Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, не то… видел меня такой, какая я есть на самом деле.
Так в прошлом году в Симеоново я безвозвратно потерял и вторую свою дочь…
В Софию мы вернулись четырнадцатого сентября. Пятнадцатого, по привычке, я проснулся совсем рано, часов в шесть. Сквозь занавески в комнату пробивалось мутное городское солнце. Было слышно, как мама готовит Катарине завтрак, как шумит душ в ванной, но я не торопился вставать. Перед уходом в школу Катарина заглянула ко мне в спальню, но я притворился спящим. Дождался, когда уйдут мама и Вероника, выполз на кухню и сделал себе крепчайший кофе. Его резкий аромат прогнал сонливость, кофеин ударил мне в голову и приглушил похмелье. Вчера под рассеянным взглядом Вероники (в сущности, она меня не видела, как не видишь предмет, постоянно мозолящий тебе глаза) я вылакал бутылку «Карнобатской» ракии — для храбрости, как вдалбливала нам надоевшая телереклама.
Я доплелся до гостиной, засунул руку в книжный шкаф за томики Мопассана и нащупал то, что искал. Он был совсем маленьким, холодным и безликим — пистолет, бельгийский «Бульдог» калибра 6 на 35, с дулом, инкрустированным позолотой, и рукояткой из пожелтевшей слоновой кости. Пистолет напоминал скорее детскую игрушку, но в его дуле было столько угрозы и смерти, сколько не вместилось бы в глазах десятка готовых на все головорезов. Я зарядил его, поставил на предохранитель и сунул в карман. Взял сигареты и двинулся к школе Катарины.
Из местной лавки потянуло домашним запахом бозы[23] и свежей выпечки. Яркий уличный свет предвещал приход осени, нескошенная трава у нашей высотки пестрела мусором и рваными полиэтиленовыми пакетами, потрескавшийся асфальт с проросшей в трещинах травой украшали кучки собачьего дерьма, сами бродячие псы лежали тут же — тяжело дыша, высунув языки. В киоске на углу я купил ненужные мне спички и закурил сигарету. Прошелся несколько раз вдоль школьного забора, хоть узнал
— Привет, Акула, — сказал я самым добродушным тоном, на который был способен.
Он дернулся, но мигом понял, что я не мент и, наверное, принял меня за стареющего папика, делающего первые шаги в сложном мире наркоты. Его цепкий взгляд скользнул по моей вылинявшей футболке, по старым потертым джинсам, задержавшись на миг на циферблате советских часов «Полет». Явно я не внушал ему доверия, показавшись сломленным жизнью аутсайдером, к тому же некредитоспособным.
— Шагай, куда шел, дядя, здесь тебе не обломится, — он сплюнул на асфальт, отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи. — Вали отсюда, не задерживай движение…
Я медленно вытянул из кармана руку с «бульдогом», дав ему хорошо рассмотреть все его бельгийское изящество, ткнул дулом в его пивной живот, до самых кишок — он согнулся пополам.
— За что, уважаемый… я ведь просто так…
— Двигай копытами, давай, ать-два! — шепнул я в его ушную серьгу, — или пристрелю на месте.
Он понял по голосу, что я не шучу, что это не понты, это —
— Погоди, постой!.. За что? Кто ты такой? — его трясло от ужаса, я в жизни не видел более жалкого существа. Все-таки Катарина мне соврала.
— Считай, что я Марти Тигр. Тигр будет Тайгер по-английски. По буквам: «t», «i», «g», «e» и «r». Врубился, Шарк?
Я от души врезал ему ниже пояса, он согнулся пополам, но боль была для него спасительной — он нырнул в нее, как в темное укрытие.
— Раздевайся!
Пеппи, сейчас он гораздо больше походил на безъяйцевого Пеппи, чем на грозную Акулу, мигом выскользнул из своего тряпья. В ботинках я ничего не нашел, кроме забытого запаха казармы, его засаленные ковбойские штаны в застарелых пятнах смердели, как скунс. «Какой голубь сел бы на ставню мансардного окна этой плесени?» — мелькнуло у меня в голове. Я встряхнул его майку, вывернул карманы джинсов и, наконец, на внутренней стороне брючного пояса нащупал небольшие пакетики. Шесть штук. Я смял их в ком и сунул ему в пасть.
— Жуй и глотай!..
Послушно, как прилежный ребенок, он стал жевать и глотать, лишь бы меня задобрить, лишь бы умилостивить, ему мешала только сильная дрожь, сотрясавшая все его тело. Рот Акулы заполнился пеной, белая липкая слюна потекла по подбородку — но все это я уже видел на даче, в Симеоново, вполне насладился этим зрелищем, всем телом прижимая Катарину к постели.
— Возьми себя в руки и слушай меня внимательно, Шарк, повторять я не люблю, — спокойно сказал я. — В этой стране нет власти, нет полиции, нет и суда на таких подонков, как ты, но в этом говняном квартале есть Тайгер. Может, я не много могу, но с тобой справлюсь. Ты, наверное, думаешь сейчас о своей всесильной «крыше», о том, что твои отмороженные братки раздавят меня, как таракана. Может, ты и прав. Но ты должен понять, что жизнь — очень хрупкая штука и может улететь в один миг, как голубь с твоего окна. Если я еще хоть раз увижу тебя возле школы, дорогой Шарк, то сначала оторву тебе яйца, — и я снова врезал ему по самому чувствительному месту, чтобы боль перекрыла его страх, — а потом просто пристрелю. Раскрою твою черепушку, как эту вот, к сожалению, пустую бутылку!
Я заглянул ему в глаза и увидел, что он все понял и запомнил. Водянистые, размытые наркотой, они все-таки не потеряли вменяемости, понимания того, что это — моя правда, может, и в безумной форме, но я от нее не отступлю и не променяю на самую прекрасную ложь. Я развернулся и вышел из склада. Добрел до нашего дома мимо бездомных псов и распотрошенных мусорных баков. «Красавец домина, — думал я, — шестнадцатиэтажная гордость нашего социалистического строительства». Но ирония меня не ободрила, похмелье после вчерашнего перепоя никуда не делось, я почувствовал слабость в ногах, меня трясло. Боль во всем теле была настолько острой и раздирающей, что я просто не мог пройти мимо местного магазина. За прилавком с увядшими колбасами торчал старший из близнецов — он родился на час раньше своего брата, и это генетически заложенное лидерство и по сей день определяло его характер. Он нахмурился, а я притворился, что рассматриваю сосиски, слепленные из сои и телячьих жил.
— Дай бутылку «Карнобатской», — попытался я взять его с налету.
— Одному дай под запись, другому дай… тогда зачем мне держать магазин?
— Вечером, Вероника, она…
— Вероника запретила нам отпускать тебе в долг, и думать забудь, Марти.
— Как тут забудешь, голова сейчас лопнет, а руки — сам видишь, ходят ходуном… У тебя что, похмелья никогда не было?
— Я же тебе говорю, что нет!
— Завтра шестнадцатое, матери пенсию выдадут, я возьму у нее взаймы… Ну, будь человеком, Близнец!
Через полгода после того, как моя старшая дочь упорхнула в братскую Америку, я неожиданно получил от нее личный мейл. «Письмо лично для папы», скупо уточняла Мила. Я сел читать ее послание поздно ночью, когда на нашем шестнадцатом этаже воцарилась оглушительная тишина, словно кто-то только что дал мне оплеуху, весь панельный дом напоминал опустевший термитник. На одуревшем мониторе компьютера появились два не связанных между собой предложения:
«После наших незабываемых, сказочных дней в Белграде, я постоянно с надеждой задаюсь вопросом: папочка, ты продолжаешь медитировать? Потому что я тебя люблю!»
Я почувствовал растерянность. Как перед запечатанной бутылкой «Карнобатской» ракии, хотя из-за задержки Вероникиной зарплаты, я со вчерашнего вечера выпивки и не нюхал. И вдруг понял, что заданный Милой вопрос костью засел у меня в сознании, вызвав неясную тревогу, что я не могу изжить его, этот вопрос. Спину пронзила уже знакомая боль, я невольно пошарил рукой в кресле рядом с собой, змеи не было. Без особого желания я пробормотал мантры, заученные у ламы Шри Свани, и с какой-то магической легкостью, с поразительным удивлением от этой легкости весь собрался в искрящийся шарик под пупком, ударился сам в себя, в собственные стены, потом со скрежетом прополз вверх по позвоночнику и повис — невозможный, сияющий — над своей головой. На мгновение подо мной мелькнул притихший Созополь, затем море, засасывающая морская бездна, над которой танцевали волны, я увидел, как, играючи, волны превращаются в пену, а в сущности, видел иллюзорные остатки своего разума. Затем меня обволокла пустота или ее цвет, насыщенно фиолетовый, угрожающе спокойный и бесконечный. Не знаю, сколько все это длилось, но когда я
«С тех пор, как мы убрались из той пропитанной тревогой палатки под Белградом, — написал я Миле в ответ, — я и не пытался больше испариться или исчезнуть. И сделал это только сейчас, этой ночью. К своему удивлению, я непредсказуемо легко, без малейших усилий заглянул в ничто. Это даже не ничто, потому что это — не слово, не звук, не только пустота и цвет. У меня до сих пор стучат зубы. Мне действительно страшно.
Люблю тебя.
Кабинет выглядел старомодным и как-то торжественно обветшавшим. Тяжелые плюшевые шторы были отдернуты, окно выходило на скверик у церкви Святых Семичисленников, где играли дети из соседней школы. Их смех и крики подчеркивали меланхолию стариков, чинно сидящих на скамейках. Между ними суетились голодные голуби.
Генерал расхаживал по кабинету, скрестив руки за спиной, он выглядел озабоченным и непробиваемо безразличным. Персидский ковер скрадывал его шаги. Он не протянул Бояну руки — властно кивнул на кресло на львиных лапах и по телефону приказал своему секретарю: «Меня ни для кого нет… соединять только с министром».
— Жизнь полна чудес, иллюзий и всяческих небылиц, — туманно начал Генерал. — Жизнь не настолько проста, как мы думаем, в сущности, она гораздо проще. Вы следите за моей мыслью, товарищ Тилев?
— Так точно, — волнуясь, ответил Боян, — я внимательно вас слушаю.
Когда сегодня днем ему сообщили, что в шесть часов генерал Атанасов ждет его в своем кабинете, он почувствовал, что все внутренности завязались в нем в тугой узел. Приказ выглядел чудовищно нелогичным, не было ни одной разумной причины, чтобы один из самых недоступных и могущественных начальников Министерства внутренних дел пожелал встретиться именно с ним. Боян работал во второстепенном отделе агитации и пропаганды простым фотографом в низком звании — в сорок один год он все еще был капитаном. До сих пор он никогда не разговаривал с Генералом, не знал его лично и никогда не видел, если не считать партийных собраний или генеральского выхода из служебной Волги. Однажды он сфотографировал Генерала на горе Бузлуджа с одним из шефов КГБ. Если его хотели уволить (а в министерстве усиленно говорили о сокращениях), достаточно было вызвать его на ковер к непосредственному, куда менее значительному начальнику.
«Может, он выдает дочку замуж, и для свадьбы ему нужен фотограф», — попытался успокоить себя Боян, но тут же вспомнил, что детей у Генерала нет. Совершенно сбитый с толку, он заскочил в ближайшую парикмахерскую на площади Славейкова и попросил себя подстричь и выбрить до синевы. Фаршированные перцы, которыми он отобедал в министерской столовой, комом застыли в желудке.
— Вы ведь не будете пить кофе? — такими словами встретил его Генерал, вышел из-за письменного стола, тоже на львиных лапах, и стал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.
— Никак нет, — дисциплинированно ответил Боян.
— В последнее время я пью слишком много кофе, а у меня язва, не говоря уже о камнях в почках… — нелогично добавил Генерал и словно забыл о своем посетителе.
Более напряженного и пугающего молчания Боян в своей жизни еще не переживал. В сумерках волосы Генерала казались ослепительно белыми, его изборожденное морщинами неинтеллигентное лицо не выражало ничего кроме впитавшегося в него безразличия; разбросанные на письменном столе папки вызывали странное чувство, что скоро этот кабинет опустеет, лишится своего хозяина. Напоследок во всем министерстве царила какая-то особая нервозность — величественно и как-то двусмысленно пала Берлинская стена, ходили слухи, что сегодня на пленуме ЦК БКП сняли Тодора Живкова. Словно подслушав его мысли, Генерал задержал взгляд на стене за своим письменным столом, где бросалось в глаза белое пятно на пожелтевшей краске — место, где до недавнего времени висел портрет. Генерал вытащил из пачки сигарету — он курил крепкую народную «Арду», правда, с фильтром, постучал ею о ноготь большого пальца — от постоянного курения пальцы у него потемнели до коричневого цвета.
— Можете курить, — рассеянно сказал он. — Жизнь, товарищ Тилев, и в самом деле куда проще, чем мы думаем. Вот взять, к примеру, меня. Чего только ни довелось пережить. Партизанил, потом меня обвинили в участии в заговоре, — он машинально кивнул в сторону пятна на стене, — работал во Враце, в Бургасе, потом здесь… сорок лет уже. Н-да-а.
Боян, ничего не понимая, напряженно слушал, боясь упустить хоть слово или случайно брошенный намек. Когда его коллеги говорили между собой о министре, его заместителях или начальниках отделов, они всегда добавляли фамилии, только Атанасов был просто Генералом. В их министерстве уже давно вся власть была сосредоточена в руках приближенных Тодора Живкова, так называемых «чавдарцев», его соратников по партизанскому отряду «Чавдар» времен Сопротивления. Генерал был из другого, врачанского партизанского отряда, в котором почти не осталось уцелевших. Он всегда держался в тени, избегал шумихи, о нем не писали в газетах, но его влияние было всепроникающим и повсеместным, он контролировал архивы, знал невероятно много, наверное, все… Поговаривали, что Генерал часто даже спит в министерстве — Боян невольно глянул в сторону неудобной кушетки, тоже с ножками в виде львиных лап.
— В сущности, зачем я вас вызвал? — риторический вопрос повис в застоявшемся, пропахшем сигаретным дымом воздухе. — Вы следите за ходом моей мысли?
— Так точно, товарищ генерал.
— Ах, да… завтра суббота, день отдыха, — с неприкрытым отвращением произнес Генерал, — почему бы вам с вашей супругой, товарищем Марией, не заглянуть к нам в гости? В Железнице… вы ведь знаете, где это, Железница?.. у меня небольшая дача. Прогуляемся на свежем воздухе, поболтаем, моя товарищ Наташа варит прекрасный украинский борщ.
— Благодарю за внимание, товарищ генерал, тронут вашим приглашением.
В полном смятении, почти в панике, Боян еле добрался до соседнего здания, в котором он работал, закрыл на ключ свою фотолабораторию и, никому не доложившись, улизнул из министерства. «Откуда ему известно имя жены? — лихорадочно думал он. — И с какой стати приглашать меня в гости?» Домой он вернулся в совершеннейшей прострации, его трясло. Он испытывал не страх, а нечто куда более сложное и всеобъемлющее. В его простую, выстроенную, как по линейке, жизнь впервые ворвалась неизвестность, коварная недосказанность, предвещавшая непредсказуемые последствия. Он зашел в ванную комнату — пропитавшийся влагой потолок осыпался, выкрашенные масляной краской стены местами потрескались, краска свернулась трубочкой, но здесь царил запах Марии, запах магической чистоты и ее лаборатории на парфюмерной фабрике «Арома». Он постоял с полчаса под душем, пока не почувствовал, что задыхается, потом вытерся, надел свой любимый спортивный костюм, включил телевизор и внимательно выслушал последние новости. Тодора Живкова действительно сняли на пленуме. Когда он увидел его на экране, брошенного всеми, потерянного и скованного громогласным, очевидным одиночеством, Боян испытал сочувствие (и только позже понял, что его расстроила собственная непонятная ситуация).
Наконец вернулась Мария. Пока она готовила на кухне ужин, чистила картошку, он все ей рассказал. Она часто-часто закивала головой, словно этим движением заикаясь от испуга, накапала ему универсальных капель Динкова для успокоения, смесь валерьянки, ментола и боярышника, и приготовила постель. Отопление еще не включили, холод простыней мешал ему думать. Он вспоминал каждое слово, каждый жест в сумраке того кабинета власти, полную бессмыслицу разговора, ничего не объяснявший монолог Генерала, гору папок на его массивном письменном столе, пустое место на стене от снятого портрета Тодора Живкова. Генерал просто вызвал его к себе. Но зачем? Боян ушел от него в полном неведении. Генерал пригласил его на дачу, погрузив в трясину полнейшего непонимания. Когда Мария прилегла с ним рядом, обняв и прижав к себе, отчаянье просто парализовало его.
— М-может, они хотят тебя повысить? — мучительно заикаясь, спросила она.
— Я фотограф, — ответил Боян. — Куда меня можно повысить?
— Сейчас время перемен… — испуганно шепнула она.
— Если бы речь шла о повышении, со мной разговаривал бы генерал Ковачев. Ты хоть представляешь, кто такой Генерал?
Мария провела рукой по его груди, но он настолько оцепенел, что сил на любовь не осталось. Уснуть они не могли, пошевелиться не смели — так и лежали, уставившись в потолок. Через час или два она сказала:
— Завтра не забыть бы купить цветы.
Генерал встретил их у калитки и попытался улыбнуться. На нем была короткая брезентовая куртка, изъеденный молью свитер грубой вязки и застиранные, потерявшие цвет шерстяные рейтузы. Боян вытаращился на него, раньше он видел Генерала только в надменном мундире, в ореоле всемогущества власти, поэтому сначала даже не узнал. В руках тот держал сапку, свежевскопанная грядка за его спиной дымилась паром на солнце, и Боян тогда подумал, что Генерал просто позвал его, чтобы вместе высадить лук, мелкие головки которого виднелись в полотняной торбочке у его ног.
— Заходите, заходите… это и есть ваша супруга Мария? — пригласил он, но сердечности в его голосе не чувствовалось.
Жена Генерала оказалась русской, белокожей пухленькой женщиной, пахнувшей духами «Подмосковные вечера». Она стояла в туфлях на каблучках; костюмчик пепельно-розового цвета, наверное, был сшит в Доме моды «Валентина», на руках резиновые перчатки, волосы мелкими кудряшками, крашеные в золотисто-желтый цвет. Ей с трудом можно было дать и пятьдесят, хоть на самом деле она уже разменяла седьмой десяток. Женщина искренне обрадовалась букету и набору кремов «Арома», подаренных Марией. Душевная оказалась женщина.
— Называйте меня просто Наташей, — демократично сказала она, — я учительница, преподаю литературу.
Им показалось это странным, потому что по-болгарски Наташа говорила с акцентом и с ошибками. «Сейчас мы гулять, потом Пётр сделает шашлык». Все расселись на веранде, и Генерал открыл бутылку грузинского коньяка — «для сугреву», как он выразился. Дача на поверку оказалась старым невзрачным сельским домиком с красной черепичной крышей, но все во дворе и рядом с домом было в идеальном порядке, надраено, как кавалерийские сапоги! Наверное, воды здесь не хватало, потому что под водосточными трубами были расставлены железные бочки. Дом стоял высоко, в самой удаленной части Железницы, за ним начиналась крутая поляна, поднимавшаяся к Черному пику. Девственный пейзаж вокруг — дикий, с ароматом осени и созревшей мушмулы, расцвеченный в желтое, коричневое и красное — походил на лисий хвост. Наташа приветливо объясняла, какое это «прекрасное местечко», как они варят здесь компоты из персиков и абрикосов и закатывают их в банки, а квашеная капуста «остается твердой до мая месяца», и вкус у нее совсем другой, чем в городе.
Генерал лишь рассеянно молча улыбался, но с тем ужасающим безразличием, которое вчера владело им в его собственном кабинете. Боян сразу же понял, что им просто нечего сказать друг другу, и снова спросил себя, что он здесь делает.
Наконец, двадцатиграммовые рюмочки опустели, и все они зашагали по крутой извилистой тропинке. Они с Генералом шли впереди, в десяти шагах за ними — женщины. Внезапно перед ними появилась табличка «Осторожно, медведи!» Боян представил себе, как на них выскакивает разъяренный медведь в проплешинах, а он выхватывает свой «Макаров» и спасает жизнь Генералу. И тут же устыдился, дав себе отчет, что рассвирепевший зверь пришел ему в голову, потому что он боится Генерала.
— Что вы думаете о перестройке, товарищ Тилев? — резко и неожиданно спросил он.
Боян смешался. Откуда ему было знать, что думал о перестройке сам Генерал? Предположил, что суетный и инфантильный демократизм Горбачева должен его раздражать, может, даже вызывать отвращение, но ведь он был солдатом и привык подчиняться.
— Когда у тебя есть дом, — начал издалека Боян, — просторный и надежный, хорошо время от времени распахивать окна, чтобы впустить в дом свет и воздух.
Генерал не отреагировал на его слова, взял сапку, оставленную им у тропинки, и оперся на нее, холодная улыбка не оживила его лица, она выражала только отстранение.
— В какой-то книге я прочитал, что мы постоянно сталкиваемся с Выбором, что ежесекундно выбираем одну возможность и отбрасываем другую. Если все люди будут слепо упорствовать в своем Выборе, наступит анархия. Следовательно, в обществе существуют судьбоносные вещи, по поводу которых кто-то должен принять решение вместо нас, сделать вместо нас выбор. Этим и определяется необходимость власти, — сказал он. — Вы следите за ходом моей мысли, товарищ Тилев?
— Так точно, товарищ Генерал.
— В этой книге написано, что все наше поведение, от рождения до смерти, можно объяснить стремлением к власти. Когда ребенок капризничает, он, в сущности, учится властвовать над своими родителями, если какое-нибудь безличное ничтожество возьмет себе собаку, то это для того, чтобы было хоть одно существо, над которым он бы мог властвовать. Любовь и сострадание — тоже форма власти, написано там, как и ненависть. И верность, и измена — власть, даже подчинение подчас оборачивается властью… — от сигаретного дыма или от снедавшей его неистовости Генерал запыхался, лицо его оживилось, и суровая неинтеллигентная резкость черт уже не так раздражала. — В этой книге сказано также, что, не зависимо от того, живем мы в тоталитарном государстве или при демократии, проблема власти неразрешима, потому что тех, кто управляет, всегда меньше, чем управляемых. Следовательно, недовольных властью всегда больше, чем других, привилегированных. Вы следите за моей мыслью?
— Это Макиавелли? — неуверенно предположил Боян.
— Да нет, это один идиот местного разлива, какой-то писака. В такое гребаное время перемен, — он выделил интонацией нелестный эпитет, — все придет в движение, перемелется и может лопнуть, как мыльный пузырь. Но власть, какая бы она ни была и кому бы ни принадлежала, останется. Власть непоколебима. Без нее — никуда. Вы следите за ходом моей мысли? — Он не ждал ответа и так глянул на Бояна, что у того побежали мурашки по коже.
За ними зазвенел женский смех. Ноябрьский день был прохладен, но солнце рассеяло туман, оттеснив его влево, на фоне небесной синевы проступали горные вершины.
— Власть нельзя дать, — сухо вел свою речь Генерал, — власть можно только взять. У нас, товарищ Тилев, взять ее некому. Если мы только задержим горстку жалких диссидентов, они и суток не продержатся — замарают штаны, тестом растекутся. Но вы правы, необходимо впустить в свой дом чуток воздуха и света, этого требуют мировые события. Следовательно, мы будем вынуждены отдать власть.
Он произнес «мы» как «я». Бояну на мгновение даже показалось, что Генерал над ним издевается, что по иронии какой-то случайности он его испытывает или пытается вовлечь в непонятную «кафкианскую» историю. «Ну почему именно меня? — горестно спросил он себя. — Господи, в чем моя ошибка?» Его снова охватил слепой когтистый ужас, чувство, что Генерал вывел его на эти просторы, чтобы наказать его сознанием собственного ничтожества. Этот человек был способен на все, он был жесток, явно жесток даже к себе самому. Генерал засмотрелся на луг, там не было ничего, кроме ржавой консервной банки.
— У вас пистолет с собой, товарищ Тилев? — нелогично поинтересовался Генерал.
— Т-так точно, — пролепетал Боян.
— Дайте его мне, пожалуйста.
Боян похолодел, зашарил подмышкой и с трудом вытащил из кобуры смазанный накануне, согревшийся у тела «Макаров». Протянул. Генерал дунул в дуло, снял пистолет с предохранителя и, почти не целясь, выстрелил. Консервная банка подпрыгнула в воздухе, пуля прожужжала осой, потом несколько выстрелов почти слились в один, и от банки остались лишь ржавые кусочки жести. Генерал снова дунул в дуло и вернул ему пистолет.
— Когда у меня нервы на пределе, когда я в замешательстве и ярости, — сказал он, — тогда люблю быть точным, твою мать!
— Петр, ох, Петр, ну что за мальчишество? — погрозила ему издалека пальцем Наташа.
Мария, замерев от ужаса, стояла, обхватив голову руками, наверное, выстрелы ее оглушили.
— Невероятно… — только и сказал Боян. Он с трудом, весь дрожа, попал значительно полегчавшим пистолетом в кобуру. Его трясло с головы до пят — а ведь обошлось без встречи с медведем.
— Пора возвращаться, товарищ Тилев, — резко, словно командой, хлестнул Генерал, — внизу, в доме, я позволю вам задать мне только один вопрос. Единственный. И главное, это должен быть правильный вопрос. Вы следите за моей мыслью?
— Я вас внимательно слушаю, товарищ генерал, — смущенно ответил Боян.
Теперь женщины шли в десяти шагах перед ними, резкие порывы ветра доносили обрывки их слов. Генерал снова погрузился в свое молчание, в мрачное, заполненное ненавистью отсутствие. Боян, так ничего и не поняв, тем не менее, лихорадочно обдумывал каждое слово их разговора, отматывая назад ленту, как в кино; одно он знал наверняка: этот суровый мужик вытащил его в горы не для того, чтобы показать табличку «Осторожно, медведи!» От внутреннего смятения у него выступил на лбу пот, официальный костюм промок на спине и под мышками.
Дом, в котором власть отдыхала и развлекалась, изнутри выглядел все так же до разочарования обыденно. Пол в гостиной из простых досок, на полу — домотканые половички, узенькая низкая угловая лавка покрыта китениками[24], на стене — портрет Генерала, уже седого, неправдоподобно строгого (автор портрета, вероятно, лучше владел техникой морского пейзажа, нежели техникой портрета). Сервант и полки в шкафах ломились от дешевеньких советских сувениров: разобранная и размноженная матрешка, космические корабли «Союз» и «Восток» на пластмассовых подставках, две лакированные шкатулки — одна с портретом Гоголя, другая с изображением Жар-птицы, безвкусные картинки из крошек литовского янтаря. Но сельский очаг был подлинный, облицованный потемневшим от времени деревом, очевидно, Генерал им заслуженно гордился. Над ним висели две «ижовки» — охотничьи ружья марки «ИЖ» — и фотография с женой в Кремле на фоне Царь-пушки.
Генерал снял у порога смешные ботиночки, в таких когда-то пионеры ходили в горы, и остался в одних носках грубой вязки. Присев у очага, чтобы разжечь огонь, в этих своих бежевых носках, в которые были заправлены шерстяные рейтузы, он выглядел таким будничным и незначительным, что страх Бояна перерос в панику. «Что бы я ни придумал, все равно ошибусь. Чтоб он лопнул!» — сказал Боян себе и глотнул коньяка. На этот раз его налили по-русски, в двухсотграммовые стаканы. Через час дрова в очаге прогорели, остались лишь помигивающие угли, Генерал принес из кухни решетку для шашлыков и огромную кастрюлю с маринованным мясом. Шашлычок был сделан с душой, кусочки мяса на шампурах перемежались кусочками сладкого перца и кружочками лука. Поплыл аппетитный запах, но есть Бояну не хотелось, желудок у него сжался в ком. Он уже было решил, что Генерал забыл, когда грянул вопрос:
— Ну, товарищ Тилев?
— Вы многое мне сказали… — начал издалека Боян, нащупывая мысль, — но многого и не сказали…
— Итак? — подхлестнул его Генерал.
Боян махнул одним глотком с четверть стакана, у него перехватило дыхание.
— Хорошо, — сказал он, — я не стану спрашивать, кому вы передадите власть, спрошу, как, чем вы ее удержите.
Генерал повернул к нему голову и посмотрел будто видел впервые — с настоящей улыбкой, восторженно и как-то по-отечески.
— Браво, товарищ Тилев… еще когда я читал ваше личное дело, сказал себе: «Браво! Интеллигентный, учился в Москве на кинооператора».
Поделиться книгой: