Помоги проекту - поделись книгой:
— Я люблю их с пестрой солью[20].
— Она в-все с-сделала как т-ты любишь: п-посыпала и п-пестрой с-солью, и черным п-перцем.
— Греки отменили встречу в пятницу.
— Эт-то хорошо или п-плохо?
— Не знаю. Но меня это тревожит, мне кажется, надо мной нависла какая-то угроза.
— Т-ты просто п-переутомился. Отсюда и тревога. — Мария вздохнула. — У м-меня н-нитки к-кончаются.
— Завтра распоряжусь, чтобы Прямой купил тебе еще.
— Н-на свитер для Иглики мне хватит… она такая худенькая.
Когда Генерал вызвал его к себе на дачу в село Железница (по сути это был обычный сельский домишко, надраенный до блеска, как солдатские сапоги, с железными бочками под водостоками для сбора дождевой воды), вернувшись, он тут же все рассказал Марии, растерянный и испуганный до беспомощности.
— Не соглашайся! — сказала она ему тогда.
— Это приказ! — соврал он.
— Никто не может отдать такой приказ.
— Может, — снова соврал он.
Через месяц Боян поспешно ушел из министерства, сменив тишину своей фотолаборатории на изысканную суету отеля «Нью-Отани», на круглосуточную занятость. Деньги ошеломили его, как весенний град, нарушивший его ленивую жизнь. Сначала он их считал, у него болели пальцы от перелистывания купюр в пачках, их тонкий свистящий шепот его оглушал. Он считал их из страха, он их боялся, боялся ужасающей возможности ошибиться, а пересчитав, спешил положить их в абонированный в «Нью-Отани» сейф, поскорей отделаться, отряхнуться от этой блестящей зелени, как от кошмарного сна. Он потерял сон, страсть к футболу, даже чувство половой принадлежности… но получил взамен старенький БМВ (от одного араба, перекупщика краденых автомашин), потом — Мерседес, продал свою жалкую «двушку» в забытом богом квартале «Люлин»[21] и заплатил восемьдесят девять тысяч долларов за двухуровневую квартиру в двести квадратных метров в аристократическом квартале «Лозенец», с витой лестницей из гостиной на верхний этаж, с четырьмя спальнями и видом на Витошу — просыпающуюся и засыпающую Витошу. Может, именно тогда он и потерял Марию?
Именно в эти месяцы стремительного обогащения ее заикание вдруг усилилось, а он ничего не знал о ее страхах. Возвращаясь, заставал ее уже спящей, но не в их спальне, а в комнате одной из дочерей, крепко обнимающей свое подобие. В комнате витал присущий Марии запах детского мыла. Жена работала лаборанткой в косметической фирме «Арома». И навсегда впитала в себя аромат эссенций, трав и магии. Он заставил ее уйти с работы, покинуть ее собственный мир колб и пробирок, ароматов и дистиллированной утонченности, заставил ее сидеть дома и воспитывать их дочерей. Мария страдала и не простила ему этой щедрости.
— Твои дети… — сказал он ей девять лет тому назад.
— Наши дети… — поправила она его.
И она стала исчезать — то на полдня, то порой часов на десять. Он купил ей мобильный телефон, но Мария его отключала, в те первые годы Боян был в постоянном стрессе и занят до умопомрачения, но тогда ему еще было необходимо поделиться с кем-то, рассказать кому-то о преследовавших его страхах, и тишина, выросшая между ними, его огорчала. С Марией происходило что-то непоправимое, что-то, требовавшее от него времени, чтобы это понять, а у него не было времени, у него в избытке был только снедающий его страх. Он считал деньги, дрожа от исходящей от них абстрактной угрозы, Мария становилась все рассеянней, забывала ключи, имя женщины, которая убирала у них в доме, дни родительских собраний в частном колледже их дочерей. В день, когда Генерал умер от рака легких, получив перед этим еще и инсульт, его речь стала малопонятной и приобрела еще более приказную форму, когда Боян вдруг осознал, что он свободен и испытал всю необъятную тяжесть свободы, он рано вернулся домой, переоделся в белую, скрипуче-накрахмаленную рубашку и спросил Марию:
— Умоляю, скажи… что с тобой?
— Я устала, — ответила она, не заикаясь.
— От чего? — изумленно и сочувственно спросил он.
— Устала ждать… — нервно ответила она.
— И чего же ты так ждешь? — выдавил он из себя улыбку.
— Когда все это закончится… — снова без запинки произнесла жена.
— Наше будущее только начинается, — прервал ее он.
— Это наше прошлое только начинается, — нелогично возразила она. — Ты понимаешь, ты отдаешь себе отчет в том, что все это, все, что нас окружает, нам не принадлежит?
Минувшей зимой он окончательно уверился в том, что у Марии есть любовник. Она бросала деньги на ветер, готова была купить все, что угодно — от столовых приборов до серебряного сервиза на двенадцать персон, лишь бы это было дорого, чрезмерно дорого, непотребно дорого. Это явно не доставляло ей удовольствия, но помогало убивать время или каким-то странным способом позволяло ей чувствовать себя ближе, заботиться о нем.
— Зачем ты это делаешь? — поинтересовался он однажды.
— Чтобы приблизить конец, — ответила она абсолютно серьезно.
— Но ведь я еще в самом начале, — чувство всесилия власти уже подчиняло его ум, как болезнь овладевает телом.
— Я т-тебя л-люблю, — заикаясь, сказала она, но сказала так странно, что лишь усилила его страх по поводу ее любовника, подозрение, что она бросила его, потому что нашла себе другого, — в-все еще л-люблю.
Боян больше не пересчитывал денег, не потел при виде шуршащих пачек, теперь для этого у него были специальные люди. Скользкий гаденький страх отступил, как уступает зима напору весны, но мысль о предательстве Марии его бесила. Он почувствовал себя преданным, что-то в нем было искалечено, и он ожесточился, стал думать о мести. Обратился в детективное агентство, находившееся на Площади журналистов, и нанял одного кретина с сальными космами и бегающими глазками. Через две недели детектив явился к нему в строящийся новый офис, вытащил толстый пакет с фотографиями и голосом заядлого курильщика, злого, но покорного пса, отрапортовал, что жена Бояна ежедневно посещает какое-то сектантское логово, связанное с восточным мистицизмом, а точнее, с буддизмом. В известном смысле, она «это сборище» и финансирует — именно так он выразился. Жена профинансировала приезд в Болгарию какого-то ламы Шри Свани и сняла зал для его «проповедей». Это определение принадлежало тоже детективу. Мария посещала все эти мероприятия, но:
— … к вашей радости, — с неприкрытым сожалением заявил он, — ее никогда не видели с мужчиной.
После каждого сборища она садилась в свою Ауди и сразу возвращалась домой. И только теперь он вспомнил о несметном количестве эзотерической литературы: книги о розенкрейцерах, труды Елены Блаватской, Рудольфа Штайнера, Элифаса Леви, Мариетты Форчен, Карлоса Кастанеды, Далай-ламы и других им подобных, которые жена старательно выстраивала на полках книжного шкафа, как в свое время старательно складывала и выравнивала стопочками на полках в шкафу маечки и носочки их дочерей. Самая сокровенная часть ее материнства, их взаимной любви была отодвинута в сторону, опорочена. Нечто осквернило их дружеское доверие, — но это нечто было ненаказуемо.
— М-мы ведь п-пришли в этот мир н-не из н-настоящего, — сказала ему как-то Мария, — и н-не останемся н-навсегда в н-настоящем. За что т-ты расплачиваешься, т-твоя ужасная карма — это расплата за к-какие грехи?
Его собственная неуверенность, хаос мелькающих дней и ее заикание помешали ему вникнуть в смысл ее слов. У него отняли Марию, но его жажда мести потеряла смысл, она просто испарилась. Потусторонний мир наказать невозможно, даже если он существует. Облегчение, которое он испытал, узнав, что любовника у нее нет, его взбесило, потому что он вдруг понял, что Мария действительно покинула его, ушла без причины и окончательно, навсегда.
— Я устал, — сказал он.
— В-вижу, — ответила она.
— Но нам с тобой сегодня непременно нужно поговорить.
— Я разогрею тебе уху, — сказала Мария.
— Наконец-то поговорить… — он не знал, что сказать.
— Починили нагреватель в бассейне, вода теперь подогревается. — Ее спицы играли с вязанием, они были готовы продолжать свою игру до бесконечности.
— Я и в самом деле больше так не могу.
— Х-хорошо, — ответила она. — Но сначала прими душ. Ты грязный.
Он наполнил ванну и включил джакузи, горячая вода забурлила, густые пузырьки дышали паром, точечные светильники на потолке затуманились. Эта ванная комната по негласной договоренности считалась его личной, Мария сюда никогда не заходила, словно боясь какой-то невидимой грязи. Она не выносила и запаха его одеколона «Фаренгейт», несколько лет тому назад один ливанец подарил ему флакончик, и с тех пор этот запах богатства, недостижимости и власти стал его неотъемлемой частью.
— Ты пахнешь растлением, развратом, — сказала она ему как-то.
— Запах очень стойкий, — заметил он.
— С-словно т-ты б-был с н-несколькими ж-женщинами одновременно, — мучительно заикаясь, уточнила жена.
— Это всего навсего запах моего одеколона.
Примерно в то же время в шкафу их спальни под стопочкой белья он нашел завернутую в черную грацию тетрадь, исписанную ее четким аптекарским почерком. Оказалось, что это робкие попытки стихосложения, нечто вроде хайку. Они показались ему прекрасными, Боян понял, что и это часть ее тайны. В некоторых местах казалось, что Мария писала стихи в состоянии крайнего душевного истощения, что они перекликались с разбросанными на ее постели буддистскими книгами, с ее медитациями и ее добровольным затворничеством, что эти стихи — ключ к неизвестному затерянному дому. Ключ, который уже ничего не открывает и ничего не может защитить. Он до сих пор помнил отдельные строфы.
Или:
Тетрадку он нашел ранним вечером, устроился с ней на террасе, окруженной невысокими кипарисами, и перечитал от корки до корки несколько раз. Сначала — с чувством, что делает нечто недозволенное и постыдное, подглядывая в замочную скважину за обнаженной чужой женщиной, потом — что слышит шепот Марии, что она пытается сказать ему что-то важное, предназначенное ему одному. Ее слова касались его сознания, но их глубинный смысл от него ускользал, он улавливал лишь невысказанный упрек, окутанный смирением и тишиной. Жизнь Бояна протекала шумно, изнурительно, даже дико, ежедневные проблемы раздирали его на части, эта стихотворная тишина и недосказанность вызвали у него раздражение как отклик на ее закодированное презрение. Все стихотворения были предельно кратки. Как молитва. Как покаяние. Он подумал тогда, что причина — в ее заикании, в ее обаятельном (для него) дефекте речи, который у других вызывал лишь чувство неловкости, что именно заикание обусловило эту ее лаконичность. День вокруг него красиво угасал, звонки трамваев, доносившиеся с бульвара «Черный пик» звучали как-то празднично, его нежность и нежелание смириться с отчуждением жены росли… Бояна поразило последнее хайку, которое Мария написала трижды, ничего в нем не изменив.
На следующий же день Боян позвонил одному известному поэту, полуклассику-полудиссиденту и при всей своей занятости договорился о встрече у него дома. Поэт встретил его в костюме, даже галстук-бабочку нацепил — и стал похож не препарированную птицу. Боян вытащил ксерокопию тетрадки и положил ее на журнальный столик. Столик шатался.
— Это стихи моей жены, — сказал он. — Хочу их издать. Знаю, что сейчас это можно сделать за деньги. И я готов заплатить. Много.
Лицо полуклассика просветлело, его пожелтевшие от табака пальцы жадно цапнули рукопись. Этот человек выжил при скудоумии тоталитаризма, но оказался беспомощен перед постоянным недоеданием. Он был явно истощен, в потертой одежде, и даже сейчас выглядел голодным. Боян сразу же понял, что хайку Марии его не особо волнуют — свое безразличие полуклассик залил потоком дифирамбов и неуемного восторга. Все это создавало впечатление нечистоплотности, казалось, даже появился гадостный тошнотворный запашок. «Дух сопротивляется насилию, — мелькнула у Бояна мстительная мысль, — но перед унижением нищеты он бессилен».
— Госпожа Тилева — прирожденный поэт! — восторгался он. — Вы только послушайте, как она это сказала:
Он сглотнул и мечтательно умолк, глядя в угол комнаты поверх книжного шкафа, где не было ничего, кроме пыльной паутины. И пообещал, что сборник стихов будет богато иллюстрирован (перечислив имена своих друзей-художников), что он, разумеется, выйдет в твердой обложке, к тому же они сделают ей экслибрис, чтобы госпожа Тилева могла ставить его на свои личные экземпляры или добавлять к автографам. В то время Боян еще смущался при виде чужого унижения. Он достал портмоне и отсчитал для начала две тысячи долларов, оставив их на столике. Из него случайно выскользнула фотография Марии на созопольском пляже: обняв дочерей, она улыбалась в объектив мимолетной и, вместе с тем, какой-то заикающейся, смущенной улыбкой…
Для презентации книги Боян снял фойе театра «Слеза и смех», пригласил всю интеллектуальную элиту, несколько политиков (тогда он был знаком лично лишь с несколькими из них), человек пятьдесят бизнесменов с женами. Для коктейля были приготовлены дорогие напитки и деликатесы, которых хватило бы на целую роту солдат. Книга и в самом деле получилась прекрасной: на изысканной кремовой бумаге, с обилием полуабстрактных рисунков, обложка стилизована под грубую льняную ткань — воплощение сдержанного достоинства. Протягивая ее Марии, он подумал, что держит в руках ее душу. Она вяло взяла книгу, скользнула взглядом по ее названию «Короткое небо», предложенному поэтом-диссидентом, и с интересом перелистала начальные страницы. Ресницы жены удивленно затрепетали, словно заикаясь, и в тот долгий миг ожидания Боян почувствовал, как что-то между ними безвозвратно оборвалось, словно кто-то выронил хрупкий сосуд их жизни, и тот вдребезги разлетелся у их ног.
— Ты меня обобрал… к-кто, кто тебе позволил? — ее слезы его обожгли.
— Я хотел доставить тебе радость.
— Зачем ты так со мной, тебе мало других обобранных?
— Прекрасные стихи, они меня тронули.
— Единственное, что мне принадлежало… — Марию трясло, неудержимо, как в лихорадке. Ее пальцы, судорожно вцепившиеся в книгу, разодрали ее надвое, и это мучительное усилие его поразило, Бояну показалось, что она разрывает саму себя.
На презентацию она не пришла.
Выйдя из ванной, Боян почувствовал, что упругие массажные струи в джакузи не смогли смыть с него усталость. Это его разозлило. Он торопливо натянул на себя шелковый халат и босиком спустился в гостиную. Мария по-прежнему вязала, судорожные хаотические движения ее рук выдавали неуверенность и скорбь, словно подчеркивая неподвижность всей фигуры. Челка на лбу растрепалась, лицо приобрело восковую бледность, как у святой великомученицы. Мария почувствовала его приближение, но не подняла голову от вязания, вцепившись в вязальные спицы, она держалась за них, как утопающий за соломинку.
— П-прекрасный, — сказала Мария, — п-по-получится с-свитерок.
Он вновь почувствовал, что она пытается отложить этот разговор, уйти от него, само слово «свитерок», какое-то ускользающее и провинциальное, мучительно заикающееся и оплетаемое спицами, должно было защитить ее, затянуть пряжей пустоту, разверзшуюся между ними. «Это она виновата, — мстительно подумал Боян, — молчала десять лет. Десять лет я боролся даже не за ее благосклонность, а за каждое ее слово!» Ее мнимая беспомощность отталкивала его, он почувствовал, что внутренне окаменел — в последнее время чужая слабость вызывала в нем злость и ожесточение. «Прошу тебя, умоляю, — сказала ему Магдалина, — будь к ней очень внимателен. Она… она самая достойная из нас».
— Я живу с другой женщиной, — сказал он, сел на кожаный диван и закурил сигару.
Мария вздрогнула, поправила челку, раскашлялась от едкого сигарного дыма. Она сама давно уже не курила, не пила, не спала с мужчинами, отказалась от всего, только медитировала, закуклившись в своем невозможном мирке, призванном увести ее в бездонную пустоту просветления. Боян не поленился сходить как-то на один из знаменитых сеансов ламы Шри Свани в пахнущем паркетной мастикой салоне. Этот посвященный в таинства швед или норвежец напоминал коротко подстриженного, сдержанного, но маниакально преданного своей идее великовозрастного хиппаря. Он вещал, подобно пророку, объясняя духовное самосовершенствование как отказ от всего: от любой привязанности, иллюзии и сопричастности. Словами и своим личным обаянием он стремился разрушить жизнь этих увлеченных его идеями неофитов во имя химеры, веры в пустоту, которая (подумал тогда Боян) есть ни что иное, как та же привязанность, очередная иллюзия, крайняя степень самоотречения. Страсть к чему-то иному, эфемерному, но точно такому же мнимому и обременительному, как наши самые незамысловатые чувственные влечения. «Отказ от всего человеческого и приобщение к непознаваемому — очередная ловушка, мертвая хватка капкана, предполагающая самую ненадежную свободу и добровольное подчинение», — сказал он себе тогда.
На сцене лама Шри Свани, сидя в луче прожектора, ел черешню. Пока мужчина в тени за его спиной переводил, лама оприходовал две тарелки. Голоден ли он был или этим актом насыщения плоти хотел продемонстрировать свою обыденность, близость с впавшими в транс послушниками? Боян не испытывал голода, но поглощение черешни и выплевывание косточек его отвлекали. Он затерялся в толпе, подобрался поближе к сцене и увидел в третьем ряду Марию. Ее преклонение граничило с нелепостью и инфантильностью. «Она ловит каждое его слово, — мелькнула у него бессвязная мысль. — А, может, Мария искупает мои грехи?»
Молчание, повисшее между ними, казалось ему таким же непробиваемым и инфантильным. Ему захотелось черешни. Он хотел повторить: «Я живу с другой женщиной», но она его опередила:
— С-сколько ей лет?
— Двадцать шесть, — с облегчением ответил он: Мария все же заговорила.
— Я ее з-знаю?
— Это Магдалина… моя секретарша.
— М-магдалина, кажется, девушка умная и порядочная, — как-то задумчиво произнесла его жена, — ты ее не заслуживаешь.
— Я не заслуживаю никого и ничего.
— Она т-тобой восхищается, да?
— Она меня любит.
— А т-ты ее?
— Не знаю, — честно ответил Боян. — Я ее желаю, давно уже я так не желал женщину.
— П-потому что я тебя бросила?
— Ты действительно меня бросила.
— П-причем, не только в постели… ты ведь хотел сказать именно это, да?
— Каждому нормальному человеку нужно с кем-то делиться наболевшим.
— С н-ней это п-просто, она не заикается.
— Она не заикается.
— И ей н-нравится все, что ты делаешь?
— Я не делаю ничего плохого. Мне тоже нелегко, может, это прозвучит высокопарно, но порой мне труднее, чем тем, кто роется в мусоре.
— Б-бедняжка…
— Не нужно ее жалеть.
— Я ж-жалею тебя… Р-раз ей всего д-двадцать шесть, она еще выкарабкается. А вот ты, это уже не ты.
— Знаю, я сволочь, потому что привык во всем идти до конца.
Поделиться книгой: