вильгельм предпочитали лишний раз не показываться на глаза подданным – меньше шансов услышать свист и улюлюканье вместо «Боже, храни короля».
К полуторамиллионному населению Лондона прибавилось еще 400 тысяч приезжих. «Грохот, сутолока, толпы народа, шум неописуемый, – возмущался Чарльз Гревилл. – Повсюду всадники и пешеходы, улицы загромождены каретами, тротуары забиты деревянными трибунами [для зрителей], от стука молотков и грохота звенит в ушах, доски норовят упасть на голову… Парк похож на огромный лагерь с палатками, над которыми реют флаги, а дороги и поезда по-прежнему запружены прибывающими гостями… Словом, все это забавно, но уж очень утомительно и поскорее бы закончилось». Добраться от вокзала до Вестминстера было практически невозможно. Те, кому удавалось поймать экипаж, платили от 8 до 12 фунтов, а если говорили с иностранным акцентом – то вдвое больше.
Накануне коронации вокруг дворца не смолкал гомон, мешая королеве спать. В полночь, когда она уже задремала, ударили колокола, а в 4 часа утра ее окончательно разбудил орудийный салют. Тем не менее в 7 утра Виктория чувствовала себя «уверенно и бодро». После легкого завтрака она облачилась в парадные одежды из белого атласа и багряного бархата. Голову ей увенчала бриллиантовая диадема, которую она один раз уже надевала на открытие парламента.
Ровно в 10 утра Виктория села в позолоченную карету. Тяжеловесный экипаж медленно полз по улицам: сначала к Конститьюшн-Хилл, отсюда на Пикадилли, Сент-Джеймс-стрит, Пэлл-Мэлл, Кокспер-стрит, Чаринг-Кросс, Уайтхолл и, наконец, к Парламент-стрит. Путешествие от Букингемского дворца до западных дверей аббатства заняло полтора часа. «Никогда прежде я не видела такие толпы… Их добросердечие и выражения преданности ошеломили меня, и я не могу в полной мере выразить свою гордость тем, что я являюсь королевой такой нации», – делилась впечатлениями королева.
Сцены на улицах не шли в сравнение с тем, что ожидало ее в Вестминстерском аббатстве. Там ее встретили восемь барышень в белых атласных платьях, с диадемами в виде серебряных колосьев. Им предстояло нести бархатную, отороченную горностаем мантию, в которую тут же укутали ее величество. Лорд Мельбурн разглядел сквозь пелену слез, что королева плыла по аббатству, как серебряное облако. Ей ничуть не мешало, что ее помощницы плохо отрепетировали шаг и запинались, дергая мантию.
Войдя в неф аббатства, где собрались гости, Виктория на мгновение замешкалась. Никогда прежде она не бывала на коронации, поэтому не ожидала увидеть столь ослепительное убранство. Стены задрапированы багряными и золотыми тканями, золотая утварь сияет на алтаре, мерцают золотые нити на ризах духовенства и парадных мундирах дипломатов, наряды знати переливаются так, словно их обрызгал дождь из бриллиантов. На этом фоне грациозная, совсем еще детская фигура королевы казалась особенно трогательной. Когда она заскользила по восточным коврам, устилавшим пол, у многих перехватило дыхание.
По окончании торжественного гимна мальчишки из Вестминстерской школы, следуя традиции, поприветствовали королеву на латыни. Виктория преклонила колени у алтаря. Архиепископ Кентерберийский провозгласил ее «истинной королевой сих земель», и гости, как эхо, отозвались громогласным «Боже, храни королеву!». Последовала торжественная служба и проповедь епископа Лондонского, после чего королева поклялась хранить верность Богу и защищать протестантство.
Под звуки гимна Veni Creator Spiritus Виктория удалилась в часовню Святого Эдуарда, «тесное и темное местечко позади алтаря», где ее переодели в золотую тунику поверх простого льняного платья. В таком виде, с непокрытой головой, она уселась на трон Святого Эдуарда. Четыре рыцаря ордена Подвязки распростерли над ней золотое покрывало, и архиепископ совершил обряд помазания священным маслом, «как был помазан царь Соломон»[50].
Наступило время самой торжественной части церемонии – возложения короны. Но если до того церемония проходила как-то уж слишком гладко, без огонька, то теперь сплетники могли поупражняться в злословии. Началась настоящая неразбериха. Епископы запутались в протоколе, и их замешательство не укрылось от королевы. «Скажите, что же мне делать дальше, а то никто из них не знает», – шепнула она Джону Тинну, помощнику настоятеля аббатства.
На плечи ей накинули золотую мантию и вручили скипетр. Несмотря на тихие протесты королевы, архиепископ нацепил ей рубиновое кольцо не на тот палец, едва не расплющив фалангу – после церемонии пришлось отмачивать руку в ледяной воде, чтобы его снять. Епископ Даремский не вовремя отдал ей державу, такую тяжелую, что королева чуть ее не уронила.
Однако само возложение короны прошло великолепно. Корона Святого Эдуарда, которой впервые короновали Карла II, оказалась слишком велика для молодой Виктории, поэтому извлеченными из нее рубинами и сапфирами украсили новую корону. Когда она увенчала изящную головку Виктории, лорды и леди надели свои золотые венцы, пуская по стенам солнечные зайчики. На улице грянули ружейные залпы, им вторили пушки в Тауэре, и весь Лондон загрохотал от радости. В королевской ложе рыдала герцогиня Кентская, но Виктория не смотрела на мать. Ведь там же, рядом со старенькой Шпет, тоже приглашенной на торжества, сидела Лецен. Сидя на троне, Виктория поймала ее взгляд, и они обменялись улыбками.
Во время принесения присяги соблюдалась строгая иерархия. Сначала перед королевой преклонили колени «духовные лорды» – архиепископы и епископы, затем их примеру последовали принцы крови. Престарелые дядюшки, покряхтывая, поднимались по ступеням к трону, снимали золотые венцы, произносили слова присяги, прикасались к короне, но вместо того, чтобы приложиться к руке племянницы, целовали ее в левую щеку. За ними выстроилась очередь, в которой насчитывалось семнадцать герцогов, двадцать один маркиз, девяносто три графа, девятнадцать виконтов и девяносто один барон. Прежде чем облобызать руку королевы, вассалы трогали ее корону, чуть не сбивая ее с головы.
Под ободряющие крики друзей по ступеням трона карабкался престарелый лорд Роулл, но упал, запутавшись в своей мантии. Не смутившись, бодрый старичок поднялся на ноги. Пришлось королеве встать и подойти поближе, чтобы облегчить ему задачу.
Поделиться книгой: