Разруха

— И стал простым фотографом, товарищ генерал. — Боян сделал еще один большой глоток.

— … и в то же время честный, скромный, не любит мозолить глаза, а к тому же, и куда умнее, чем я предполагал. Вы следите за моей мыслью?

— Вы не ответили на мой вопрос, товарищ генерал, — коньяк или поощрение начальства придали его голосу звучности, вернули Бояну самообладание. — Как и каким образом вы ее удержите?

— Деньгами, — с отвращением ответил Генерал, — к сожалению, оказывается, что деньги — самая прочная форма власти!

Что-то мелькнуло в сознании Бояна, но он не успел ухватить его судьбоносный смысл. Промолчал — и не ошибся, просто повторил: «самая прочная форма власти». У них за спиной жена Генерала диктовала Марии рецепт украинского борща.

Никогда в жизни Боян еще не ел такого вкусного шашлыка, мясо предварительно замариновали — сначала в уксусе, потом в каком-то особом соусе; лук и сладкий перец придавали ему экзотический аромат.

Он много выпил, несколько раз наталкиваясь на предупреждающий взгляд Марии, но Боян уже знал, что справился. Теперь он нравился Генералу, и тот не скрывал своего расположения. Заядлый охотник, Генерал рассказал им о некоторых своих подвигах на этой ниве — он охотился даже на архаров в Монголии. После карамельного крема на десерт, Генерал снова обул свои туристические ботинки и беспардонно, но по-свойски спросил:

— Вы ведь не буде пить кофе?

— У него язва, — со смехом объяснила Наташа, — а какой был молодец!

Хозяева проводили их до калитки. Во дворе влажно чернела вскопанная грядка, рядом с ней лежал заброшенный мешочек с рассадой. Генерал отозвал Бояна в сторонку и облокотился на свою черную Волгу, которая явно контрастировала с его невзрачным домиком. Изрезанное множеством морщин, его лицо выглядело уставшим и, может, именно поэтому — несгибаемо властным.

— В следующую субботу снова жду вас здесь, ровно в десять ноль-ноль. Приходите один, без товарища Марии. Я познакомлю вас с одним человеком.

— Так точно, товарищ Генерал, — по уставу ответил Боян, потому что это был приказ. Когда они сели в свой Москвич и осторожно покатили вниз, Мария прикурила сигарету, жадно затянулась и передала ему:

— Ну? — испуганно спросила она.

— На этот вопрос я уже сегодня ответил, — отмахнулся Боян, — пожалуйста, дай мне протрезветь.

* * *

Когда они вернулись домой, Мария повела детей в кино, а он достал из холодильника бутылку «Столичной», которую они берегли для гостей. Из покрывшейся инеем бутылки загустевшая от холода водка потекла в рюмку медленно, как постное масло. Не то, чтобы бутылка его неудержимо манила, просто у Бояна было такое чувство, словно он спасся от чего-то неведомого и опасного, словно хоть на миг его оставили в покое, и это следовало отметить. Он нарезал салат из огурцов и помидоров, надел свой любимый спортивный костюм, включил телевизор и добросовестно посмотрел новости. Снова прокрутили коротенький, какой-то стыдливый репортаж из Германии. Берлинская стена в самом деле пала. Впервые Боян наблюдал такую смесь восторга и разрушительной деятельности — в клубах пыли восточные берлинцы крушили бетонные панели и сквозь пробитые дыры врывались в Западный Берлин. Впечатляющее зрелище…

Более полугода в Министерстве внутренних дел ширились смятение и неуверенность, какое-то скользкое, гнетущее ожидание неизвестно чего. Иногда у него возникало чувство, что его коллеги не знают, что им делать, что они работают по инерции, подвластные не столько конкретике текущих дел, сколько железной привычке, приобретенной за долгие годы службы. Еще несколько месяцев тому назад они многословно обсуждали мировые события, некоторые даже рассказывали политические анекдоты, а сейчас все притихли, замкнулись, слова, произнесенные вслух, означали лишь молчание. Все ждали приказа, но какого приказа? Начальство выглядело беспричинно взвинченным, оперативки проходили вяло, на них говорилось одно и то же — змея ухватила себя за хвост, замкнув кольцо смутного страха. В то время Боян осознал, что нет ничего более тревожного и пугающего, чем неизвестность, потому что, столкнувшись с ней, человек не может выработать никакой стратегии. Неизвестность обостряет все чувства, но сковывает разум, не позволяя определить правильную линию поведения. Все в министерстве «притихли», выжидая, когда отшумит буря. Но эта метафорическая буря перерастала в бурю общественную, грозя выйти из-под контроля.

Боян тоже «притих», надежно укрывшись в своей фотолаборатории, затерялся среди скучных снимков, которые они рассылали в районные управления для стендов наглядной агитации. Внутренне он был убежден, что игра в демократию — чье-то ловкое временное развлечение, что скоро все окончится, и в ее крупноячеистую сеть попадет немногочисленная мелкая рыбешка, скорее всего, наивная интеллигенция, но, тем не менее, эта игра кому-то нужна, чтобы свести свои счеты. Этот незамысловатый механизм был еще слишком свеж в памяти и внятен, как в учебнике. В сиянии мнимой свободы сокрыты мрачные цели любого тирана. В демократию играл Хрущев, чтобы захватить и удержать власть, точно такой же механизм был использован и в Болгарии во времена «исторического» Апрельского пленума.

В кафе их министерства один подвыпивший советский коллега назвал Горбачева «балалайкой», но этот государственный муж, с отметиной на лбу, был болезненно честолюбив и суетен, он жаждал исторических перемен, чтобы провести традиционную чистку всех, кто ему мешал. Боян был уверен, что все обстоит именно так. Но вместе с тем подозревал, что, заигравшись, этот государственный муж зашел слишком далеко, недальновидно позволив подмыть берег, на котором стоял. Убаюканный самолюбованием, он расчистил путь тем, кого решил убрать, и, наверное, они вскоре сбросят его с берега в реку.

Боян сделал глоток, ледяная водка обожгла ему внутренности. И вдруг он понял, что поверил в падение Берлинской стены не потому, что своими глазами увидел этот телерепортаж и стал свидетелем его безусловной очевидности, а потому что предельно внимательно выслушал сегодня слова Генерала. Тот напустил туману уклончивыми формулировками и недомолвками, но дал понять, что «демократические» перемены дозволены, более того, что они подготовлены или напрямую спущены «сверху» — вот только это «сверху» казалось ему недостижимо далеким, его очертания терялись где-то за пределами Болгарии.

— Неопровержимый факт, — вслух произнес Боян, — что Берлинская стена рухнула… Бранденбургские ворота уже ничего не разделяют, Чекпойнт Чарли[25] отошел в историю.

Он налил себе еще одну рюмку — его сковало такое напряжение, что и водка не помогала расслабиться. Механизм внезапно грянувшей демократии и свободы был ему понятен, но он все никак не мог понять, что именно хотел от него Генерал. «Я заурядный капитан, обычный фотограф… кому я, черт побери, понадобился? И для чего?» Эта необъяснимая и непосильная значимость, которой обременил его Генерал, сначала в своем кабинете, а потом сегодня на даче, демонстрируя свои вязаные носки, буквально убивала Бояна. Он чувствовал себя глупым и жалким, словно среди ландшафтных красот Железницы действительно наткнулся на медведя и бежал от него сломя голову, в диком страхе. «Еще читая ваше личное дело, я понял: интеллигентный, учился на кинооператора в Москве… и в то же время — честный, скромный, не любит мозолить глаза…», — сказал Генерал. И что это все значит? В памяти всплыли десятки папок, разбросанных на письменном столе Генерала. Они казались доставленными прямо из архива — потертые, пыльные, хаотично нагроможденные друг на друга, тогда они вызвали у него ощущение, что этот кабинет власти скоро опустеет. А если эти папки означали нечто иное, если это были личные дела других, таких же честных, скромных и, самое главное, незаметных наивных простачков, как он? Его снова парализовал страх. «Меня тогда обвинили в участии в заговоре», — доверительно сообщил ему Генерал. А в какой мистериальной пьесе задействовали его самого? «Оказывается, к сожалению, — сказал Генерал с неприкрытым отвращением, — что деньги есть самая прочная форма власти!» Эти слова тоже имели какой-то глубинный всеобъемлющий смысл, может, именно в них был закодирован повышенный интерес к Бояну? Склонившись над зевом очага и жарящимися шашлыками, начальство произнесло их неслучайно.

Боян допил рюмку, пошел на кухню и оприходовал две тарелки фасоли — не от голода, от нервов. Затем дополз до спальни со вчерашним номером «Работническо дело»[26] в руках, рухнул на кровать и со страху заснул. Проснулся от нежного шелеста, Мария раздевалась. В темноте ее плечи сияли мягким светом, соски маленькой груди затвердели от холода, он знал каждый изгиб этого беззащитного тела, его тепло и вкус, как знают вкус хлеба. Поднявшись на локтях, Боян огляделся вокруг.

— Который час? — виновато спросил он.

— Ну? — коротко переспросила она, стараясь не разбудить окончательно своим заиканием.

И потекли его слова — захлебывающийся шепот, словно это рассказывал кто-то другой, не он. Боян постарался четко изложить ей все случившееся, сдерживая свои туманные предчувствия. Он ощутил, как его пальцы впились в пододеяльник, до онемения.

— В-власть, в-власть, — мучительно выдохнула Мария, — но что у тебя общего с властью?

— Я задаю себе тот же вопрос.

— Н-не нравится мне вся эта история, не езди больше в Железницу.

— Это был приказ, — ответил он.

— Придумай какое-нибудь оправдание, Генерал имеет право приказывать тебе только по работе.

— Это и был служебный приказ.

Они долго молчали, глядя в потолок. Мария прильнула к нему, ее рука нежно проползла по его груди, но он не испытал никакого желания — с тех пор как Генерал вызвал его в свой кабинет, он уже не мог быть мужчиной.

* * *

На этот раз Генерал был в форме, красные лампасы и золотые погоны создали полосу отчуждения, между ними выросла ледяная пустота Власти.

— Вы ведь не будете пить кофе, правда? — традиционно спросил он, предложив ему сесть на угловую лавку-лежанку, покрытую тканным шерстяным одеялом. Огонь в очаге не горел, холодный пепел, казалось, усиливал холод, дом издавал характерный деревенский запах непроветриваемого пространства и домашних половиков, кран на кухне капал, и этот назойливый упорный звук сверлил ему мозг.

— Сегодня прекрасная погода… — сказал Боян.

— Это ни к чему, — нелюбезно парировал Генерал, — если хотите, можете курить.

Генерал откинулся на спинку простого деревянного стула, пригладил искрящиеся белизной волосы. Пепельница на столе была полна окурков. Изборожденное морщинами лицо выражало недовольство, мешки под глазами приобрели нездоровый синеватый оттенок, все его естество было охвачено убийственным безразличием, пугавшим Бояна до смерти. Они долго и бессмысленно, но как-то сосредоточенно молчали, им просто не о чем было говорить. На мгновение Бояну даже показалось, что он — незваный гость, что он нагло ворвался в застойную тишину этого дома и что ему пора уходить. Он засмотрелся в окно — ноябрьское солнце придавало воздуху желтизны, вскопанную грядку засадили луком-арпачиком, за калиткой начинала свой извилистый путь тропинка, ведущая к табличке «Осторожно, медведи!» Высоко вдали, над поросшими орешником полянами, уже белел Черный пик. Влажный, непроветренный холод, казалось, впитывался в кости, Боян вздрогнул.

Через полчаса раздался шум мотора подъезжающей машины, вишневый Мерседес с западногерманскими номерами остановился у забора, из него вышел элегантный мужчина лет пятидесяти с кожаным кейсом в руках. Очевидно, он бывал здесь не раз, потому что по-свойски проследовал через двор и без стука вошел в дом.

— Господин генерал, наша встреча — такая радость для меня, — слово «господин» удивило Бояна, незнакомец говорил по-болгарски с акцентом, но абсолютно понятно, — я задержался у наших друзей.

— Вы ведь не будете пить кофе? — строго спросил Генерал.

— О, кофе я уже пил в «Нью-Отани», какое счастье лицезреть вас! Очень приятно, Тони Хури, — он пожал Бояну руку и долго тряс ее.

Тони Хури оказался ливанцем из аристократической христианской семьи. В свое время окончил факультет стоматологии болгарского мединститута, но зубоврачебное дело его не прельщало. «Лучше лезть людям в карманы, чем в открытые рты», — заявил он, смеясь, и вопреки воле отца — «все в нашей стареющей семье мечтали о собственном враче» — занялся торговлей.

— Я продавать все и всегда, — зашелся он хохотом, — но покупать редко и очень осторожно. Трудней всего купить человека, — он пронзительно глянул на Бояна, — но это самый доходный бизнес, дорогой мой господин Тилев.

Слово «бизнес» тоже показалось чужим и неуместным в деревенской убогости этого домика. У Тони Хури были блестящие масляные глаза навыкате — типичные глаза профессионального лжесвидетеля. Его черные волосы блестели, лицо выражало смесь восточной сердечности и притворства, тоненькие усики повторяли черту верхней губы. Он был навязчиво изыскан, закругленный животик придавал ему особое добродушие, видно было, что этот араб богат: костюм из тонкой английской шерсти, на обеих руках — перстни с бриллиантами, каждый из которых дороже, чем бояновский «москвичок». Многословно и насмешливо он поведал о своих троих братьях и четырех сестрах, живших в христианском квартале Бейрута, о парализованном во время войны дяде, который переселился в Иорданию, а потом, словно в доказательство сказанного, расстегнул на груди рубаху и продемонстрировал массивный нательный золотой крест.

— Большая семья, много любви… — прочувствованно вздохнул ливанец.

— Я собрал вас здесь, — все с тем же отсутствующим видом прервал его словоизлияния Генерал, — чтобы вы познакомились. Вы будете работать вместе, товарищ Тилев.

— Так точно, — вытянулся Боян, почувствовав, что страх искривил губы. — Но я не знаю, о чем идет речь.

— Господин Хури вам объяснит.

Тони Хури радостно вздохнул, а потом воодушевленно потянулся к кейсу, открыл его и вытащил конверт с документами. Разложил их перед собой и водрузил на нос очки в черепаховой оправе. Его пальцы ловко затанцевали, забарабанили по папке, заглушив звук капающей воды из протекающего на кухне крана.

— Это наша фирма, — многозначительно произнес он. — Документы и задержали меня у моих дорогих друзей.

Боян взял протянутые ему листки бумаги, это было судебное решение Софийского городского суда о регистрации фирмы «Union tobacco» с иностранным участием. В качестве партнеров по бизнесу указывались ливанский гражданин Тони Хури, а с болгарской стороны — Боян Тилев. Далее следовало подробное описание предмета деятельности, изложенное на разбитой пишущей машинке, и множество квитанций за внесенные платежи и сборы. Над бледной печатью значилось, что уставной капитал фирмы «Union tobacco» — десять тысяч долларов США.

— А вот это — ваша подпись, — Тони Хури перегнулся через столик и ткнул холеным пальцем в конец листа. Бриллиант в перстне рассыпался искрами.

— Подпись моя, — не скрыл изумления Боян, его трясло от холода, — но я ничего не подписывал… Этот документ фальшивый, он незаконный!

— Неслучайно народ говорит: закон, что дышло… — ухмыльнулся ливанец.

— Молчать! — пренебрежительно проронил Генерал, и Боян понял, что по каким-то непонятным, но весомым причинам он властвует и над этим явно преуспевающим ливанцем. — Закон есть, и его следует соблюдать, но существуют и другие, судьбоносные вещи… идеалы, к примеру. Впрочем, — с нажимом произнес он, — если передумаете, то именно сейчас еще можно отказаться.

«Чьи идеалы?» — подумал он в гнетущей тишине. Ему все еще ничего не предложили, он не понимал смысла этого туманного и надменного «Union tobacco». Его последовательный и логичный пиетет к Генералу готов было растаять на глазах, все в голове смешалось. И только позже, в объятиях Марии, он поймет причину своего раболепия и сможет себе ответить, почему он согласился и принял это предложение. Теперь же он не мог рассуждать, лишь заметил, что начальник снова погрузился в свое безразличие, а Тони Хури вдруг стал похож на обманутого человека.

— Вы следите за моей мыслью, товарищ Тилев? — прерван его колебания Генерал.

— Я выполню свой долг, — тихо откликнулся Боян.

— И правильно сделаете, — хмуро ответил Генерал.

— И разбогатеете… — оскалился Тони Хури, — лучше здоровый и богатый, чем бедный и больной, правда?

— Просто я не знаю, что мне нужно делать, — промямлил Боян.

— Да почти ничего, — ливанец исчез, просто растворился в своем мелком хихиканье. — Скоро, очень скоро я куплю две фуры сигарет «Мальборо» и доставлю сюда, по адресу нашей фирмы. На таможне у нас свои люди, славные ребята, растаможим наш товар на «раз-два-три», — он щелкнул пальцами, — а вы будете ждать его в «Нью-Отани». Затем все продадите, вернете мне деньги, которые я вложил, а прибыль, очень внушительная прибыль, вся вам.

Это прозвучало не просто как незаконное деяние, а как откровенно преступное. Боян изумленно глянул на Генерала, тот утвердительно кивнул ему в ответ.

— Но я не разбираюсь в сигаретах и никого не знаю… Кому я их продам? — кран на кухне просто выносил ему мозг, мешая сосредоточиться.

— Сначала их покупать мои друзья ливанцы, — ласково ответил араб. — Потом я познакомлю вас с парнями из Магуры[27]. На Магуре много бандитов, не так ли?

На этот раз Генерал кивнул, опередив его молчаливый вопрос. Его усталость была настолько очевидной, что на секунду у Бояна возникло чувство, что из-за них с Тони Хури он напрасно теряет время.

— Вы сказали, что вся прибыль достанется мне, но фирма у нас общая, так?

— Вся прибыль — единственно и только вам, — сладострастно причмокнул ливанец, словно съел кусок пахлавы.

— А кому я буду передавать деньги?

— Об этом поговорим позже, — отстранение проронил Генерал и поднялся из-за стола. Его погоны холодно сверкнули.

Вороватыми ловкими пальцами Тони Хури тщательно подровнял документы, уложил их в папку, сунул ее в кожаный кейс и вручил ему, как вручают букет цветов.

— Теперь все это ваше, дорогой мой господин Тилев, там внутри все мои телефоны: в Софии и в Бейруте, ваши у меня есть. Я там оставил на всякий случай, — он ловко щелкнул пальцами, — пять тысяч долларов: для вас с супругой, на мелкие расходы.

Они договорились встретиться в следующую среду в кафе отеля «Нью-Отани». Похоже, ливанец настроился так же многословно поведать о своих племянниках, но Генерал просто поднял руку, и тот умолк на полуслове. Когда вишневый Мерседес исчез за поворотом, Генерал разлил грузинский коньяк по крохотным двадцатиграммовым рюмкам и произнес с явным отвращением:

— Вы все сделали правильно, господин Тилев. Прямо в понедельник подайте заявление об уходе. Я предупрежу генерала Ковачева, чтобы он подписал его без проволочек.

Расстались они холодно. Боян его поблагодарил, «но за что?» — с омерзением подумал он. И впервые с тоской выполнил о своей ненавистной военной форме. Чувство было схоже с беспричинными сентиментальными воспоминаниями о детстве.

* * *

Порывистый ноябрьский ветер гнал по дорожкам шелуху от семечек, пустые коробки из-под попкорна. В Зоопарке было грязно, царило запустение, как и во всей Софии. День выдался солнечный, но холодный, вокруг сновала возбужденная ребятня, маялись скукой их родители, большую часть зверья перевели в закрытые павильоны, меньшая тосковала в бетонных клетках под открытым небом. Отупевшие от неподвижной жизни, недокормленные и исхудавшие животные влачили здесь невольничью полуголодную жизнь. В слоновнике еще не включили отопление, красивое огромное помещение отапливалось только гниющим навозом — здесь остро пахло дикими животными и тюрьмой; к радости их маленькой дочери Невены, два бегемота купались в грязном бассейне. Вокруг них порхали воробьи и голуби, садившиеся время от времени на пол, чтобы порыться в клочках сена и в навозе; бесстрашная крыса шмыгнула под копытами носорогов.

Они с Марией уже давно обещали дочери сводить ее в Зоопарк, но пришли сюда, главным образом для того, чтобы спокойно поговорить. Кожаный кейс, подаренный ему красавцем-ливанцем, стоил, наверное, с месячную зарплату Бояна и был словно заколдован. Кроме судебной регистрации их «совместной» фирмы «Union tobacco», там лежали четыре блока сигарет «Мальборо», портативный диктофон, дорогой ноутбук, квитанция за аренду сейфа в «Нью-Отани», квитанция за аренду места на стоянке того же фешенебельного отеля, новенький заграничный паспорт на имя Бояна Тилева с его фотографией, потрясающий комплект ручек «Монблан» — одна из них, с золотым пером, была толще его пальца. На самом дне лежала элегантная мужская ручная сумочка, из которой выскользнула пачка долларов. Купюры были абсолютно новыми, твердыми на ощупь, серо-зеленого цвета, с запахом типографии, обмана и богатства. «А говорят, деньги не пахнут», — подумал, окончательно растерявшись, Боян.

После обеда в воскресенье они с Марией занимались соленьями — засаливали на зиму головки капусты в пластмассовом бидоне. Мария, выронив нож на стол, осела прямо на груду капустных головок, лежавших на полу кухни, и рванула пуговицы на домашнем халате. В ее глазах не было любопытства, взгляд ничего не выражал — ни смущения, ни страха — похоже, ей не хватало воздуха. Задыхаясь, она схватилась за горло, заикание вышло мучительным и частым:

— Т-ты с-сошел с ума!

— Это был приказ, — солгал Боян.

— Н-немедленно в-верни им в-все это…

— Кому?

— Г-генералу и этому б-бездельнику Т-тони Хури.

— Заткнись, ради бога, — взвился Боян, пытаясь выиграть время, — мы ведь живем в панельном доме, наши тонкие стены…

— Я т-тебя умоляю! Я с-сейчас п-переоденусь и п-пойду с т-тобой.

— Куда? — спросил Боян.

— К-куда угодно, — она встала, обняла его — такая хрупкая, такая родная. Вымытое до блеска оконное стекло отразило их объятие.

— З-зачем все это, п-почему именно ты? — шептала ему на ухо Мария.

«Почему я?» — спросил себя и он сам. Необъятность этого вопроса накрыла его, как волной. Там, на даче у Генерала, все произошло так неожиданно и быстро, показалось настолько нелогичным, что он отреагировал подсознательно, на уровне инстинкта. На обратном пути в город, пока он еле тащился по шоссе, Боян попытался осмыслить свое решение, а точнее, найти ему оправдание.

Демобилизовавшись из армии, благодаря связям своего дяди, он уехал учиться в Москву, во ВГИК, изучать мастерство оператора. Но уже во втором семестре понял, что ошибся в выборе профессии, что рассуждать с глубокомысленным видом о кино и делать это самое кино — вещи совершенно разные. Он снял несколько безликих, затянутых учебных короткометражек, вызвавших насмешку однокурсников и смущенные улыбки преподавателей. Но в кругу однокашников Боян был душой компании, научился бренчать на гитаре и хрипеть под Высоцкого, хлестал водку и угощал друзей, покупал дубленки в Болгарии и продавал их в Москве. К нему прилипла кличка «Боян Дубленка». Закрутил любовь с двумя блондинистыми Татьянами, похожими друг на друга, как матрешки, на четверном курсе захороводился с одной кубинкой с умопомрачительной фигурой, словно вырезанной резцом скульптора из черного дерева. В постели она была ненасытна, кусалась и царапалась, и по иронии судьбы тоже звалась Татьяной. Жизнь в Москве у него была пестрой и беззаботной, но за те четыре года Боян осознал свою незначительность, возненавидел слово «бездарность», запах кинопленки стал его угнетать, а от шума мувиолы — аппарата для монтажа звукозаписи — его клонило в сон.

Институт Боян окончил с отличием и с полным омерзением к себе. Вернувшись в Болгарию, он долгое время делал вид, что ищет работу, но не переступил порога Студии документальных фильмов. За два месяца до инсульта и смерти его дядя позвонил генералу Ковачеву, с которым они партизанили в молодости, и пристроил племянника в МВД. Обрекая его на добровольное безличное подчинение, судьба одновременно и наказала его, и поощрила, уготовав ему низкое звание, но солидную зарплату; работу в милиции, но непыльную и далекую от доносов и провокаций. Монотонная служба была неинтересной, но работал Боян в самой консервативной системе, гарантировавшей ему выход на пенсию в чине майора или подполковника. Да, он отказался от своих амбиций и иллюзий, но устроился в жизни. Познакомился с Марией, его тронула ее заикающаяся доверчивость, а когда родилась их первая дочь, он понял, что любит жену.

Когда он принес новенькую военную форму домой и, надев ее, глянул в зеркало, то просто плюнул в свое отражение — ведь отражение не узнает себя в зеркальном образе — и бросил пить. Потекла ровная спокойная жизнь, исполненная уверенности в завтрашнем дне. Но Бояна не покидало тягостное чувство, что он живет не своей жизнью, что в последующие годы с ним уже ничего никогда не произойдет, словно время остановилось, и свою жизнь он уже прожил. Люди вокруг него просто существовали, откладывали что-то «на черный день», но это были мертвые деньги, на них нечего было купить, они хранили их в сберегательной кассе, копя проценты, чтобы в необозримом будущем приобрести квартиру в панельном доме или машину; все были сыты и одеты и именно поэтому не склонны к сопротивлению. Они рассказывали друг другу острые политические анекдоты, но куда важнее для всех было, что в ЦУМе выбросили итальянские сапоги. Отдых на море был гарантирован, но почти невозможно было съездить в соседнюю Грецию. В стране строилось много и масштабно, но непродуктивно. Государство было богато, но распределение — унизительно централизовано. Одаренные и честолюбивые трудяги получали столько же, сколько ленивые неумехи. Неподвижное, какое-то заболоченное время походило на газету «Работническо дело», в которой все события были «исторические», хоть ни на что не влияли. Несколько раз Боян ловил себя на мысли, что испытывает почти истерическую тоску по кино, и не потому, что он сожалел о своем выборе, а потому, что в кино хоть что-то происходило.

Перестройку он воспринял довольно хладнокровно, даже расчетливо, со смешанным чувством. Жизнь в Советском Союзе научила его, что когда там официально о чем-то твердят, то подтекст и подлинный смысл нужно искать в другом. В перестройке он чувствовал угрозу своей стабильности и в то же время жадно читал «Огонек» и «Новый мир», ему хотелось участвовать в чем-то новом, хотелось рискнуть. Это слово укоренилось в его сознании, и он вдруг осознал свое былое стремление, неудовлетворенную жажду, которая и предопределила его решение на даче у Генерала. Боян уже разменял пятый десяток, начал лысеть, а вот рисковать ему в жизни еще не доводилось. «Случайный риск… — подумал тогда Боян, — но ведь случайность — второе имя Бога!»

Наконец, Невене надоели купающиеся бегемоты, и они вышли на улицу. Чистый холодный воздух вскружил ему голову Дочка побежала на детскую площадку кататься с горки, а он, купив в киоске два стаканчика кофе, сел с Марией на скамейку, накрыл ее полой своего плаща и прижал к себе.

— М-мне с-страшно, — тихо сказала она.

— Я себе не принадлежу, — ответил он.

— У тебя прекрасные дети, дом, я, наконец… я тебя никогда не брошу.