Помоги проекту - поделись книгой:
— Господи, прости ее, она сама не ведает, что несет! Простите, но вы… у меня просто нет слов! Ведь это вы изменяете мужу с парнем из магазина, это все знают! Во всяком случае, я могу под этим подписаться! Вот именно, подписаться! И подпишусь!
— Вылазь из интернета, потому что госпожа Икономова должна позвонить нужному человеку… и не выматывай мне нервы! Рискуешь…
Сейчас одна из массивных железных дверей оглушительно захлопнется, а за ней — другая, еще более устрашающе и непробиваемо бронированная. Наших соседей слева и справа обворовывали дважды, а нас — всего раз. Унесли мамино обручальное кольцо и авторучку «Монблан» с золотым пером, которую я хотел продать, чтобы оплатить счета за отопление и (теперь я это понял) последнюю теплоту Вероники. По всей Софии окна до третьего этажа забраны решетками, во всем мире нет более зарешеченного и более похожего на тюрьму города. Мы живем в узилище вожделенной свободы, наши двери — уже не открываются для общения, став для него преградой; стальные, окрашенные суриком двери — путь не к сердцам, а к страху, они предназначены для того, чтобы запирать. Черт побери, как же мы, тогда молодые писатели, восторгались отчуждением, усматривали его в лживости и развращенности «развитого» социализма, глодали эту кость, чтобы обожраться ею в конечном итоге. Сегодня все разрешено и, в первую очередь, несчастье. Это называют переходным периодом — но куда ведет этот переход?
— Ты меня поняла? Мать твою и в звезды, и в созвездия, и в черные дыры…
— Попрошу меня больше не беспокоить, я вам больше не открою… ни за что на свете не открою дверь. Вы не Рыба, вы чудовище! Ихтиозавр… вот именно, ихтиозавр! — Кажется, она расплакалась. Но и соседка справа тоже всхлипнула, пытаясь унять беззвучное истеричное рыдание.
«Люди массово сходят с ума, — огорченно подумал я, — а наша свобода так наивна, потому что они просто не понимают, что
Полная луна устроилась у меня на коленях, осветив полинявшие трусы; слова бежали от меня как прокаженные. Раньше слова затопляли меня, врывались в мое сознание, как стаи рыб, я не успевал ловить их — они пьянили, затягивали в обреченность прекрасного, у меня возникало чувство, что мне их диктует некий Блаженный или Отшельник, что, переполненный ими, умением выразить себя в них, я начну ими захлебываться, начну заикаться. Слова внушали мне гордость за себя самого, за то, что я борюсь — пусть не побеждая, но своим сопротивлением участвуя… А теперь меня охватил страх. Страх придавливает нас, гнет к земле, делает бессловесными. Тот страх двенадцатилетней давности был другим, более прямым, более легким, сопротивление создавало ореол, потому что у всех была уверенность в завтрашнем дне: возможность оплатить свет и отопление в доме, отдых на море и кусок мяса на сковородке. Да, в магазинах не было черной икры, но на столах у каждого была попара[7] на завтрак и мясо на обед. Я иногда думаю, что тогда была виновата Система, а сейчас, похоже, виноваты мы все. Если все испытывают чувство вины, то виновных нет… Именно так мы позволили себя ограбить!
Настойчиво звякнул входной звонок. Так взорвать ночной покой могла только Катарина — младшую дочь мы назвали этим головокружительным, не типичным для нашей семьи и страны именем. Именно Катарина, а не Екатерина. Я тут же представил себе ее — растрепанную, близорукую и именно поэтому — всевидящую (мы всё не можем собрать деньги на операцию, чтобы укротить ее диоптрии), с размытыми тенями под глазами, превращающими ее лицо в негатив, в полное отрицание. Она не пошла на похороны бабушки, предполагаю, потому что действительно любила ее. Я заранее знал, что так будет, поэтому, наверное, и подкрепил свою силу воли в баре у Иванны. Вероника — наивный человек, утром я хватил и водки, не только пива — в этом своем официальном зимне-летнем костюме, пропахший дезодорантом, который одна мужеподобная феминистка подарила моей женственной супруге. Я не хотел, не мог вынести разговора с Катариной, поэтому и уставился в компьютерное скудоумие.
Если и есть что-то, что никогда меня не разочаровывало, так это Созополь, лето в умопомрачительном Созополе. Одни восторгаются Парижем, другие предпочитают Рим или Венецию, а я обожаю Созополь — свободу его моря и воздуха, которая никогда не переходит в демократию. Тайна моей жизни глубоко встроена в этот город, и, что куда важней, он весь — ожидание. Глумясь над собой, я огромными буквами во весь экран компьютера написал:
Он проснулся весь в поту и увидел в распахнутом окне раскаленные звезды над Витошей. Перевернулся на шуршащих простынях, но снова уснуть не смог. Ему снился Созополь, его древнее сердце — Старый город. Снились узкие улочки, в тени нависших над ними веранд, осевшие от времени деревянные дома с побелевшей на солнце древесиной, впитавшей в себя соль морского ветра. Он явственно ощущал головокружительный аромат водорослей и варенья из инжира, запах вечности, тонкое благоухание плотского продолжения, извергнутой спермы, размножения. И вспоминал Старый город — окруженный со всех сторон синевой моря, разрушающего и возрождающего его, а в дымке тумана — соседний остров с маяком.
Там, в те лета, сегодня казавшиеся ему невозвратимо далекими, выросли обе его дочери, там, казалось, осталась и Мария — женщина, которую он всегда любил, — ее смеющиеся, «говорящие» глаза, взлохмаченная челка, ее очаровательное заикание, придававшее каждому произнесенному ею слову особый смысл, движения ее тела, когда они любили друг друга, — они выражали скорее стеснительность или испуг, нежели страсть. Голова его гудела, все тело пульсировало напряженной болью, просочившейся в кровь обреченностью, которую никакое лекарство не могло устранить. Он потянулся к тумбочке и нащупал ополовиненную бутылку Chivas Regal — последний десяток лет он не пил другого виски. Датчик охранной системы уловил его движение и мигнул зловещим красно-прозрачным глазом.
Система охранной сигнализации его дома в живописном пригороде «Бояна» обошлась в двадцать тысяч долларов, на всех углах массивной каменной ограды красовались камеры слежения, все записывалось в компьютер, установленный в сторожке охранника, и транслировалось на монитор в длинной задней комнате, где его телохранители резались в белот[8]. Это были коротко стриженные мускулистые парни, одуревшие от скуки и безделья, мечтавшие о чем-то эдаком… Он платил им за готовность решить силой любую проблему, за умение припугнуть, а порой — и избить, за простой, но редкий талант: преданность, преданность лично ему. И вот теперь ему приходилось смириться с истиной, что человек, одаренный только преданностью, предает легче и быстрее всех остальных, потому что не обладает никаким другим достоинством, кроме своей преданности, которую с тем же успехом может предложить и продать следующему хозяину. Точно так же дело обстояло в политике, в бизнесе, в дружбе и в любви. Он давно все это знал, но и представить себе не мог, что испытает это на себе. Надеялся, что, будучи всегда начеку, способен предвидеть и предотвратить любую угрозу, что видит все за пределами зрения и чувствует край пропасти, ту незримую границу, за которой нет ничего, кроме небытия.
Первой сбежала сучка Магдалина — собрала свои цацки и тряпки, для которых ей понадобился целый грузовик, валютные сбережения она, наверное, заранее предусмотрительно припрятала у какой-нибудь подруги. Были времена, когда Боян денег не считал, когда он презирал деньги, водившиеся у него в изобилии, и с удовольствием швырял их на ветер. С собой Магдалина унесла опьяняющий аромат дорогих духов, предательство и красоту дикого животного. Там, в ее межножье, жила дикая кошка, отливающая черным блеском, притворявшаяся дремлющей, но готовая и дать себя приласкать, и разорвать на части.
Магдалина была женой Корявого, самого тупого и поэтому самого верного его телохранителя. Он весил килограммов сто тридцать — уродливое озверевшее чудовище, кипящее агрессией, как забродившее вино. Движения его были неловки, низкий лоб говорил о лености и склонности к насилию. Ему было запрещено открывать рот, потому что речь у Корявого была подстать его прозвищу, на груди красовалось несколько золотых цепей, мочки ушей казались бесформенными, а мышиные глазки скрывались за черными стеклами очков — «так мир кажется мне черным, шеф, сам понимаешь — такой я тебе нужнее». Совершенная машина преданности, Корявый не просто был готов умереть за него, он жаждал это сделать, принести эту никому не нужную жертву, но был способен на нее, только если его шеф был реально крутым воротилой, если от него разило властью и большими деньгами. Я гораздо позже узнал, как Корявому удалось заполучить эту сучку, подозрительно умную и образованную, с манящей улыбкой и точеной фигуркой. Когда Боян увидел ее впервые в баре отеля «Шератон», он настолько оторопел, что выронил из рук стакан; хрусталь разлетелся вдребезги на мраморном полу, официанты забегали, а он опустился на стул, чтобы оторвать взгляд от этого невыносимо порочного притягивающего великолепия, от этих глаз, вобравших в себя всю темноту ночи.
«Оно сейчас без работы, шеф, — сконфуженно промямлил Корявый, — нужно ему что-нибудь подыскать, нам ведь нашего малого ставить на ноги…»
Он говорил о Магдалине в среднем роде, а она, в этот застывший бесконечный миг ее превосходства, казалась воплощением совершенной женщины, о которой любой мужчина мог лишь мечтать.
«У них ребенок? — мелькнула у него недоуменная мысль, — она родила от него ребенка?»
«Я окончила факультет английской филологии, господин Тилев, — голос ее, с легкой хрипотцой, словно она собиралась рассмеяться, тоже бил наповал. — Очень приятно… Магдалина».
Теперь он отдавал себе отчет, что кроме красоты, сгущающей вокруг себя воздух, его так остро и болезненно привлекла в ней именно ее порочность, сверкнувшие черные глаза, смертоносный проблеск измены, с которой он постепенно свыкся, поверив, что сумеет это использовать и подчинять себе. Позже, когда официант торопливо принес ему новую порцию Chivas Regal, а перед ней бармен поставил самый экзотичный и дорогой коктейль, когда в ресторане «Шератон» он, пытаясь поразить ее воображение, уставил стол разносолами и «дарами моря» (одна актриса когда-то сказала ему, что у них привкус его спермы), он понял, что окончательно его сразило ее имя. «Почему именно Магдалина? — подумал он, ловя обрывки собственных мыслей. — Кто, как, по какому наитию заклеймил ее именем библейской блудницы, ставшей впоследствии символом распятой непорочности? Вот только раскаявшуюся проститутку, последовавшую за Христом до места его мученической смерти, звали Мария Магдалина…» Тогда в его сознание впервые навязчиво ворвалось сдвоенное: Мария-Магдалина, имена его супруги и этой предчувствованной им женщины, заполнив его вечной, неиссякаемой нежностью.
Боян раскашлялся. Отбросив влажную простыню, он сделал глоток из горлышка, неразбавленный виски взорвался в желудке, словно осел лягнул его копытом в солнечное сплетение, но сознание прояснилось, пот на теле высох. Присосавшись к бутылке, он тянул виски до тех пор, пока не почувствовал, что еще один глоток вывернет его наизнанку.
Магдалина получила назначение — секретаршей в его трехэтажный офис, на двери которого медными буквами наискосок красовалась надпись: «Булфис». Туманное, ничего не значащее, но витиеватое сокращение, придуманное Генералом во время чаепития, когда тот, сидя в шерстяных носках на своей пасторальной даче, прихлебывал чай из тимьяна. Жалованья ей Боян положил пятьсот долларов — за полное ничегонеделанье. Другие две его секретарши — некрасивые и трудолюбивые, по уши загруженные делами, — получали по двести пятьдесят. Они не только досконально знали свое дело, но разбуди их среди ночи, тут же отбарабанили бы расписание авиарейсов в Вену или Гамбург, курс доллара месячной давности, мобильный телефон премьер-министра, министра юстиции или одного из депутатов, с которыми он когда-то ужинал. Он платил ей, не набиваясь на близость, и о том, что она носит не колготки, а черные чулки с подвязками, узнал случайно, подсмотрев эту интимную подробность, которую Магдалина умело скрывала, на втором месяце их сотрудничества. Он брал ее с собой в заграничные поездки, Корявый нес за ними чемоданы в аэропорту, сверкая татуировками и золотыми цепями, готовый, не задумываясь, пожертвовать собой не за нее, а за него — «шеф, ты там за ним приглядывай, оно ж совсем неприспособленное и безбашенное к тому же…»
Магдалина совершенно измучила — нет, обезличила его. Общительная до дерзости, слишком умная для своих двадцати шести лет, она не позволила ему к себе прикоснуться даже после загула в парижской Crazy Horse, даже на пляже в Сан-Тропе, даже просто коснуться губами ее затылка на выходе из Британского музея. Он делал ей дорогие подарки, которые она упорно отвергала. Доведенный до белого каления, вернувшись из совместной командировки в Италию, он не выдержал и пожаловался Корявому. «Оно никому в руки не дается, шеф, но я его окорочу, ты потерпи чуток…» На следующий день она переступила порог его кабинета с багровым синяком под глазом, словно сам Господь поставил на ней свою печать, и с дерзкой покорностью произнесла:
«Благодарю вас за браслет с сапфирами, господин Тилев. Он действительно прекрасен».
Несмотря на то, что единственной ее работой было ему улыбаться, он вскоре почувствовал, что Магдалина как-то незаметно взяла на себя обязанности других секретарш, что, в сущности, это она организовывала его встречи и регулировала его бизнес, давала ему бесценные советы и — что самое важное — нюхом чуяла в людях малейший намек на порочность и, по ее собственным словам, их алчность. У Магдалины было безотказное чутье на любого человека, она разгадывала его, как элементарные шахматные ходы. Более того — она обладала даром пророчества, ее предсказания всегда сбывались, она всегда своевременно убирала ту пешку, которая могла выйти в ферзи. Постепенно он стал зарабатывать на ней больше, чем тратил на подарки; ее английский был безупречен, а его наивные западные партнеры стали все чаще наезжать в Болгарию — для того только, чтобы хоть на несколько часов встретиться с Магдалиной. Без видимой причины русский еврей Миша Белый послал ей маленький Форд, который она с рассеянной улыбкой ему вернула вместе с запасными ключами.
Когда после года упорных ухаживаний он понял, что не может ее купить, что его мужской жар только мешает ей думать о его сделках, он почувствовал, что у него остается лишь последняя возможность: взять ее силой. Этому его научило ремесло, ловкость и всесилие денег: в отсутствие иного выхода цинизм — самый убедительный аргумент. Они с Марией уже почти не жили вместе, жена отдалилась, не в силах вынести его новоприобретенных замашек хозяина жизни, презирала богатство, бассейн и сауну в их Боянской резиденции, а его ненавидела с покорностью слабого. С дочками они почти не пересекались из-за его бесконечных вечеринок и их молодежных тусовок; их кудрявый пудель — самая любвеобильная часть того, застывшего на созопольских пляжах, времени — умер от старости. Именно тогда, находясь в зените своего блеска и тем самым утратив чувство реальности от ее безразличия, он, пятидесятидвухлетний Боян Тилев, съехал с катушек. Стареющий, избалованный, не привыкший к отказам, он вдруг понял, что взорвется, если не получит эту невозможную Магдалину. Боян угощал ее «Орбитам» без сахара и заглядывал под юбку, пока она невозмутимо излагала ему стратегический план очередной сделки.
Он помнил тот чернильный вечер, когда они сидели в одном из роскошных ресторанов в «Драгалевцах»[9]; Магдалина с аппетитом ужинала, а он, до последней степени взвинченный ее неуступчивостью, поклевывал соленые миндальные орешки, закусывая ими уже четвертую стограммовую порцию виски. Вместе с повышением алкогольного градуса в крови, в нем крепло убеждение, нет, скорее наглость, внушающая ему, что если он не сделает этого сегодня, то ему придется ее убить. Уничтожить физически. За соседним столиком Корявый, весь в черном, как гробовщик, лишенный нюансов чувств и способный испытывать лишь преданность, в одиночестве доедал вторую огромную порцию жареного на решетке мяса. Терпкий аромат трав смешивался с запахом раннего сенокоса. С темно-фиолетовой в эту пору Витоши опускалась прохлада, рядом неустанно журчала речушка, и он знал, что ее воды все еще хранят снежный привкус. Официанты в смокингах торчали у него за спиной в ожидании новых заказов — ресторан был при гостинице, в которой можно было снять апартаменты на ночь.
— Магги, — впервые обратился он к ней таким образом и, потянувшись, погладил по руке, ее полупрозрачная кожа имела цвет слоновой кости, — останься со мной этой ночью.
Она не отдернула руку, но внутренне отстранилась, закрылась в себе, отгородилась чернотой своих непроницаемых глаз, действительно став похожей на статуэтку из слоновой кости. Она не сказала: «За кого вы меня принимаете, господин Тилев?», даже не обдала его презрением, просто проглотила и эту его выходку, но что самое ужасное — она его не боялась. Просто окатила его холодом, приводя в чувство, продлевая сотрясающее его нетерпение или стараясь разжечь до безрассудства его желание.
— Вы слишком много выпили, господин Тилев.
— Почему ты не называешь меня по имени? Я Боян.
— Потому что для меня — вы господин Тилев… всяк сверчок знай свой шесток. — Она замолчала, резко опустив веки.
— А если он общий, этот шесток? — он невольно сжал пальцы, причинив ей боль, и Магдалина деликатно высвободила свою руку. На ее вилке был наколот кусочек хвоста лангуста. Магдалина тихо вздохнула, словно он выбросил ее на перекладину трапеции и ей приходилось балансировать, удерживая равновесие. «Не верю!» — подумал он, помня, что она обладала кошачьей интуицией. «Я сделаю это, — мелькнуло у него в мозгу, — бог свидетель, я это сделаю, а потом вышвырну ее на улицу, на панель у Центральной бани, пусть ее трахают цыгане!» Боян допил виски, его трясло. Администратор тут же поставил перед ним новую порцию Chivas Regal, сменил в ведерке лед — тертый калач, отличный психолог, честно отрабатывающий свои чаевые.
— Что-нибудь на десерт, мадам? Я к вашим услугам.
— Кофе, пожалуйста, и счет. Господин Тилев страшно устал.
— Я хотел сказать, не просто общий, а наш с тобой…
— Я вас не понимаю. Вы меня восхищаете, мое уважение растет с каждым днем, сегодня на переговорах вы продемонстрировали необыкновенный такт. Вы просто уложили наповал этих простофиль своей интеллигентностью и самообладанием, я просто не понимаю…
— Ты упомянула шесток.
— Нет, — твердо, но без оттенка злорадства отрезала она. — Не стоит заказывать апартаменты. Меня ждут сын и… — она кивнула в сторону Корявого.
— Почему его окрестили Корявым? — кивнул он в сторону урода за соседним столиком, мечтательно жующего свой кус мяса.
Она мило, но упрямо промолчала.
— Я плачу тебе за то, чтобы получать ответы, так ведь?
— У него это самое место… корявое, господин Тилев, — опустив глаза, она беспомощно покраснела, вспыхнула до самых корней волос.
— Что значит — корявое? Он у него кривой или огромный?.. Ответь, дорогая, мне это важно!
Магдалина выдохнула струйку сигаретного дыма в сторону горящей свечи. В ней испарилась последняя капля жалости к нему, она демонстративно поправила подвязку на бедре и холодно уточнила:
— Его член невообразимо кривой и ужасающе огромный, господин Тилев.
Он заплатил по счету, не дожидаясь, пока ей принесут кофе, и помог ей надеть жакетик от Версаче, который вчера ей подарил. Короткая юбка от костюма, безрассудно короткая для работы в столь благопристойной фирме, как его… Но там, где кончалась юбка, мелькало красное кружево ее подвязок. Корявый вскочил со своего места, отшвырнув в сторону сам столик и свой недоеденный ужин, в готовности тут же пожертвовать ради Бояна своей жизнью, в ожидании счастливого шанса умереть у него на глазах с выпущенными кишками. Отвратительный в своей несдержанности, он смешно засеменил у них за спиной, не дав ему рассмотреть поясные поклоны администратора.
— Не делайте этого, господин Тилев, — проронила Магдалина в приступе самоотверженности. Она предчувствовала его жестокость, разгадала ее, а ведь он так долго и тщательно все обдумывал — решил, что насиловать ее будет и он, и ее муж на поляне у подножия Витоши. Это было бы прекрасным утешением его уязвленной мужской гордости, компенсацией времени, потерянного на концерты в зале «Болгария» и перечитывание ради нее «Преступления и наказания». Но она опередила его, предвидев все заранее, и это лишило его наслаждения, унизило в собственных глазах, отняло у него возможность почувствовать свое превосходство. Прекрасная, она шла перед ним прямо к своему поруганию, надломленная, но верящая в нечто, чего он не мог понять, возвышенная — как Иисус на пути к Голгофе. Боян лихорадочно размышлял. «Должен же быть выход… А если я заставлю его задушить жену у меня на глазах, он это сделает?»
— И куда же мы отправимся втроем, — тихо поинтересовалась Магдалина, — на окружное шоссе или прямо к нам домой? Чтоб на глазах у сына, господин Тилев?
«Окружное шоссе, — осенило его, — все гениальное просто! Конечно, окружное шоссе!..»
— Отойди-ка на минутку, Корявый, — похлопал он телохранителя по плечу будто врезал ладонью по каменной стене. — Нам с Магдалиной нужно обсудить кое-что важное.
— Без проблем, шеф, — ухмыльнулся тот, показав желтые неровные зубы, — оно у меня с характером, так что, если будет кочевряжиться, врежь ему от души, чтоб пришло в себя.
— Корявый, Пеппи нас дома заждался, — тревожно откликнулась Магдалина, но не для того, чтобы отдалить события, по поводу которых у нее возникли дурные предчувствия, а чтобы обыграть слова «господина Тилева» и понять, что же он задумал.
— Я буду ждать вас на вашей вилле, шеф. — Корявый многозначительно ему подмигнул и протянул ключи от черного БМВ. Она попыталась сесть впереди, рядом с Бояном, но он молча кивнул ей на заднее сидение. Какой-то суеверный, неведомый ему раньше восторг ширился у него в груди, разжигая и науськивая жестокость.
— Ты сказала, что сегодня я поразил этих засранцев своей сдержанностью…
— Да, — ответила она, и на какое-то мгновение ему показалось, что Магдалина снова все знает, что это она ведет его за собой по разбитым улочкам «Драгалевцев» к окружному шоссе, в ад их общей судьбы.
Он медленно вел машину, настолько медленно, что его БМВ двигался рывками. Они проехали стеклянную с желтой подсветкой витрину магазина ковров и ковровых покрытий, автозаправку Шелл, ультрасовременные склады, совсем недавно выросшие вдоль шоссе у подножия гор. Лето дышало, в зелени сорняков взахлеб стрекотали одуревшие сверчки — все вокруг было таким простым и настоящим, что он себя пожалел. Наконец, напротив Боянской резиденции, он увидел ее, цыганку в коротких черных шортиках, распахнувшую розовую тунику на груди и обнажившую налитую грудь в попытке его остановить. Он ударил по тормозам, почувствовав, что Магдалина замерла от ужаса. Цыганка подошла легкой походкой — она казалась горячей и расточительно щедрой, как весь цыганский табор вместе взятый. Открыв дверцу, заглянула внутрь и, увидев в салоне женщину, отпрянула как ошпаренная.
— Сколько берешь за минет? — грубо проронил он.
— Десять, — спохватилась она, вспомнив, что остановила мажора за рулем навороченной «бэшки», — а за пятьдесят я тебя два раза ублажу.
— Садись.
— Но эта… если она будет драться, я, это самое…
— Садись, кому сказано.
Он позволил ей расстегнуть ему брюки, вытащить его дружка на волю, разорвать зубами обертку тонкого презерватива, зачехлить его инструмент и соблазнить его своими огромными негритянскими губами.
— Сними это, — скомандовал он, потому что резинка прикрыла бы его, уменьшила бы боль Магдалины, — и медленно. Медленно!
Ее цыганская многоопытность его не интересовала. Боян вглядывался в лицо Магдалины через зеркало заднего вида, услышал ее паническое «Ох!», ее выплеснувшееся отвращение, но в то же время, и признание его изобретательности, готовности унизить ее, прежде унизив себя.
«А если это общий шесток…», — сказал он ей тогда в ресторане. И зазвучали сверчки.
Магдалина плакала — уже давно, и не из-за происходящего, а из-за всего сразу: оплеух Корявого, из-за его издевательского предложения приютить ее в Софии (она ведь была родом из маленького провинциального городка и без этого живодера, вероятно, так и осталась бы там), из-за своей любви к английской литературе и насилия над собой, из-за ужаса, что их сын Пеппи может вырасти похожим на своего отца, если Корявый действительно был его отцом, из-за костюма от Версаче, в то время как семьи двух ее братьев прозябали в нищете… Да, она не отпрянула, наоборот, кожаная обивка заднего сидения скрипнула под ее хрупким телом, она приподнялась, чтобы увидеть и испить до дна свое унижение, чтобы охватить взглядом воспрявший мускул, губы цыганки, плоть которой пахла костром и выветрившимся дезодорантом, воочию проследить за тем, как та выпивает его до дна — единственного и непостижимого — почувствовать его содрогания… Она уже коснулась его затылка жестом той беспощадной женской жалости, когда он взорвался, забрызгав лицо цыганки, кассетник, пульт от кондиционера, все дорогостоящие навороты своего БМВ.
«Господи, да она же оплакивает меня!» — подумал он, холодея, привстал, чтобы поцеловать зеркало заднего вида, а в сущности, ее горячее дыхание, щекотавшее ему шею, и почувствовал, что этот миг просто прихлопнул его, что теперь уже может случиться абсолютно все. Он увидел свою смерть, будто глядел на себя со стороны и сверху, как это было описано и предсказано в той необыкновенной книге «Жизнь после жизни».
Когда его содрогания стихли и взгляд стал осмысленным, он, ухватив цыганку за волосы, залепил ей увесистую оплеуху, вынул из внутреннего кармана стодолларовую бумажку и сунул ей в рот.
— Исчезни… — казалось, он сказал это не цыганке, а себе самому. И остался в тишине, растворился в этой тишине. Что-то давно забытое, человеческое выло в его подсознании: «…не важно, кем ты был раньше, гнусный дрочила, это не ты, запомни, ты — уже не ты», но Магдалина опередила его, проронив своим хриплым голосом, словно не плакала от пережитого унижения, а испытывала к нему бездонную жалость.
— Я тебя люблю, — сказала она.
У него не было сил ей ответить, их достало лишь на то, чтобы повернуть ключ в зажигании, потому что необходимо было сделать что-то нормальное, будничное.
— Отвези меня домой.
— К этому, с кривым и огромным..? — спросил он. — Завтра позвоню этой суке, своему адвокату, он тебе в три месяца оформит развод.
— В таком случае, куда едем?
— Ко мне, в Бояну. В нашу семейную спальню. Жена меня презирает, ненавидит меня Мария. За три месяца оформим и мой развод.
— Со мной этого еще не бывало, такого я не испытывала. Я действительно тебя… — она впервые заговорила с ним на ты.
— По тебе не скажешь, — ответил он.
— Это смешно и жалко… но после того идиотского вечера в «Шератоне» я обзавелась подвязками. Надо же было как-то соответствовать… как-то замаскироваться?
— А по тебе никак, ну, никак нельзя было догадаться, — по слогам еле выговорил он.
— Эти подвязки меня достали. Но тебя-то я хоть провела?
Он почувствовал, что больше не вынесет ее слез, ее настоящей сути, ее появления на свет, ее детсадовского лепета, скромного ученического белья, которое она каждый вечер стирала в тазике, той благословенной порочности, которая возвращала его в старый мир, когда его умиляло заикание Марии, когда их пудель был еще жив. Он больше не был сам собой, он стал другим. Его придумали и создали, как Франкенштейна. Нужно было сделать что-то конкретное, и он выключил двигатель. Вышел из машины, ввинтился к ней на заднее сидение, погладил ее груди, промежность, и она вздрогнула, пошатнулась, не в силах сдержать свое желание и еще более уязвимое свое счастье. Казалось, это с ней впервые, а может, и в самом деле было впервые, она помогла ему себя раздеть, помогла ему раздеться, невинным пальчиком указала на следы от подвязок, место переплетения красного с черным, свой и его, их общий обман.
— Ты бывала в Созополе? — неожиданно для себя спросил он.
— Нет, нет, нет… — она не любовью занималась, она вся пульсировала, взмахивая руками, как бабочка крыльями, билась в его грудь, улетала и возвращалась, — нет, нет, нет… — но это было не отрицание, а врастание в его старый мир, продолжение его Созополя, солнца и ветра на бесконечных пляжах, последнее чистое и настоящее, на которое он был способен.
— Я отвезу тебя в Созополь.
— Пожалуйста, отвези меня.
— Отвезу, обязательно.
— Прошу тебя, отвези.
Их смешавшееся прерывистое дыхание сливалось воедино на неудобном заднем сидении, среди непрестанного воя мчавшихся мимо них машин, фары которых на миг разлучали их — на долгий, тягучий миг — а затем темнота вновь их соединяла.
— В Созополь… — повторил он в ожесточении.
Он снова проснулся в полдень, усталый и весь в поту, несмотря на усилия кондиционера, простыни можно было выжимать. Сел в постели и безразлично глянул в окно. Даже над старательно подстриженным газоном и орошаемой вертушкой полянкой, над изысканными кустами и цветами, разбросанными группами вокруг дома, в воздухе дрожало марево, знойный полдень заставил умолкнуть сверчков, прогнал птиц и людей.
Казалось, у него на плечах не голова, а глиняный горшок. Он потянулся за бутылкой и сделал небольшой глоток, оставалось всего две бутылки Chivas Regal, и этого забвения ему должно было хватить до завтра, когда эти придут отобрать его дом — огромный сарай, загаженный дорогими безделушками, изысканными ненужностями, спроектированный двумя архитекторами, сейчас неуютно-пустой в своей переполненности. Тогда, наконец, все будет тип-топ, он расплатится по всем счетам, и сможет уехать в Созополь — потеряв все до нитки, но живой.
Отфутболив тапки, он спустился в холл, чувствуя босыми пятками прохладу гранита, затем восковую гладкость паркета из славонского дуба; в полумраке его взгляд натыкался на опущенные шторы, на месте снятых картин на стенах бледнели пятна. Он распродал за бесценок, почти подарил всю свою коллекцию — более семисот полотен. Упорно и словно стесняясь, он собирал шедевры Захари Зографа и Мырквички, Майстора, Цанко Лавренова, Златю Бояджиева[10], Васила Стоилова, Баракова, Ивана Милева и «великих» живых, которые часами, с неиссякаемым терпением ждали его у двери его кабинета. Когда ему что-нибудь нравилось, и он чувствовал, что картина его зовет, он не жалел никаких денег. Он собирал предметы искусства и антиквариат, подсознательно чувствуя, что только патина времени сильнее завоеванного им могущества, что единственный способ унизить и приземлить это совершенство — купить его, ранив тем самым самое вечное, самое надежное в мире — красоту.
Сердце забухало так, что ему пришлось прислониться к спинке дивана. В этом бессмысленно огромном доме было все, кроме аптечки. К чему Всемогущему лекарства, разве Богу нужна валерьянка? Пять лет тому назад, в смущении и унынии, Мария, все еще борясь за него, с трудом преодолевая заикание, раскинув руки, словно ограждая его от смерти, залопотала: «Ап-постол П-павел, ап-постол П-павел… сказал, что никто ничего не унесет т-туда с собой, п-потому что никто ничего не п-принес на эт-ту землю!» Это заняло у нее немало времени — отчаянное усилие пробиться к нему, достучаться до него. Чтобы уязвить ее и окончательно унизить, он ухмыльнулся: «Будь любезна, повтори еще раз — что там изрек апостол Павел?»
Пятна на опустевших стенах зияли, как выколотые глаза. Они унесли с собой и его зрение, отняв картины. Он шел к бассейну, и, не желая сдаваться, все-таки не присел на диван передохнуть. Давно, очень давно, они с Марией смотрели тот ускользающий фильм, который отпечатался в его сознании — «В прошлом году в Мариенбаде». В какой-то момент повествование в нем, казалось, стерлось и замерло, просто со стен стали исчезать картины, гобелены, предметы; быт вокруг таял, пока не растаял совсем. И не осталось ничего, кроме пустоты и мертвого времени. Его поразило это распадающееся умирание — зримое воплощение разрухи. Он рассказал фильм Магдалине, которая его не смотрела, а через неделю та привела к нему какого-то хилого продюсера. Тот познакомил его с режиссером Аврамовым, длинноволосым, сверхчувствительным, наверное, алкоголиком. Он и им рассказал о фильме «В прошлом году в Мариенбаде», те его смотрели.
— Я до известной степени готов, — сказал им Боян, подождав, когда они допьют бутылку Chivas Regal и начнут следующую, — с известными оговорками готов спонсировать фильм, который должен называться «В прошлом году в Созополе». Предупреждаю, мне не нужно повторение «Мариенбада». Тот фильм-видение — уже прошлое, он — Алена Рене. «В прошлом году в Созополе» будет о дне сегодняшнем и моим, только моим.
Поделиться книгой: