Королева Виктория

В то же время Альберт стоически угождал кузине. Разве не для этого его сюда послали? Долг есть долг. Вместе они брали уроки пения, посещали оперу, гладили спаниеля Дэша – как и Виктория, Альберт не мыслил жизни, если под ногами не путались собаки. В начале июня Виктория в небольших дозах отмерила ему похвалу. «Он обладает всеми качествами, которые только могут сделать меня счастливой, – признавалась она дядюшке. – Он такой чувствительный, добрый, хороший и вдобавок весьма любезен. А его внешность приятна взору, да и просто восхитительна»[69].

Но в вопросах помолвки Виктория держала оборону. Она слишком молода, чтобы принимать столь серьезные решения. Из Англии кобургцы уехали ни с чем.

Узнав о скромных итогах сватовства, бельгийский король не пал духом. Еще не все потеряно. Просто Альберта требуется как следует отшлифовать, привить ему новые навыки, научить, в конце-то концов, вращаться в обществе и в целом «довести до ума».

Для начала Альберту следовало провести год-другой на вольном выпасе, вдали от родительского дома. Пусть получит высшее образование, дабы не чувствовать себя простаком в обществе английских лордов, отучившихся в Оксфорде и Кембридже. Посчитав племянника достойной инвестицией, Леопольд готов был вложиться в его образование (а ведь человеку, копившему серебряную канитель на супницу, щедрость давалась нелегко!).

Осенью 1836 года, едва оправившись от приключений в Англии, Эрнст и Альберт отбыли во Францию, где их приняли при дворе короля Луи-Филиппа. Парижская сутолока вполне ожидаемо произвела на Альберта отталкивающее впечатление – что за гадкий город! После Парижа братья отправились в Брюссель, где им предстояло не только изучать политологию, экономику и статистику, но и посещать светские рауты. Альберт предпочитал первое, Эрнст – второе. Наступил апрель 1837 года, и опять перемена мест: юношей отправили постигать юриспруденцию в Боннском университете. Эрнст свел знакомство с другими отпрысками знатных семейств, в чьей компании прохаживался по кабакам. Альберт вел себя безупречно: часами корпел в библиотеке и давал органные концерты в соборе. Он любил неспешные прогулки с друзьями, такими же серьезными молодыми людьми, сочинение песен и дебаты о философии. Еще ему нравилось фехтовать, но осторожно, чтобы ненароком не поцарапать лицо – оно ведь так нравилось кузине.

В Бонне Альберт узнал, что Виктория взошла на престол, и отправил ей письмо с поздравлениями. Уж не забыла ли про него кузина за целый год разлуки? Виктория отвечала вежливо, но сдержанно. По всему было видно, что ей сейчас не до него.

Лето 1837 года Альберт провел вдали от светской суеты. Как и многие романтики, он отправился в пешее путешествие по Альпам. Его манила дикая природа, поросшие елями склоны, крутые обрывы, облака на вершинах гор. Про Викторию (которая то ли невеста ему, то ли нет) он тоже не забывал. В походе он насобирал для нее роскошный гербарий, куда, как истинный немец, включил эдельвейсы. Теперь-то она оценит глубину его чувств!

Образование знатного юноши считалось незаконченным без визита в Италию. После двух семестров в Бонне дядюшка отправил его на родину Данте, но Италия, где лохмотья бедняков так вопиюще контрастировали с убранством церквей, совершенно не впечатлила кобургца. Страна казалась ему отсталой, люди – шумными и наглыми, католическая церковь – прибежищем суеверий. Папа Григорий XVI милостиво согласился на аудиенцию, не догадываясь, что гость выставит его невеждой. «Папа утверждал, что греки взяли за образец своего искусства достижения этрусков. Несмотря на всю его непогрешимость, я не преминул напомнить, что греки постигали тайну искусства не у этрусков, а у древних египтян», – самодовольно заметил Альберт. Когда же один из служителей поцеловал туфлю папы и получил тычок в рот, юноша так расхохотался, что его оттеснили из залы.

Дожидаясь весточки из Виндзора, Альберт педантично, «для галочки», предавался развлечениям. Балы, званые обеды, ни к чему не обзывающая болтовня в салонах, да еще и по-французски, а это, право, так изнурительно! Но раз надо, значит, надо.

«Тебе известна моя “страсть” к подобного рода вещам, и потому ты должен восхищаться силой моего характера, ведь я не искал предлогов, чтобы уйти, – и не возвращался к себе раньше пяти утра – пока не выпивал до дна праздничную чашу»[70], – делился он со своим приятелем Ловенштейном в расчете на его сочувствие. «С мужчинами он лучше находит язык, чем с женщинами», – качал головой Стокмар и винил во всем недостаток материнской любви.

Глава 9. «Мой бедный ангел»

А что же в это время делала Виктория?

Пока Альберт вздыхал и переминался с ноги на ногу в салонах, она продолжала присматриваться к женихам. В мае 1839 года в Великобританию прибыл с визитом великий князь Александр Николаевич, наследник русского престола. Царевич был замечательно хорош собой и превосходно танцевал мазурку. В его компании Виктория отходила после досадной стычки с Робертом Пилем, который пытался навязать ей фрейлин-тори. «У нас некоторое время гостил русский великий князь. – Виктория не смогла удержаться, чтобы не поддразнить Альберта. – И он очень сильно мне понравился».

В сентябре того же года Виктория принимала другую ветвь семейства Кобургов, включая Александра Менсдорфа-Пуйи, сына принцессы Софии Саксен-Кобургской. Ее очаровал взгляд кузена и его привычка пожимать ей руку при каждой встрече. Когда гости уезжали, Виктория лично проводила их на борт судна «Молния». Вниз она спустилась по корабельной лестнице, а когда один из моряков попытался ей помочь, осадила его: «Благодарю, я к этому привычна».

В любви она отличалась такой же выдержкой. Лучше потомить жениха, чем бросаться ему на шею.

Итак, возникла дилемма. С одной стороны, королева хотела как можно дольше наслаждаться девичеством. Одиночество ей скрашивал лорд М., так что оно вовсе не было мучительным. Обязанности и хлопоты жены пугали ее не на шутку. С детства она была вынуждена наблюдать, как ее матерью помыкает Конрой – даже не супруг, а обычный проходимец, безродный ирландский выскочка. Что уж говорить о муже, которые может отнять у нее, королевы, такую желанную и выстраданную свободу?

Еще страшнее был призрак скончавшейся при родах Шарлотты. В XIX веке роды были главным риском в жизни женщины, и ни один акушер не мог дать гарантии, что то же самое не произойдет с ней. Так не подождать ли года два или даже три?

Жених, которого упорно сватал ей дядя, не казался Виктории таким уж идеальным. «Не годится мне выходить замуж за мальчика, а именно так я смотрю на мужчин в возрасте восемнадцати – девятнадцати лет», – писала королева. И ведь Альберт был на несколько месяцев моложе ее! Но, самое главное, супруг королевы «должен в совершенстве знать английский язык, говорить и писать на нем без ошибок, пока же его язык оставляет желать лучшего». Анализируя свои чувства к кузену, Виктория не находила в них ни страсти, ни глубины: «Возможно, я не питаю к нему чувств, которые могут стать залогом счастья. Возможно, он нравится мне как друг, кузен или брат, но не более того»[71].

Лорд Мельбурн исподволь отговаривал королеву от поспешного брака, и уж тем более от брака с кобургцем. «В кузенах нет ничего хорошего», – замечал он. Что, если на поверку жених окажется таким же неприятным типом, как его тетушка, герцогиня Кентская? И что, если он примет сторону герцогини в ее стычках с Викторией? И вообще, немцы нечистоплотный народ, от них разит потом и табаком, и от одного этого запаха милорду хотелось поминать черта.

Помимо личной неприязни к немцам и их запаху, у Мельбурна нашлись более весомые возражения. Кобурги не пользовались популярностью среди европейских дворов, их не любил русский царь. Не скажется ли такой союз на внешней политике Великобритании?

Изрядно напуганная Мельбурном, Виктория писала дяде, что пока что не может дать Альберту окончательный ответ. Надо повременить.

С другой же стороны, королева и премьер понимали, что не следует чересчур затягивать с замужеством. Брак означал бы возможность окончательно выпорхнуть из-под материнского крыла. После скандала с леди Флорой общество герцогини Кентской стало для Виктории невыносимым. Не в изгнание же ее отправлять? Времена не те.

Придворные отмечали раздражительность молодой королевы, ее подавленное настроение и приступы угрюмости. Она придиралась к слугам, срывала гнев на фрейлинах, днями не находила себе покоя. Доставалось даже лорду Мельбурну, чей храп в церкви внезапно показался ей оскорбительным. По общему мнению, то были верные признаки, что она слишком долго засиделась в девушках.

Словно почувствовав перемену, лондонские сумасшедшие осаждали ее с удвоенным пылом. Один такой поклонник, некий Нед Хейвард, забрасывал министерство внутренних дел любовными эпистолами. Поскольку ответа так и не последовало, он напал на Викторию, когда она скакала в Гайд-парке, и попытался всучить ей письмо из рук в руки. Неудачливый Ромео был арестован на месте, однако выходка его отражала настроения, царившие в обществе: англичане ждали королевскую свадьбу.

Ждал свадьбу и Альберт, а чтобы не пасть духом, поругивал Викторию. Кузина находила в нем недостатки, но и ему было в чем ее упрекнуть. Он досадовал на ее упрямство и пагубную склонность к легкомысленным забавам: «Говорят, что она не находит ни малейшего наслаждения в природе, засиживается допоздна, а потом долго спит». Медлительность Виктории причиняла ему немало душевных мук. «Если по ожидании, возможно, года через три, окажется, что королева более не желает замужества, я буду поставлен в самое нелепое положение, и все мои надежды на будущее потерпят крах»[72], – делился он опасениями с Леопольдом.

Практичный дядя отмахивался от сентенций, достойных юного Вертера. Он был уверен, что дело молодое и чувства возьмут свое, как только племянники окажутся в непосредственной близости. Полный надежд, он планировал новый визит Альберта на английские берега.

Поездка была назначена на октябрь 1839 года. В преддверии новой встречи с Альбертом Виктория не находила себе места. Обстоятельства складывались куда как скверно. 10 октября она проснулась с головной болью и тяжестью в желудке, объевшись накануне свининой, а затем узнала, что очередной безумец выбил в Виндзорском замке несколько окон.

У Эрнста и Альберта дела обстояли немногим лучше. Куда-то запропастились несколько чемоданов с одеждой, поэтому кобургцам пришлось отклонить приглашение на торжественный обед – надеть было нечего. Пришлось столоваться по своим комнатам, что наверняка обрадовало Альберта. На менее формальный прием после обеда они пришли в обычных сюртуках.

Наконец-то Виктории выпал шанс как следует рассмотреть молодого гостя – и ее сердце часто забилось. За год он стал еще краше. От ее взгляда не укрылись ни широкие плечи, ни тонкая талия юноши, ни его изящно очерченный рот, обрамленный аккуратными усиками. «Альберт невероятно красив, а к тому же любезен и ведет себя непринужденно – одним словом, он меня заворожил», – вынесла вердикт королева.

Школа жизни, в которую Альберт успел окунуться, пошла ему на пользу. Он уже не топтался в сторонке, но весело беседовал с кузиной и даже пытался флиртовать. Больше никаких зевков в кулак: бодро протанцевав с Викторией в ночь с пятницы на субботу, рано поутру он проснулся, чтобы скакать с ней верхом, а тем же воскресеньем сопровождал ее в церковь. Как раз такая выносливость и требовалась, чтобы шагать в ногу с королевой.

Оценив его запас жизненных сил, Виктория приняла решение о помолвке и сообщила об этом лорду Мельбурну в понедельник, перед тем, как уехать на охоту. Министр предложил ей взять неделю на раздумья. Но неделя – слишком долгий срок, если на кону семейное счастье. Она выйдет за Альберта – и точка. На глаза министра навернулись слезы: лорд Мельбурн отлично понимал, что с замужеством королевы он перестанет быть главным мужчиной в ее жизни. Но ему лишь оставалось склонить голову перед неизбежным – так он и поступил. «Мне кажется, это к лучшему, – тактично заметил премьер. – И вам так будет гораздо удобнее. Ни одна женщина не может долго пребывать в одиночестве, какое бы положение она ни занимала»[73].

Но кто должен предлагать руку и сердце?

«Я спросила, не лучше ли мне поскорее поведать Альберту о своем решении, и лорд Мельбурн согласился, – писала Виктория. – А как это сделать, спросила я, ведь обычно все происходит наоборот. Лорд Мельбурн расхохотался»[74]. Скромный выходец из Кобурга не посмел бы сделать предложение королеве Великобритании. Пришлось взять инициативу в свои руки.

15 октября, через пять дней после приезда гостей, Виктория вызвала кузена в Синий будуар Виндзорского замка. Предчувствуя важный разговор, Альберт заметно нервничал. Чтобы успокоить его – и чтобы он понял каждое слово, – Виктория заговорила по-немецки. А когда Альберт расслабился и перестал дрожать, сказала, что будет счастлива, если он выполнит ее желание. «Мне обнимались вновь и вновь, и он был так добр ко мне, так ласков. О, как приятно осознавать, что меня любит такой ангел, как Альберт! Он само совершенство! Совершенство во всех смыслах, и в красоте, и во всем! Я сказала, что недостойна его и поцеловала его милую руку»[75]. Вставать на одно колено ей все же не пришлось.

После того как нужные слова были произнесены, а поцелуи иссякли, Альберт отправился спать пораньше – от волнений у него хлынула кровь из носа. Виктория же сразу написала дяде, которого оповещала обо всех важных жизненных событиях. «Словами не выразишь, как я его люблю, и я сделаю все в моих силах, чтобы он не слишком жертвовал собой. Последние дни пронеслись мимо меня, как сон, и я так поглощена своими чувствами, что с трудом подбираю слова»[76].

Трудно представить, что в тот момент чувствовал ее кузен, возведенный в ранг небожителей. Польстило ли ему, что упрямая кузина оценила его по достоинству? Или, напротив, покоробило от столь пылкого признания, а еще больше от перемены ролей. Робкое признание, просьбы осчастливить, целование рук – подобные изъявления чувств считались прерогативой джентльмена. В идеале они должны были исходить от него. А ведь Альберт был воспитан в кобургских традициях и с детства наблюдал, что с женщинами обращаются как с вещами. Теперь же он оказался в роли трепетной невесты, чье согласие спрашивают только для порядка. «Да поможет мне Бог», – закончил он письмо к бабушке.

Свою помолвку Альберт пытался представить как великую жертву. «Хотя я готов положить свою жизнь ради моей новой страны, я не намерен забывать родину, которая была ко мне так благосклонна, – с присущим ему пафосом писал он мачехе. – Я останусь истинным немцем, истинным уроженцем Кобурга и Готы»[77]. По иронии, в схожих выражениях отец Виктории некогда описывал свое сватовство.

Королева настаивала на том, чтобы держать помолвку в тайне – от столичных сплетников и в особенности от матушки. Как опасалась Виктория, мать всегда нашла бы способ расстроить ее планы. Но такие вести не закупоришь в Виндзорском замке. Вскоре о помолвке ее величества судачили горожане Виндзора, а оттуда недалеко и до Лондона, где уже точили карандаши столичные карикатуристы. На известной карикатуре Виктория нежно гладит Альберта по подбородку, вопрошая: «Ты женишься на мне?» Альберт жеманничает, ни дать ни взять барышня перед лицом ловеласа. Расстановка сил ясна сразу же.

Месяц после помолвки был одним из самых счастливых в жизни Виктории. Альберт отлично вписался в ее распорядок дня. Рука об руку они гуляли по Виндзорскому парку, пели дуэтом, возились с собаками. Альберт был неразлучен с изящной черно-белой борзой по кличке Эос, которая составила компанию старенькому Дэшу. Пока собаки нарезали круги по гостиной, жених и невеста сидели в обнимку на диване и рассматривали иллюстрации в альбомах.

Вечера были посвящены балам. То, что Альберт научился танцевать, стало для Виктории приятным сюрпризом. Раньше она не могла вальсировать, ведь это так неприлично, если кто-то положит королеве руку на талию. Вальс, упоительный при всей своей нескромности, стал одним из ее любимых танцев. Она млела от счастья, когда Альберт кружил ее по бальной зале.

Вопреки расхожим стереотипам, Виктория была женщиной страстной. Если Альберт был рядом, она зарывалась лицом в его жилетку, благо он был гораздо выше ее. Когда он сидел за пианино, она сновала мимо, чтобы покрывать поцелуями его высокий лоб. Однажды он вызвался сопровождать ее на смотр войск в Гайд-парке, и королева радостно отметила, что белые кашемировые брюки он надел на голое тело. А значит, она сможет как следует разглядеть его стройные ноги.

Жених был более сдержан в проявлении чувств, но он тоже отвечал на объятия и целовал ее ручку – какой крохотной она казалась по сравнению с ручищей Эрнста! «О, мой ангел Альберт, я так очарована! Я попросту не заслуживаю такой любви! Никогда, никогда я и подумать не смела, что меня будут любить так сильно!»[78] – приходила в экстаз юная королева.

Теперь уже взгляд Виктории был прикован не к лорду Мельбурну, а к жениху и повсюду скользил за ним. Но нельзя сказать, что за Альбертом «нужен был глаз да глаз». Он не давал Виктории ни малейшего повода для ревности. Как-то раз даже заявил, что не интересуется красавицами и охотно ставит на место тех, чью красоту превозносит свет. Подразумевалось, что Виктория отнюдь не красавица, но она и так это знала, так что не приняла слова жениха на свой счет.

Испокон веков фаворитки становились агентами влияния знатных семейств, но, к счастью для Виктории, от такой опасности она была ограждена. Альберт принадлежал ей – и только ей. Правда, лорд Мельбурн, дитя совсем иной эпохи, скептически отнесся к заявлениям Альберта. На восторги Виктории, что Альберт не смотрит на других женщин, он сухо заметил: «Обычно это происходит чуть позже».

Время показало, что мудрый политик ошибся. Верность Альберта супруге, его приверженность семейным ценностям не была ни ханжеством, ни попыткой замаскировать гомосексуальность, в чем его огульно обвиняют некоторые историки. Семейственность он ставил во главу угла. Вероятно, сказывалась еще и детская травма – разлад родителей, закончившийся изгнанием матери. Насмотревшись на отцовские измены, он решил, что будет относиться к своей жене совсем иначе и не даст ей повода для слез.

* * *

14 ноября Альберт вместе с Эрнстом вернулся в Кобург, приходить в себя после месяца невиданных страстей.

А 23 ноября перед членами Тайного совета Виктория официально объявила о своем решении выйти замуж за Альберта. В подтверждение чувств она надела браслет с миниатюрой жениха. Руки ее подрагивали, но, как она рассказала потом герцогине Глостерской, во время помолвки она волновалась гораздо больше.

У членов Тайного совета выбор государыни не вызвал особого восторга. Многие из них ратовали за оранских принцев или же прочили ей в мужья соотечественника – Джорджа Кембриджского. В Кобурге и Готе палили на улицах и реками текло пиво, зато по Лондону разлетались памфлеты на немца, который прибыл «за толстой английской королевой и тугим английским кошельком».

Громче всех возмущались тори, не спешившие прощать королеву за жестокое обращение с леди Флорой Гастингс. В ход пошли стандартные обвинения: якобы Виктория выходит за Альберта по наущению Лецен, ведь немка всегда рада порадеть за немца (на самом же деле ревнивая гувернантка сразу невзлюбила жениха). Альберта пытались выставить тайным католиком, брак с которым означал бы потерю короны для королевы – главы Англиканской церкви. Герцог Веллингтон требовал, чтобы Альберт доказал свою верность протестантству. Для Кобургов такие инсинуации были особенно оскорбительны, ведь их предки одними из первых встали на сторону Лютера. Скрипнув зубами, герцог Эрнст попросил Стокмара сочинить меморандум о том, что Альберт является образцовым сыном протестантской церкви.

В разгар прений о его статусе Виктория не забывала поддерживать жениха. Ее посланники отправились в Кобург, чтобы передать Альберту орден Подвязки – высочайшую награду Британии. За торжественной церемонией последовала другая, во время которой Альберт, рыдая, отказался от гражданства и стал английским подданным.

Дядя Леопольд давно лелеял надежду, что Альберт станет не только консортом при королеве, но и соправителем. Ничто так не упрочит его положение при дворе, как английское герцогство. В таком случае у Альберта появился бы свой, независимый от жены источник дохода, а вдобавок право заседать в палате лордов. Однако Тайный кабинет и слышать не хотел о том, чтобы пускать кобургца в политику. По совету Мельбурна Виктория отказалась пожаловать жениху герцогство. Понимая, что виноград зелен, Альберт горделиво заявил, что и сам не принял бы такой дар, поскольку все равно знатнее любого английского пэра. Но обида никуда не делась.

Немало споров вызывало место принца в так называемом «порядке старшинства» (order of precedence), который регулировал, какую ступень в иерархии занимает тот или иной пэр. Иными словами, в каком порядке пэры должны выстраиваться во время торжественных церемоний, входить в залы и рассаживаться по местам. Горе тем, кто рвался не в свою очередь – такие оскорбления помнили годами. По мнению королевы, Альберт должен был занимать место сразу же за ней самой, однако ее дяди не спешили пропускать вперед юнца. Камберленд и Кембридж заупрямились, а Суссекс решил поторговаться: он уступит Альберту старшинство, а взамен Виктория сделает герцогиней его морганатическую жену.

Устав от семейных распрей, Виктория обратилась за советом к Чарльзу Гревиллу, эксперту по английскому праву. Тот сообщил ей, что она имеет полное право дать мужу тот ранг в порядке старшинства, какой пожелает. Что и было сделано.

Окрыленная успехом, Виктория подумывала о том, чтобы сделать любимого жениха королем-консортом, чтобы править с ним сообща, как королева Мария с Вильгельмом Оранским. Но лорд Мельбурн, обычно воплощение такта, отказался передавать эту просьбу парламенту. «Бога ради, мадам, больше ни слова об этом! Ведь те, кто назначает королей, могут лишить их короны!» Виктории пришлось смириться.

Во всех королевских браках болевой точкой были деньги. А уж финансы в Великобритании оставляли желать лучшего. 1840-е годы недаром прозвали «голодными». Росли цены на хлеб, в стране царила безработица, и многим семьям приходилось делать выбор между голодом и прозябанием в работном доме. Реформы 1832 года расширили число избирателей, но большинство английских рабочих были по-прежнему лишены права голоса и представительства в парламенте. В 1839 году выходцы из радикальных кругов подали в парламент петицию – «народную хартию». Чартисты требовали всеобщее избирательное право и в любой момент от слов готовы были перейти к делу. В начале ноября 1839 года, пока Виктория и Альберт обнимались в Синем будуаре, чартисты под предводительством Джона Фроста устроили восстание в Ньюпорте. Беспорядки были подавлены, но в январе 1840 года поползли упорные слухи о том, что на этот раз чартисты собираются брать приступом Лондон.

В таком неспокойном политическом климате любые траты воспринимались болезненно. Поначалу Альберт рассчитывал, что его цивильный лист[79] составит 50 тысяч фунтов в год, но парламент решил, что 30 тысяч ему хватит за глаза. Ровно столько же получал бестолковый увалень Георг, муж королевы Анны, – а дело было еще в XVII веке! И такую же сумму парламент в свое время назначил королеве Аделаиде – а ведь она женщина и в Боннском университете не училась! Хотя по меркам Кобурга сумма выходила грандиозной, Альберт счел ее подачкой.

Любые нападки на Альберта Виктория воспринимала как камень в свой огород. В конце концов, это она его выбрала. Она не скупилась на оскорбления в адрес тори. Они были и «негодяями», и «способными на любое злодейство подлецами», и «святошами, которых я (мягко говоря) не люблю». Роберт Пиль представал в ее письмах «ханжой» и «пакостником», а «зловредный старый болван» Веллингтон был ему под стать. Как ужасно, что на Альберта ополчилась вся эта банда. «Бедный мой милый Альберт! – возмущалась невеста. – Как жестоко они третируют моего драгоценного ангела! Вы, тори, будете наказаны. Месть, месть!»[80]

Увы, возможности мести для нее были ограничены. Головы тори так и не появились на шестах вдоль Лондонского моста, как поступил бы со своими противниками тот же Генрих VIII. Все, что могла сделать Виктория, – это обойти их приглашением на свадьбу. «Это МОЯ свадьба, – объяснила она Мельбурну, который посмел вступиться за оппонентов. – Приглашу я только тех людей, что способны мне сочувствовать».

Когда же герцог Веллингтон слег от очередной хвори, Виктория оказалась единственной из королевской семьи, кто не справился о его здоровье. Веллингтон был не только тори, но и народным героем, и не послать ему письма было верхом неуважения. Со скрипом лорд Мельбурн уговорил королеву пожелать Веллингтону доброго здоровья. Как оказалось, не зря. Во время разбирательств по поводу порядка старшинства Веллингтон неожиданно выступил в защиту королевы. Ее чувства к нему значительно потеплели. Она все же пригласила герцога на церемонию венчания, хотя, поразмыслив, оставила его без свадебного завтрака – пока что не заслужил.

Жениху тоже предстояло поближе познакомиться с характером невесты. А был он тяжелым. Королева коршуном слетала на обидчиков, но если Альберт выказывал строптивость, когти впивались уже в него.

Впервые они основательно поссорились из-за свиты будущего консорта. Принцу было тяжело расставаться с Кобургом и хотелось, чтобы в Англии рядом с ним звучала немецкая речь. Что плохого в том, чтобы назначить секретаря и личного казначея из числа кобургцев? Но Виктория и слышать о таком не желала. Свиту консорта должны были составить англичане. «Что же касается твоих пожеланий относительно своей свиты, дорогой мой Альберт, то скажу тебе напрямоту: так не пойдет, – отмахивалась она от его просьб. – Окружать тебя будут люди, занимающие высокое положение и с безупречной репутацией… Обещаю тебе, что среди них не окажется ни бездельников, ни юнцов, и лорд Мельбурн уже сообщил мне о нескольких подходящих кандидатах»[81].

Как раз премьер был последним человеком, кому Альберт мог бы довериться. Он не мог не слышать о «миссис Мельбурн». Альберту, человеку постороннему, королевский двор показался настоящим вертепом. Он с возмущением узнал, что лорд-камергер и лорд-гофмейстер устроили своих любовниц служить в Букингемский дворец, чтобы те всегда были под боком. Кроме того, при дворе обреталось немало юношей из семейства Пэджет, включая красавца-офицера лорда Альфреда Пэджета. С именем его отца, маркиза Англси, был связан один из самых громких бракоразводных процессов эпохи регентства, а про лорда Альфреда Пэджета поговаривали, что он и сам не прочь жениться на королеве. Он носил на шее ее портрет и оказывал ей знаки внимания, а Виктория к нему явно благоволила.

Альберт без устали напоминал невесте, что «покидает родной дом и все, что с ним связано, всех своих близких друзей, и отбывает в страну, где все ему в новинку», но Виктория была неумолима. Когда в начале февраля 1840 года Альберт прибыл в Англию, сопровождали его только библиотекарь, лакей Исаак Карт и борзая Эос. Расщедрившись, премьер уступил принцу своего секретаря Джорджа Энсона, выходца из знатной семьи вигов. Поначалу принц воротил нос от столь сомнительного подарка, но вскоре они с Энсоном нашли общий язык и даже стали близкими друзьями. У Альберта начиналась новая жизнь, и он не мог даже предположить, какой она обернется.

Глава 10. Свадебные колокола

Королевская свадьба была назначена на 10 февраля. Как и коронация Виктории, она должна была стать событием поистине выдающимся. Предшественники Виктории предпочитали свадьбы поскромнее, в кругу семьи, и проводились венчания по вечерам, зачастую даже не в церкви, а в одном из дворцовых залов. Но правительство вигов постановило, что Виктория будет венчаться днем, чтобы подданные смогли как следует полюбоваться своей королевой и вновь ее возлюбить.

Для Виктории наступила самая приятная и волнительная пора в жизни девушки – выбор подвенечного платья. Она категорически отказалась от парадных одежд. Вместо короны пусть будет венок из флердоранжа, вместо мантии – белое платье с открытыми плечами и рукавами-фонариками. Считается, что именно Виктория положила начало традиции венчаться в белом. На самом же деле в белом венчались и до нее, но подвенечное платье Виктории стало еще одним символом Викторианской эпохи – как впоследствии ее вдовий чепец.

Королева настояла на том, чтобы платье шила не какая-нибудь француженка, а честная английская швея, причем из отечественных тканей – спиталфилдского атласа и шелка и хоннитонских кружев. В разгар свадебных хлопот выяснилось, что кружева так быстро не сплести, но, к счастью, Виктория загодя заказала кружева для другого наряда. С марта по ноябрь двести девонширских кружевниц трудились над заказом – отличная инвестиция в экономику! Дочери Виктории тоже будут выходить замуж в хоннитонских кружевах.

Для подружек невесты королева заказала в подарок брошки по собственному эскизу: бирюзовый кобургский орел с глазами-рубинами и бриллиантовым клювиком, сжимающий в когтях по жемчужине (на современный взгляд, брошки кажутся настоящим китчем, но Виктория любила «всего и побольше»). Но с подружками вышел конфуз. Перед свадьбой Альберт умолял Викторию, чтобы их отобрали из числа юных леди, чьи матери вели безупречный образ жизни. Но где же сыскать столько добродетельных дам – целых двенадцать? Так что в число подружек невесты попала даже дочь леди Джерси, известной интриганки и любовницы покойного Георга IV.

Церемония венчания для Виктории была в первую очередь «ЕЕ свадьбой», поэтому королева не считалась ни с советами Мельбурна, ни с мнением жениха, ни даже с традициями. Вопреки обычаю, запрещавшему жениху и невесте находиться под одной крышей, она пригласила Альберта в Букингемский дворец. Жених так утомился в дороге, что не стал даже спорить. Вместе с Альбертом прибыл герцог Кобургский и старший брат Эрнст. Пока Альберт приходил в себя после морской качки, Эрнст срывал цветы удовольствий и, в качестве сувенира, привез из Лондона сифилис. Не желая отставать от старшего сына, герцог приударил за королевскими фрейлинами. На фоне такой родни Альберт действительно казался ангелом во плоти.

Виктория была вне себя от счастья. «Понедельник, 10 февраля – последний раз, когда я спала одна», – записала она в дневнике. А ведь в свое время она радовалась тому, что не придется делить спальню с матерью!

Наутро перед венчанием лил проливной дождь, и Виктория отправила жениху записку: «Дорогой мой, как вы себя чувствуете и хорошо ли вам спалось? Я отлично отдохнула и чувствую себя превосходно. Ну и погода! Я, впрочем, полагаю, что дождь вскоре прекратится. Напишите мне, мой милый обожаемый жених, когда вы будете готовы. Верная навеки Victoria R.»[82].

Она показалась жениху в подвенечном платье – еще одно нарушение традиций, но Виктория ни во что не ставила суеверия. Ей хотелось услышать комплименты, а заодно полюбоваться на Альберта. По такому случаю он облачился в алый фельдмаршальский мундир с синей лентой через грудь, надел звезду и орден Подвязки. Мундир дополняли обтягивающие панталоны, которые, как магнит, притягивали взор Виктории, и черные парадные туфли.

В Королевскую часовню при дворце Сент-Джеймс обрученные добирались порознь и встретились уже у алтаря. Альберт заметно нервничал. За его спиной герцогиня Кентская и вдовствующая королева Аделаида шептались, недовольные тем, что им достались далеко не лучшие места в церкви. Злобное бормотание будущей тещи не поднимало жениху настроения.

Рядом с Альбертом, белым как полотно, стоял отец, а герцогу Суссекскому выпала честь выдавать замуж Викторию. По сравнению с коронацией, королевская свадьба прошла сравнительно гладко. Правда, шлейф платья оказался слишком коротким для всех 12 подружек, и они наступали друг другу на пятки, пока несли его по проходу церкви.

Их неуклюжесть не омрачила восторг королевы. Она сияла от радости, когда Альберт произнес слова клятвы и предложил ей владеть всеми его земными благами. Тут некоторые гости не удержались от ухмылок. В ответ Виктория звенящим голосом поклялась любить и почитать мужа и повиноваться ему по всем, не заостряя внимания на иронии, таившейся в таких клятвах. После обмена брачными обетами Альберт надел на ее безымянный палец обручальное кольцо. Наученная горьким опытом, Виктория позаботилась о том, чтобы кольцо подогнали по размеру.

Из церкви молодожены отправились в ризницу, где терпеливо дожидались, когда свидетели подпишут документ о регистрации брака. Герцог Норфолкский настаивал, что право первым поставить подпись принадлежит ему, и долго выворачивал карманы в поисках очков.

Наконец-то молодожены могли перевести дыхание. Когда с торжественной частью было покончено, Виктория обняла тетю Аделаиду и сдержанно пожала руку матери: радость не притупила ее злопамятность. Феодора, тоже приехавшая на свадьбу, пожелала сестре счастья. Лорд Мельбурн, которому снова довелось нести государственный меч, и вовсе не сдерживал слез, глядя на свою счастливую протеже.

В час дня свадебная процессия вернулась в Букингемский дворец. На улицах толпы народа приветствовали молодоженов. Королева была очень тронута таким приемом, учитывая, что не так давно ее встречали свистом. Во дворце новобрачным все же удалось улучить полчаса наедине. Присев на диван, Виктория отдала Альберту кольцо жениха (во время венчания кольцо надели только невесте), он же дал клятву, что отныне между ними не будет никаких секретов. Клятва был с намеком: Альберт надеялся, что жена допустит его до государственных дел.

В Букингемском дворце Викторию сердечно поздравил Мельбурн: «Все прошло так, что лучше и быть не могло». И добавил: «Благослови вас Господь, мадам», когда она пожала ему руку.

Свадьба Виктория стала своего рода политическим манифестом. Среди приглашенных было всего лишь пять тори, один из которых, лорд Эшли, был женат на племяннице Мельбурна. На свадебный завтрак в полтретьего тори не позвали вообще, и о том, чем потчевали других гостей, им пришлось узнавать из газет.

Угощение было поистине королевским. Одних только традиционных кексов с сухофруктами напекли больше двух сотен! А чтобы внести свадебный торт, понадобились усилия четверых мужчин: увенчанный сахарными фигурами Британии и молодоженов, торт был почти 3 м в окружности и весил около 130 кг. Пока гости пировали, молодожены под сурдинку покинули дворец и умчали в Виндзорский замок, где им предстояло вкусить все радости любви.

«В тот вечер мы ужинали в гостиной, но у меня так страшно разболелась голова, что к еде я не притронулась, и остаток вечера мне пришлось пролежать на диване в Голубой комнате, – писала Виктория. – Но как бы ни болела голова, у меня НИКОГДА, НИКОГДА не было такого удивительного вечера! МОЙ ДОРОГОЙ ДОРОГОЙ Альберт сидел рядом со мной на скамеечке, и, чувствуя его огромную любовь ко мне, я ощутила любовь столь божественную и такое счастье, о каком прежде не могла и мечтать! Он обнимал меня, и мы непрестанно осыпали друг друга поцелуями! Как мне благодарить небеса за такого мужа – прекрасного, нежного и ласкового!.. Он называл меня нежными и добрыми словами, каких я никогда в жизни и не слышала – о, что за блаженство! То был самый счастливый день в моей жизни! Да поможет мне Бог исполнить свой супружеский долг и быть достойной такого благословения!»[83]

Первая брачная ночь прошла сообразно новым веяниям: в отличие от королей былых времен, их не укладывали в постель джентльмены и леди из свиты (и, в отличие от Георга IV, Альберт не завалился спать пьяным возле камина). Никто им не мешал, и молодожены познали невиданное доселе удовольствие. Как бы упорно молва ни приписывала Виктории знаменитое «закрыть глаза и думать об Англии», секс был одним из главных удовольствий в ее жизни.

Впечатления от первой ночи она довольно откровенно описала в дневнике: «Когда занялась заря (спали мы совсем мало), и я увидела подле себя его ангельское лицо, мои чувства невозможно было выразить словами! Как прекрасен он в одной только сорочке, открывающей его прекрасную шею»[84]. «Я очень очень счастлива», – написала она Мельбурну, а дяде сообщила, что «нет никого на свете счастливее ее». «Я чувствовала, как эти благословенные руки обнимают меня в священные часы ночи, когда казалось, что весь мир принадлежит только нам и ничто не в силах нас разлучить. Я чувствовала себя под надежной защитой»[85], – будет вспоминать она, безутешная вдова, после смерти Альберта.

* * *

Медовый месяц продлился недолго: собственно, это был даже не месяц, а медовых три дня, которые молодожены провели в Виндзоре. На второй день был устроен небольшой прием «для своих», на третий – более масштабный бал. К любимой госпоже вернулась Лецен, Мельбурн захаживал почти каждый день, и жизнь потекла своим чередом – к величайшему неудовольствию принца-консорта.

Он долго и мучительно привыкал к своему новому статусу. Для пэров, как вигов, так и тори, он оставался нахлебником королевы, лишенным серьезных прав и обязанностей. Знать потешалась над его застенчивостью, с годами переросшей в замкнутость, и особенно над его акцентом. Альберт предпочитал разговаривать с женой и детьми по-немецки, а когда писал по-английски, допускал ошибки – их отлавливали секретари или сама королева. Эрудиция принца не впечатляла придворных. Темы, которые он выбирал для разговора, казались чересчур заумными и вызывали откровенную скуку.

Усмехаясь, светские повесы сплетничали о муже королевы. Спать он ложился рано и клевал носом в опере. На домашнем концерте, куда были приглашены знаменитые певцы Джованни Рубини и Луиджи Лаблаш, принц заснул в самый разгар представления. «Кузен Альберт выглядел прекрасно и, как обычно, мирно спал, сидя возле леди Норманби», – записала насмешница-фрейлина.

С женщинами Альберт держался холодно, настороже. Много лет спустя Виктория напишет в письме к старшей дочери Вики: «Все умные мужчины так или иначе презирают наш несчастный униженный пол (а кто же мы еще, раз мы созданы ради удовольствия и забавы мужчин, и нам уготованы бесчисленные муки и испытания?). Даже наш милый папа относится к женщинам так, хотя не признается в этом»[86]. Придворных дам он считал скорее служанками, чем компаньонками жены. А ведь они принадлежали к знатнейшим семействам Великобритании! Особым «пунктиком» Альберта было приветствие венценосных особ стоя. Однажды в театре он долго продержал на ногах беременную даму, пока Виктория не позволила ей присесть – правда, поставив перед ней другую фрейлину, чтобы, не дай бог, не заметил Альберт!

Балы, концерты, оживленная болтовня в салонах – излюбленные развлечения знати казались Альберту скучными до скрежета зубовного. Единственным, что могло хоть как-то сблизить немца с английскими пэрами, была охота. Принц Альберт пользовался репутацией превосходного спортсмена: мог милю за милей пройти пешком, взбирался на крутые горы, отлично держался в седле, плавал, преуспел в фехтовании и игре в хоккей. Но главной его страстью была охота, и его взгляд оживлялся, как только речь заходила о стрельбе.

И опять промашка! Принц-консорт и его новые, не слишком-то покорные подданные предпочитали разные виды охоты. Не было для английского лорда большей радости, чем скакать по полям в красном фраке и вопить «Тэлли-хо!», глядя, как гончие преследуют лису. Наравне с мужчинами охотились женщины, которым так шли изящные амазонки и цилиндры. Но как раз лисья охота казалась Альберту воплощенной бессмыслицей. Столько возни – загнанные лошади, вытоптанные поля – ради какой-то блохастой лисы. Там, откуда он был родом, леса изобиловали дичью, и немецкие князья сотнями отстреливали кабанов и оленей, которых гнали к ним загонщики. Отец Альберта похвалялся, что за свою жизнь умертвил как минимум 75 186 зверей и птиц!

В Англии олени паслись в основном в парках при усадьбах, а также в суровых горах Шотландии. Там до них и добирался принц Альберт, который мог дни напролет выслеживать оленье стадо. Егеря приносили их туши прямо к порогу, чтобы на них могла полюбоваться Виктория. Интересно, что в характере Альберта кровожадность гармонично сосуществовала с любовью к порядку. Однажды он преподнес жене ожерелье из 44 зубов оленей, и на каждом зубе была выгравирована дата смерти животного.

Англичане морщились, находя забавы Альберта чересчур жестокими. И то, что могло бы помощь ему влиться в английское общество, еще больше отдалило его как от знати, так и от простого народа.

На первых порах Виктория не делала ничего, чтобы укрепить его авторитет. Она продолжала называть мужа «ангелом», но не допускала его до государственных дел. Пусть и дальше промокает чернила с ее писем – и будет с него. В таком отношении к консорту ее поддерживал и Мельбурн, оберегавший престол от немецкого влияния, и в особенности Лецен. Проведя всю жизнь подле Виктории, старая гувернантка отчаянно ревновала ее к молодому мужу.

Недовольство принца росло. «Я весьма доволен семейной жизнью, однако мне трудно с должным достоинством выполнять свою роль, поскольку я только лишь муж, а не хозяин дома»[87], – жаловался он.

Глава 11. «Неудобство для всех нас»

В начале 1840-х семейная лодка Виктории и Альберта неслась по стремнинам, то и дело содрогаясь от скандалов. Борьба за владычество в семье велась нешуточная. Воспитанная по принципу «Кто громче кричит, тот и прав», Виктория ожесточенно спорила с мужем. Альберт держал глухую оборону. На крики он отвечал взвешенными, логичными аргументами, не сдавая позиции и ни в коем случае не уступая.

Художник И.М. Уорд рассказывал, как принц отправился на ужин с комитетом Академии художеств. Ужин был в самом разгаре, когда из Букингемского дворца прибыл посыльный – королева соскучилась по мужу и зазывала его домой. Принц кивком отослал гонца, но с места не сдвинулся. На смену первому гонцу прибыл второй, с тем же самым посланием, а когда принц выпроводил и его, примчался третий. «Королева приказывает вашему королевскому высочеству тотчас вернуться во дворец!» – проговорил запыхавшийся посыльный. Альберт и бровью не повел. Доев десерт, он велел кучеру ехать в Клэрмонт, где и провел всю ночь, пока Виктория не находила себе места в Букингемском дворце.

Благодаря природной сдержанности, принц брал жену измором. В конце любой ссоры Виктория вынуждена была признать, что погорячилась. Понурившись, она просила прощения, давала клятвы вести себя лучше. Случалось, что после очередной стычки Виктория бегала за мужем по коридорам и, когда он запирался у себя, колотила в дверь, выкликая его на новый разговор. После одного такого скандала Виктория долго стучала в запертую дверь, пока принц не отозвался: «Кто там?» – «Королева Англии!» Ответа не последовала. Виктория постучала вновь. «Кто там?» – «Ваша жена, Альберт», – вздохнула Виктория, и дверь распахнулась.