Королева Виктория

В целом же девочку баловали. Английская нянюшка миссис Брок (Боппи) боготворила свою подопечную, а фрейлина Шпет вставала перед ней на колени. Тогда как другие английские дети обедали в детской, принцесса часто восседала за взрослым столом и вкушала хлеб с молоком из серебряной тарелки. Повсюду ее встречали реверансы, приподнятые шляпы, почтительный шепот «Ваше высочество». У ворот Кенсингтона толпились поклонники, высматривая, как ее возят в коляске – ярко-желтой, с вензелем на боку, – из которой она однажды чуть не вывалилась, но была спасена ирландским солдатом. Каждый взмах ее ручки вызывал восторг у зевак.

Тем удивительнее, что, оглядываясь в прошлое, королева считала свое детство унылой, безрадостной порой. Но поводы для огорчения у нее тоже имелись.

* * *

Детские годы Виктории прошли в Кенсингтонском дворце. Одно из первых воспоминаний – она ползает по старому желтому ковру и играет с орденом Подвязки, который стянула у епископа Солсбери, близкого друга ее отца.

В начале XIX века вокруг Кенсингтонского дворца расстилалась живописная английская провинция. Дворец был окружен садами, где принцесса обожала бегать с лейкой, по словам современника, «щедро разделяя воду между цветами и своими ножками». Снаружи зелень и благоуханные ароматы цветов, а внутри – запустение. Комнаты дворца казались девочке «ужасно скучными, темными и унылыми», по протертым до дыр коврам сновали «кенсингтонские друзья» – тараканы. На вопрос герцогини Кларенс, что она хочет на день рождения, принцесса попросила, чтобы вымыли окна. Более того, сама вызвалась их помыть.

Герцогиня Кентская заглядывалась на второй этаж дворца, где располагались парадные – вот там-то следует жить наследнице престола! Но Георг считал, что невестке следует держаться скромнее и в рамках бюджета. Ведь другие обитатели дворца не ропщут на жилищные условия.

Соседом Виктории стал ее дядя герцог Суссекский, любитель книг, часов и морганатических браков. Малышку предупреждали, что, если она будет шуметь, дядя выскочит из своих покоев и как следует ее накажет. При виде герцога она поднимала рев.

Другой, самой тихой постоялицей была принцесса София, тетушка Виктории. В молодости София совершила грехопадение – родила ребенка то ли от шталмейстера, то ли от родного брата Камберленда. Расплачиваясь за свой грех, она жила в Кенсингтоне затворницей. Захаживали во дворец и другие скучные взрослые – политики, общественные деятели, епископы, чьи пышные парики нагоняли страху на принцессу. Все они рады были посюсюкать с надеждой Британии, но с ними Виктории было скучно.

Впрочем, ни один из обитателей или гостей дворца не шел в сравнении с Джоном Конроем. Его присутствие отравило детство Виктории.

Капитан Джон Конрой достоин занять место среди диккенсовских злодеев, потеснив Ральфа Никльби, бессердечного мистера Мэрдстона и карлика Квилпа. Современники морщились при его упоминании. Ирландец по происхождению, Джон Конрой родился в Уэльсе в 1786 году. В семнадцать лет поступил на военную службу, но преуспел не на поле брани, а на личном фронте, женившись на дочери генерала. Не довольствуясь этим достижением, он хотел шагнуть еще выше и обеспечить будущее как себе, так и своим шестерым отпрыскам. Чтобы упрочить положение при дворе королевы, пусть и будущей, он выбрал верную стратегию. Путь к ребенку лежал через сердце матери. Сделав герцогиню своей марионеткой, он рассчитывал, что сможет дергать за ниточки также и Викторию.

Герцогиня почти полностью растворилась в личности Конроя. Она не только писала под его диктовку, но, казалось, думала его мысли. Желая во всем угодить своему советчику, она передала Конрою управление финансами, сделав его контролером своего двора. «Все, что вы так часто говорите мне и что причиняет мне такую боль, тем не менее является правдой. Высокое положение мне не подходит, я всего лишь глупая старая гусыня»[19], – смиренно отвечала она, выслушивая нравоучения Конроя. А он лишь согласно кивал. Да-да, без него она совсем пропадет.

Под обаяние проныры капитана попала не только герцогиня Кентская. Принцесса София тоже заглядывалась на Конроя, который, в придачу к харизме, отличался красотой – рост под два метра, пронзительные черные глаза, хищный орлиный нос. Он окончательно покорил Софию, когда защитил ее от притязаний внебрачного сына, плода той самой греховной любви. В благодарность София одарила «милого друга» домом в Кенсингтоне, загородным домом близ Рединга и имением в Уэльсе. Вдобавок к щедрым дарам принцесса выхлопотала для Конроя рыцарский титул. Милостью Георга IV он стал сэром Джоном, рыцарем Ганноверского ордена.

Даже странно, как сэр Джон, отличный психолог, сумел настроить против себя принцессу Викторию. Девочка ненавидела его страстно. Чужой человек вертел ее матерью, как ему вздумается, а к ней самой относился с плохо скрываемой насмешкой. Его шуточки выводили из себя пылкую и чувствительную Викторию. Конрой вышучивал и внешность принцессы, и прижимистость, которую она унаследовала от бабушки, скаредной королевы Шарлотты. С герцогиней он натягивал маску благородного рыцаря, с принцессой – грубоватого, но заботливого папаши.

Но Викторию всегда, во все времена коробило от фамильярности. С раннего детства она знала себе цену и злилась, что какой-то там капитан держится с ней запанибрата. Иное дело – лесть. Лестью от Виктории можно было добиться многого.

Злые языки говорили, что Виктория и Конрой не ладят по другой причине. Чарльз Гревилл и герцог Веллингтон, оба падкие до сплетен, сходились во мнении, что герцогиня стала любовницей Конроя. А что, если именно он настоящий отец принцессы?

Сама Виктория всю жизнь отрицала подобные слухи. И вряд ли карьерист Конрой рискнул бы своим положением, перейдя последнюю запретную черту. Куда перспективнее держать герцогиню в напряжении, а если удовлетворять ее потребности, то не до конца. Кроме того, герцогиня Кентская была настолько одержима желанием стать регентом при дочери, что на низменные страсти ее уже не хватало.

Общими усилиями герцогиня и ее любимец разработали принципы воспитания принцессы, известные как «Кенсингтонская система». Как сказали бы сейчас, это была грамотная пиар-кампания.

«Кенсингтонская система» преследовала две цели. Во-первых, показать всей Британии, что герцогиня печется о морали дочери и потому отлично подходит на роль регента. Причем регентство за ней должно сохраниться как можно дольше – желательно, пока Виктории не исполнится двадцать один год. За это время Конрой рассчитывал подыскать для себя теплое местечко при дворе.

Во-вторых, чтобы «до восшествия на престол завоевать место в сердцах будущих подданных, дабы, когда она примет скипетр, ее окружала невиданная доселе слава и власть ее была бы соответствующей»[20].

Как снискать любовь британцев? Достаточно держаться в стороне от развращенных дядюшек. Поэтому общение Виктории с английской родней было сведено к минимуму. Не хватало еще, чтобы принцесса нахваталась от них гадостей! Или того хуже – чтобы ее отравил дядя Эрнст, или похитил дядя Георг, или чтобы ее приручила тетя Аделаида, засыпавшая девочку подарками. Недаром она писала герцогине: «Мои дети умерли, а ваша дочь жива, поэтому я считаю ее и своей дочерью»[21]. Явно не к добру!

Если даже особам королевской крови нельзя доверять, что говорить о слугах? Когда принцессе расчесывали волосы, гувернантка Лецен читала ей вслух, чтобы девочка не болтала со служанкой. Виктория редко оставалась одна. Даже спальню ей приходилось делить с герцогиней. Дневник принцессы каждый вечер штудировали мама и гувернантка, а учет ее проступкам вели в особой «Книге хорошего поведения». Обычно Виктория сама делала записи в этом реестре, честно отмечая, когда «была непослушна и вульгарна». Встречаются там пометки вроде «Я была очень очень очень ужасно НЕПОСЛУШНА!»[22]. Виктория шалила – но никогда не лгала.

Сверстников к принцессе допускали крайне редко. Согласно расхожему анекдоту, среди счастливиц оказалась пятилетняя Лира, да и то потому, что девочка-вундеркинд великолепно играла на арфе. Герцогиня оставилась девочек наедине, рассчитывая, что к ее возвращению в гостиной будут раздаваться божественные звуки. Но не тут-то было! Музыкальный инструмент простаивал, а девочки, хихикая, возились на полу с игрушками.

Хотя Виктория боготворила старшую сестру Феодору, разница в возрасте была весомой. Феодора терпеливо играла с сестрой в куклы, но мысли ее были заняты иным. Она мечтала поскорее выйти замуж и вырваться из затхлой атмосферы Кенсингтонского дворца.

В наперсницы принцессы метили дочери сэра Джона, Виктория и Джейн. Сохранилось немало записей о совместных играх девочек. Обе барышни участвовали в обожаемых Викторией домашних маскарадах, наряжаясь то в монахинь, то в турок. «Джейн прошлась под окнами, наряженная как мужчина… После ужина мы обмотали Викторию шалями, как турка, и пририсовали ей усы»[23], – записывала принцесса в дневнике. Но Виктория так и не полюбила барышень Конрой, чью компанию ей навязывали так явно. Скорее уж она смирилась с их присутствием. Их болтовня стала для нее чем-то вроде белого шума. Дневники юной принцессы изобилуют эпитетами вроде «дражайший» и «мой милый», однако обе девочки удостаиваются разве что сухого «мисс Конрой».

* * *

Единственным близким другом принцессы была гувернантка Луиза Лецен, которая приехала в Англию с Феодорой, а уже потом взялась за пятилетнюю Викторию. Как и другие обитатели дворца, гувернантка была не без странностей. Настоящий ипохондрик, она постоянно грызла зерна тмина, якобы помогавшие от несварения желудка. В остальном же это была образцовая Мэри Поппинс. «Она была очень строга. Я относилась к ней с превеликим уважением, но в то же время и с любовью»[24], – вспоминала потом сама Виктория.

Дочь лютеранского пастора из Ганновера, Лецен отличалась живым умом, непоколебимыми принципами и приверженностью дисциплине. Она сумела поставить себя так, что герцогиня обращалась с ней как с равной. Как-то раз королева Вюртембергская подняла крик, что «не сядет за одним столом со служанкой», но Лецен была непоколебима. За свои услуги она требовала уважения. В конце концов, чтобы придать значимость своей свите, герцогиня выхлопотала для Лецен титул ганноверской баронессы.

С первых же дней Лецен начала лепить из крикливой шалуньи настоящую юную леди. Конрой отдавал предпочтение издевкам, зато Лецен действовала с умом и тактом. Ей удалось привить девочке сдержанность и любовь к порядку, поистине королевскую вежливость и умение общаться с любыми сословиями.

Благонравие принцессы Виктории ставили в пример поколениям английских детей. Расхожий анекдот гласит, что в Тернбридж-Уэллс принцесса как-то раз заглянула в лавку, чтобы купить подарки родным и близким. Она потратила все карманные деньги, как вдруг на глаза ей попалась шкатулка ценой в 2 шиллинга и 6 пенсов. Что же делать? Ведь кошелек пуст! Увидев, как огорчилась принцесса, торговец предложил отдать ей шкатулку бесплатно. Но тут вмешалась Лецен. Не хватало еще, чтобы наследница росла транжирой. Виктории пришлось честно дожидаться, когда ей вновь дадут денег, но как только ее кошелек потяжелел, она вскочила на ослика и уже в 7 утра стояла у дверей лавки. Уж очень ей приглянулась та безделушка!

Обучение Виктории не ограничивалось обычными женскими «достижениями» – игрой на пианино, танцами да вышиванием. Вместе с Лецен они зачитывались трагедиями Расина и письмами мадам де Севиньи. Обсуждали новинки оперы и балета, от которых Виктория была без ума. Обменивались подарками. «Моя милая, добрая Лецен так заботится обо мне, уделяет мне столько внимания, что лишь своей любовью и благодарностью я могу в должной мере отплатить за ее труды… Она мой самый любящий, верный, преданный и бескорыстный друг, и я люблю ее так сильно»[25], – признавалась принцесса в 1835 году. Иногда она звала Лецен «мамочкой».

Помимо Лецен, у принцессы имелись другие наставники. В 1823 году за обучение Виктории взялся преподобный Джордж Дэвис[26], выпускник Кембриджа, впоследствии декан Честера и епископ Питерборо. Принцессе снова повезло: у мистера Дэвиса были неиссякаемые запасы терпения. Поняв, что имеет дело с непоседой, он учил ее грамоте, расставляя таблички со словами возле обозначаемых предметов. На бегу, во время игры, принцесса училась распознавать слова и связывать их с предметами.

Только правописание никак ей не давалось, и воображение долго обгоняло орфографию. В семь лет Виктория сочинила опус, который отражает как авторский стиль, так и мечты одинокого ребенка[27]:

«Малышка Эн была шалуньей жадной и нипаслушной. Никто не хотел быть рядом с ней такой она была противной. Как-то раз ее отец давал прием, и пришло много знатных людей. Маленькой Эн позволили прийти в гостиную. Но когда кто-то с ней загаваривал, она поворачивалась спиной и не отвечала. Ее любящий отец желал порадовать ее, поэтому ей было позволено обедать с папой. Ее мамочка (которую она любила больше всех) давала ей все, о чем она просила, и в изабилии давала ей леденцы. Эн сидела между леди Д и своей мамой. Она так досаждала бедной старой леди Д, что та сказала ее маме: “Мэм, ваша дочь назойлива и дурно воспитана”. Миссис Дж., мама Эн, покраснела от гнева. “С вашего позволения, мэм, лучше я встану и уйду с моей милой доченькой, с моей маленькой Эн”. И вот тогда она встала и вышла из комныты вместе с Эн и с подносом полным леденцов»[28].

(Увы, герцогиня Кентская не встала бы на защиту дочери ни в этой ситуации, ни в другой!)

К расписанию принцессы добавлялись другие предметы. Чистописание, арифметику и географию ей преподавал Томас Стюарт, учитель из Вестминстерской школы, французский – мсье Грандинье, рисование – Ричард Весталл, член Академии художеств, пение и игру на рояле – мистер Сейл, органист церкви Святой Маргарет. Музыканту приходилось несладко. На замечание учителя, что Виктория должна упражняться, чтобы вышел толк, принцесса громко хлопнула крышкой инструмента: «Вот! И ничего я не должна!» Но вспышки гнева со временем сошли на нет. Виктория втянулась в учебу и делала заметные успехи.

Расписание на неделю выглядело так: в 8:30 завтрак, затем уроки с 9:30 до 11:30 и долгожданная прогулка до обеда, который подавали в 13:00. Занятия возобновлялись во второй половине дня, с 15:00 до 17:00, после чего Виктория заучивала наизусть английскую, французскую и немецкую поэзию. По средам преподобный Дэвис штудировал с ней Закон Божий, по четвергам она занималась танцами, по пятницам – музыкой.

Применить уроки танцев на практике Виктории удалось на своем первом детском балу. Бал давали в мае 1829 года в честь десятилетней донны Марии, португальской королевы в изгнании. Хореография принцессы не впечатлила Чарльза Гревилла, назвавшего ее «девчонкой низкого роста и вульгарного вида, совсем не такой красивой, как португалка»[29]. Но донна Мария поскользнулась и покинула праздник в слезах, зато Виктория отплясывала весь вечер и была весьма довольна собой.

По субботам принцесса повторяла пройденное, делала домашние задания по французскому и немецкому. Вопреки расхожему мнению, Виктория не выучила немецкий прежде английского. Обучать языку предков ее начали только в семь лет. Немецкое правописание у нее хромало так же сильно, как английское.

Большой упор в образовании принцессы делался на изучение истории. Еще в детстве принцесса повторяла рифмованные строчки из «Хронологии английских королей», а уже подростком читала «Историю Англии» Голдсмита и «Историю древнего мира» Роллина. Епископы Лондона и Линкольна, проэкзаменовавшие Викторию в марте 1830-го, а также сам архиепископ Кентерберийский, повторивший экзамены в мае, остались довольны ее познаниями.

В своем отчете герцогине епископы писали: «Отвечая на многочисленные вопросы, принцесса выказала хорошие знания основ Священного Писания, истории и главных положений христианской религии в том виде, в каком их преподносит Англиканская церковь. Кроме того, она обнаружила поразительную для столь юной особы осведомленность в вопросах хронологии и основных событий английской истории»[30].

Учитывая, как хорошо Виктория знала родную историю, крайне сомнительным выглядит следующий хрестоматийный эпизод.

По словам Лецен, епископы попросили рассказать принцессе о ее будущем положении в стране. Гувернантка вложила в учебник «хронологическую таблицу». Изучив ее, принцесса прошептала: «Кажется, я ближе к престолу, чем мне казалось. Какое величие, но вместе с тем какая ответственность!» Подумав, она добавила: «Я буду хорошей».

В своих воспоминаниях королева совсем иначе трактовала это происшествие. Якобы она расплакалась и успокоилась, лишь когда ей сказали, что у тети Аделаиды еще могут быть дети. В любом случае фраза «Я буду хорошей» стала одной из крылатых фраз, которые приписывают королеве Виктории.

Несмотря на довольно жесткое расписание, в жизни принцессы находилось время для игр. Как и ее ровесницы, она души не чаяла в куклах, которых у нее было гораздо больше, чем у среднестатистической мисс. В королевских архивах сохранились альбомы с бумажными красавицами, раскрашенными терпеливой Лецен – сама Виктория предпочитала руководить процессом. Настоящим сокровищем были 130 деревянных кукол длиной от 8 до 20 см. Наших современников пугают их застывшие лица, но по меркам XIX века они казались очарованием во плоти. Виктория называла их в честь оперных знаменитостей и, как истинная дочь своего времени, заносила имена в каталоги.

Другими хобби девочки были собирание гербариев и автографов: дядя Леопольд даже добыл для нее автограф Людовика XIV. Но больше всего ей нравилось играть со «своими милым, любимым» спаниелем Дэшем. Конрой подарил песика герцогине на Рождество 1833 года, но принцесса быстро прибрала подарок к рукам. Она лично купала Дэша, учила его трюкам и одевала в костюмчики. На знаменитом портрете Джорджа Хейтера у ног Виктории изображен Дэш с ее перчаткой в зубах.

Глава 4. Дела семейные

По мере того как росла принцесса, возрастала подозрительность герцогини. Ее не оставляли опасения, что родственники-злодеи вырвут Дрину из цепких материнских рук. А дядюшки тем временем подкармливали ее паранойю.

В 1826 году герцогиня получила неожиданное приглашение. Король Георг зазывал ее с дочерьми на свой день рождения в Виндзор. Ничего не поделаешь, пришлось везти Викторию в гости к «дяде-королю». Семилетняя девочка была взволнована, изрядно напугана, но очень счастлива. Еще бы, такое приключение!

Дядя-король – безобразно тучный, одышливый, с размалеванным лицом – проревел «Дай-ка сюда свою лапку!» и усадил принцессу на своих пухлые колени. Поборов отвращение, она чмокнула его в нарумяненную щеку. За учтивость ей полагался подарок: королевская фаворитка леди Коннигэм приколола ей на плечо портрет Георга в бриллиантовой рамке. Затем принцессу повели в зоопарк, где она полюбовалась на вапити, газелей и серн.

На следующий день, когда она прогуливалась с матерью по Виндзорскому парку, их нагнал фаэтон короля. «Подсадите ее!» – гаркнул Георг. Принцессу подняли и усадили между ним и тетей Мэри, которая крепко обняла девочку за талию. Лошади пустились вскачь. Герцогиня в ужасе смотрела им вслед. Неужели она в последний раз видит своего ребенка? Но принцессу ей вернули – всклокоченную и сияющую от счастья.

Вечером ее пригласили на концерт, и Георг предложил племяннице самой заказать музыку. «Пусть сыграют “Боже, храни короля”!» – нашлась Виктория. Уроки Лецен не прошли для нее даром. Перед отъездом король поинтересовался, что племяннице запомнилось больше всего. «Поездка с вами!» – вежливо отвечала девочка, чем окончательно покорила короля. Но одно дело – понянчить племянницу на коленях, и другое – выделить денег на ее содержание. На такие жертвы Георг был не готов.

Визит в Виндзор имел неожиданные последствия. Герцогине показалось, что пожилой бонвиван заглядывается на другую племянницу, красавицу Феодору. Как в сказке об умной Эльзе, герцогиня строила догадки, одну другой страшнее. Что, если Георгу взбредет в голову позвать Феодору замуж? И того хуже, молодая жена родит наследника, лишив сестру короны? Тогда все труды мамы и сэра Джона пойдут прахом. Нет, лучше поскорее сосватать Феодору за кого-нибудь немецкого принца. Желательно победнее, чтобы у нее не было средств раз за разом навещать сестру.

Подходящий кандидат подвернулся довольно скоро – Эрнст Гогенлоэ-Лангенбургский, обладатель большого и неуютного замка Лангенбург. Феодора не противилась браку с первым встречным. Годы спустя она писала сестре: «Я часто благодарила Бога за то, что он послал мне моего дорогого Эрнста, иначе я вышла бы замуж вообще за кого угодно, лишь бы только вырваться оттуда»[31].

Свадьба Феодоры состоялась в Кенсингтоне 18 февраля 1828 года. Виктория была подружкой невесты, но даже прелестное кружевное платье ее не радовало. Она засыпала Феодору письмами – от себя и от своих кукол, тоже раздавленных утратой: «Твои племянники, пупсики, теперь вышли на пенсию, но не потому, что сломались, а потому, что я уже не хочу с ними играться»[32].

Тем временем во дворце продолжались «чистки». Под подозрение попала даже верная Шпет. На протяжении двадцати лет баронесса истово служила своей госпоже, но Конрой посчитал ее шпионкой короля, и герцогиня отказала ей от места. Если бы старушку не приютила Феодора, отставной фрейлине некуда было бы податься. Все знакомые были потрясены черствостью герцогини, и только герцог Веллингтон многозначительно улыбался – подтверждалась его любимая теория! Он был уверен, что принцесса Виктория «заметила некие фамильярности» в отношениях герцогини и Конроя, о чем потом сообщила Шпет. Болтливая немка вызвала герцогиню на разговор и жестоко за это поплатилась. «Они бы и от Лецен избавились, если б смогли», – зловеще предрекал полководец.

Уж в этом-то он был прав. Под Лецен тоже «копали». Баронесса не скрывала своей неприязни к Конрою и, в случае конфликта, бросалась на защиту принцессы. В свою очередь Конрой прикладывал все усилия, чтобы выжить гувернантку из дворца. В 1834 году у него появился новый союзник – Флора Гастингс, острая на язык леди, заменившая фрейлину Шпет. Лецен немало натерпелась от их дуэта. Грубость армейского капитана, ехидные остроты леди Флоры – и так изо дня в день. Пришлось баронессе укротить гордость и терпеть, ведь без нее Виктория осталась бы одна во вражьем стане.

На помощь принца Леопольда рассчитывать уже не приходилось. Пока Виктория была ребенком, дяде проще было за нее вступиться. Он проживал со своей любовницей, немецкой актрисой Каролиной Бауэр, в Клэрмонт-Парке, откуда мог часто навещать племянницу. Дни в Клэрмонте тянулись однообразной, унылой чередой. Любимым хобби принца была возня со старыми мундирами, из которых с помощью особой машины он извлекал золотую и серебряную канитель. Упорный труд принес свои плоды, и Леопольд накопил достаточно серебра, чтобы отлить супницу в подарок Виктории, хотя к тому времени его содержанка едва не помешалась от скуки.

Но в начале 1830-х фортуна широко улыбнулась принцу. Внезапно освободились сразу несколько престолов: сначала в Греции, после свержения турецкого господства, а затем и в отделившейся от Голландии Бельгии. При посредничестве министра иностранных дел Палмерстона принц Леопольд получил бельгийский трон и уехал в свою новую вотчину. Перед отъездом, расщедрившись, он отказался от положенных ему 50 тысяч фунтов (подумав еще раз, удержал 20 тысяч, дабы оплачивать содержание Клэрмонта). Став полноправным монархом, Леопольд тут же заключил династический брак, взяв в жены Луизу, дочь французского короля Луи Филиппа.

Отъезд дяди, ставшего ей вторым отцом, огорчил Викторию еще больше, чем замужество Феодоры. Каждый его визит она ждала, как праздник. Виктория подружилась с тетей Луизой, очаровательной француженкой, которая обсуждала с ней новинки парижской моды. Но тетя и дядя приезжали так редко! Только в письмах Виктория могла излить душу, хотя в определенных пределах: тайна переписки в Кенсингтоне не соблюдалась. Даже из-за Ла-Манша Леопольд продолжал заботиться о племяннице, давая ей дельные советы и, по мере сил, защищая Лецен от выпадов Конроя. Но он был так далеко, а сэр Джон так близко!

Карл Лейнингенский тоже приезжал в Англию со своей женой-бесприданницей, но и он переметнулся на сторону Конроя. Виктория не простила брату предательства. В ее отношениях с Карлом никогда не было теплоты, и она едва считала его за родственника.

* * *

С кончиной Георга IV в 1830 году положение Виктории вновь изменилось. Она была, как никогда, близка к трону, и большинство британцев, в особенности виги, с нетерпением дожидались ее правления. Пускай принцесса всего лишь девочка-подросток, невысокого роста, склонная к полноте и с вечно приоткрытым ртом, по контрасту с новым королем она казалась сущим ангелом.

Вильгельм IV, он же Билли-морячок, не годился на роль монарха. Лондонцы усмехались, обсуждая его бесславную карьеру во флоте, связь с актрисой Дорой Джордан и десяток бастардов, которых он повсюду водил за собой. Лорды закатывали глаза, узнав, что глава государства запросто расхаживает по улицам и заговаривает с прохожими. Вильгельм и сам едва мог поверить, что носит корону, поэтому готов был поделиться волнительной новостью с каждым встречным. Но поскольку в то время серьезные умы были заняты делом – а именно подготовкой избирательной реформы 1832 года, – чудачества короля привлекали мало внимания. Лишь бы в политику не лез, и на том спасибо.

Министры вздохнули с облегчением, когда Вильгельм нашел себе хобби на годы вперед, занятие настолько увлекательное, что трудно было сосредоточиться на чем-то ином. То была вражда с герцогиней Кентской.

Герцогиня побаивалась покойного Георга, но краснощекий простак Вильгельм не внушал ей страха. Их отношения не заладились с самого начала. На своей коронации Вильгельм отказался поставить Викторию во главе торжественной процессии: где это видано, чтобы девчонка, пусть даже наследница, шла впереди своих убеленных сединами дядюшек? Тогда герцогиня не пришла на церемонию и не пустила дочь, сказав, что не может позволить себе такие расходы. Мнение Виктория никто не спросил. А ведь она так хотела посмотреть на коронацию, пусть и скромную (парламент выделил на нее всего-то 30 тысяч фунтов – пустяки в сравнении с 250 тысячами, затраченными на помпезные торжества Георга). Узнав, что никуда не поедет, девочка рыдала так, что «даже куклы не могли ее утешить».

Кроткой королеве Аделаиде тоже доставалось от герцогини, которая подолгу заставляла ее ждать в приемной. Фитцкларенсов герцогиня обдавала ледяным презрением: стоило им войти в комнату, как Виктория Кентская вставала с места и демонстративно уходила. По ее словам, именно присутствие Фитцкларенсов не позволяло ей привозить Викторию в гости к дяде. «Английская роза» не должна расти среди сорняков, о ее общении с бастардами не могло быть и речи.

Заручившись поддержкой вигов, герцогиня с удвоенной силой начала лоббировать свои интересы. «Это самая беспокойная, упрямая и надоедливая чертовка из всех»[33], – отзывался о ней Томас Криви. В 1831 году палата лордов даровала ей столь желанный статус регента в случае смерти Вильгельма до восемнадцатилетия Виктории. Как бы ни относились к герцогине в парламенте, альтернативой ей был Камберленд – лучше уж она, чем убийца лакеев. Вдобавок к почетному статусу ей были выделены дополнительные 10 тысяч годовых на содержание наследницы.

Король Вильгельм тоже предложил герцогине 6000 фунтов, а в нагрузку к ним – новую гувернантку для Виктории. Будущей королеве требовалась наставница из знатных дам. Например, такая, как герцогиня Нортумберлендская. Любящая матушка согласилась на гувернантку, решив, что все равно не будет прислушиваться к ее советам. Но от второго требования она опешила.

Вильгельм настаивал на том, чтобы принцесса… сменила имя, потому что Виктория «не английское и никогда прежде не считалось христианским именем в этой стране, и оно даже не немецкого, а французского происхождения». Почему бы не избавиться от этого богопротивного имени и не назвать принцессу Шарлоттой? Или, к примеру, Елизаветой?

Двенадцать лет назад, во время крестин, герцогиня обрадовалась бы его предложению, но эта идея уже не казалась ей удачной. Как сказали бы сейчас, Виктория была «раскрученным брендом». А кто в Норфолке или Дербишире слышал о какой-то новоявленной Шарлотте?

Да и незачем правительству влезать в личные дела ее семьи. Королю было отказано, а Викторианская эпоха так и не стала шарлоттианской.

* * *

Камнем преткновения между королем и герцогиней было не имя Виктории и даже не финансы, а разъезды принцессы по стране. Они слишком напоминали королевские путешествия, так называемые progresses, когда монарх разъезжал по своим владениям и гостил в замках своих вассалов.

Это было продолжение обширной пиар-кампании с целью представить Викторию британцам, а британцев – будущей королеве. Руководствуясь теми же принципами, колесят по стране современные кандидаты в президенты и жмут руки электорату. Но, в отличие от политиков, Виктории не требовалось никого ни в чем убеждать. Она нравилась народу и так – пухленькая, голубоглазая, безупречно вышколенная девочка, махавшая им из открытого экипажа.

Первое путешествие состоялось летом и осенью 1830 года. Герцогиня и ее верный союзник долго корпели над картами, пока не составили амбициозный маршрут: Стратфорд-на-Эйвоне, Кенилворт и Уорик, а чуть позже – Херефорд, Глостер, Стоунхендж, Бат и Вустер. По дороге именитые гостьи останавливались в имениях знати: в Блейнхейме, где их принимали герцоги и герцогиня Мальборо, в усадьбе Мэдресфилд-Корт в Малверне, в знаменитом Бадмингтон-Хаусе, вотчине герцога Бофорта.

Наследницу престола зазывали на торжественные церемонии местного масштаба. В Бате она открыла Королевский парк Виктории, в Вустере посетила завод фарфора. Но вряд ли кто-то из сограждан, горланивших баллады «Виктория – гордость страны», догадывался, что принцесса терпеть не может путешествия. Особенно в такой компании, с сэром Джоном и его занудливой дочкой Викторией.

Принцессе причиняли неудобство тряска и ненавистный летний зной. От непривычной еды ее тошнило, от ранних пробуждений (5 утра!) болела голова. Одни лишь куклы доставляли радость: куда бы ни приезжала Виктория, она первым делом раскладывала их по комнате и устраивала им чаепитие – бедняжки, проголодались в дороге!

Дать ей волю – и принцесса не выезжала бы из Кенсингтона дальше Ковент-Гардена, где давали ее любимые балеты, но герцогиня была непреклонна. «Пусть страна увидит, что ты желаешь узнать ее получше, покажи свои приветливые манеры и добрый нрав, даруй народу надежду на что-то стоящее, без недостатков былых королей»[34], – уговаривала она дочь. И карета катилась по проселочным дорогам.

Разъезды племянницы доводили короля до белого каления. Герцогиня вела себя так, словно корона уже красовалась на голове ее дочери, а ведь король считал себя мужчиной хоть куда и еще не расстался с надеждой на законного наследника. Не нравилось ему и то, что герцогиню поддерживают виги, тогда как сам Вильгельм причислял себя к партии тори.

К тому же он по-человечески завидовал племяннице. Парады, рукоплескания, концерты, залпы пушек со стен замков – так британцы не чествовали ни его, ни покойного брата Георга. Пока что самым пылким выражением народной любви, который получал он сам, был поцелуй от уличной девицы, налетевшей на него на Сент-Джеймс-стрит. Так почему одним все, а другим – ничего?

Новое путешествие двумя годами позже носило еще более торжественный характер. На сей раз Виктория посетила Северный Уэльс и все графства Мидленда, в том числе промышленные центры. Ее водили по цехам хлопкопрядильных фабрик, где стрекотали станки, а воздух был густым от волокон и пыли. Будущая королева своими глазами наблюдала, как режут известняковые плиты и поднимают уголь из шахт, как взбивают масло и пекут знаменитые булочки Шрусбери.

Наконец-то пред ней предстала та Англия, которая до сих пор была сокрыта от детских глаз. В своем дневнике Виктория поражалась увиденному: «Мужчины, женщины, дети, земля и дома – все было сплошь черным… Край этот уныл, повсюду уголь, а трава пожухла и почернела. Я только что увидела престаранное здание, изрыгавшее огонь. Везде черная пыль… дымящиеся груды угля. То тут, то там жалкие домишки, телеги и маленькие оборванные детки»[35].

Шахтерские поселения сменялись другими, более приятными ландшафтами, и даже бушевавшая по Англии холера не остановила путешественников. Долго грустить Виктории не приходилось. Как бы ни выматывала ее дорога, путешествия подстегивали воображение и льстили тщеславию. Сэр Джон не поскупился на прикрасы: карета герцогини была запряжена серыми лошадьми, а их розовые шелковые поводья, сдобренные искусственными цветами, приводили принцессу в восторг. Флаги на городских площадях, арки из цветов, розовые лепестки, которые бросали перед каретой опрятные дети, – все это нравилось ей чрезвычайно. Понемногу она превращалась в ту заядлую путешественницу, которой ее запомнят не только Британские острова, но и вся Европа.

В Уэльсе принцесса каталась на лодках и скакала по полям на своей новой лошади Розе, а в поместьях Милданда ее ожидали и более утонченные развлечения. Виктория посетила Этон-Холл в Чешире, поразивший ее роскошными витражами, заглянула к лорду Шрусбери в Элтон-Тауэрс, погостила у герцога Девонширского в Чатсуорте и Хардвик-Холле.

Как и большинство вигов, герцог Девонширский был сторонником герцогини Кентской, поэтому принимал гостей с особым радушием. Под руководством старшего садовника, искусника Джозефа Пакстона, было устроено представление с фонтанами, подсвеченными бенгальскими огнями. Сначала фонтаны светились красным, затем сад засиял прохладным синим светом, а когда стало казаться, что ничего прекраснее уже быть не может, ночное небо озарили фейерверки. «Я задержалась подольше и увидела храм, мое имя, написанное звездами, и корону», – записала довольная Виктория.

Путешествие подпортил разве что визит в Оксфорд, где сэру Джону была присуждена степень почетного доктора гражданского права. Вряд ли принцесса радовалась, слушая, как профессора хвалят Конроя, который, «добившись уважения супруга, продолжает трудиться на благо его вдовы». Виктория все сильнее ненавидела временщика. А несколько лет спустя ей выпадет случай убедиться, что Конрой использует себе во благо любую ее слабость.

В июле 1833 года обитатели Кенсингтона вновь отправились в дорогу, на этот раз в расширенном составе. Компанию герцогине с дочерью составили не только Конрой и «дражайшая Лецен», но также Карл, который приехал к матери за деньгами, и парочка вюртембергских кузенов – их привезли Виктории на смотрины.

После шахт Уэльса и фабрик Центральной Англии принцесса с радостью вдохнула соленый морской бриз. Ее ждало знакомство с Плимутом, Портсмутом, Экстером, Веймутом, Дорсетом и островом Уайт. Остров понравился ей настолько, что, уже став королевой, она построит здесь усадьбу Осборн-Хаус.

В Портсмуте Виктория осмотрела флагманский корабль Нельсона «Победа» и полакомилась матросской пищей: говядиной, картофелем и грогом. Король поспешил издать указ, запрещавший встречать герцогиню и принцессу военными салютами с кораблей, но разве он мог заглушить радостные возгласы моряков? Словно желая досадить ему, газетчики наперебой описывали торжественные приемы в честь наследницы.

Что за путешествие без опасных приключений? В начале августа суденышко «Изумруд», перевозившее Викторию, чуть не потерпело крушение в Плимутской бухте. «…наш милый малыш “Изумруд” налетел на старое судно, мачта сломалась, и мы были в смертельной опасности»[36], – ужасалась, но вместе с тем восторгалась принцесса. Хорошо, что один из матросов подхватил спаниеля Дэша и оберегал его во время суматохи.

Следующий год обошелся без странствий, если не считать отдыха на курорте Тернбридж-Уэллс, а затем в Сент-Леонардсе и Гастингсе. Во время одной из поездок принцесса вновь попала в переделку: лошади запутались в упряжи и, отчаянно брыкаясь, упали на землю, едва не перевернув экипаж. Не раз случалось, что пассажиры карет гибли в таких происшествиях. На помощь бросились прохожие, а Виктория, крепко вцепившись в «милого Дэша», выпрыгнула из кареты и позвала своих спутниц. Сочетание храбрости и сентиментальности, практичности и непробиваемого упрямства – таков был ее характер с детства и до последнего вздоха.

Новый тур был запланирован на август 1835 года. Неохваченным оставался север страны – Йоркшир, Линкольншир, Ноттингемшир. На этот раз принцесса была не в лучшей форме, но никакие просьбы на герцогиню не действовали. Дочь могла сколько угодно жаловаться на потерю аппетита, головные боли, усталость и недомогания. Любые проблемы со здоровьем герцогиня списывала на причуды барышни, которая отлынивает от своих обязанностей. Во время поездки по северу принцесса уставала так, что едва не засыпала за столом. «Мы не можем путешествовать, как другие люди, тихо и с удовольствием», – жаловалась она дневнику.

Только скорая встреча с дядей Леопольдом подбадривала ее в пути. «Он лучший и добрейший из моих советников. Он всегда обращался со мной как своей дочерью, и как же я люблю его за это!» – сообщала принцесса в дневнике. Она знала, что эти слова прочтет мать и будет обижена – но для этого они и писались!

Гости из Бельгии прибыли в Рамсгейт осенью, однако надолго не задержались. Сэр Джон стерег принцессу, как Цербер, и Леопольду не удавалось побеседовать с племянницей наедине. Все, что он мог, – это пожелать ей сил. Но как раз силы у нее были на исходе.

После отбытия гостей Виктория разболелась окончательно. Ей досаждали боли в спине, кружилась голова, поднялась температура. Она умоляла позвать доктора Кларка, некогда состоявшего при Леопольде, но герцогиня не собиралась потакать ее капризам. Ничего, отлежится. Если позвать врача, в Рамсгейте пойдут кривотолки – вдруг принцесса не такая здоровая и крепкая, как им было обещано? «Раз уж наши мнения относительно ее недомогания столь уж отличны, то нам и вовсе не следует об этом больше разговаривать», – отмахнулась герцогиня от назойливой Лецен.

Но Виктории становилось все хуже. Она не могла ни спать, ни есть. Она металась в бреду, захлебываясь рыданиями – ей казалось, что она умирает, одна, без врачебной помощи. До сих пор в точности неизвестно, какая болезнь угрожала жизни принцессы. Это мог быть брюшной тиф, который она подхватила, выпив зараженную воду, или же сильная ангина. На проблемы с миндалинами указывает и тот факт, что Виктория постоянно держала рот приоткрытым.

Так или иначе, состояние больной усугублял сильный стресс. В расшатывании нервов сэру Джону не было равных, а болезнь принцессы он воспринял как дар небес. Пока Виктория лежала с температурой, сэр Джон и герцогиня кружили возле ее постели, пытаясь то угрозами, то лаской заставить ее подписать документ, назначавший Конроя ее личным секретарем. Сэр Джон зашел так далеко, что тряс бумагой перед ее носом и совал в руку перо. Но едва живая Виктория была непреклонна. «Я воспротивилась, несмотря на свою болезнь и их грубости, и только моя дорогая Лецен встала на мою защиту»[37].

Когда стало ясно, что принцесса не симулирует умирание, из столицы был в спешке вызван доктор Кларк. Выздоровление растянулось на несколько месяцев. У Виктории выпадали волосы – кошмар для любого подростка, – и она всерьез боялась облысеть. Она сильно сбавила в весе, но как раз это обрадовало всю ее родню. Леопольд приговаривал, что «некая принцесса ест слишком много и слишком быстро», но теперь ей приходилось тщательно пережевывать скудную пищу – баранину с рисом. Виктория часами гуляла на свежем воздухе, упражнялась с гантелями и начала писать не сидя, а стоя за конторкой. По рекомендации доктора Кларка окна в комнате принцессы отворяли настежь, что пришлось Виктории по душе: в будущем придворные будут дрожать от холода в ее гостиных.

К началу 1836 года Виктория окончательно одолела свой недуг. Но обида на мать осталась, как и осознание того, что рядом с Конроем всегда придется ходить с оглядкой. Только Лецен не бросила ее в беде, и принцесса готова была отплатить за добро благодарностью. Такой пылкой благодарностью, что ее хватило на целых семь лет.

* * *