Помоги проекту - поделись книгой:
Этот сплав психопатического с апокалиптическим — несомненная квинтэссенция «ужаса» нашего времени — переносится в Америку другим «фактивным» пассажем, перемежающим присутствие Номана в Лос-Анджелесе с беспорядками 1992 года[88], и первой попыткой обрушить Всемирный торговый центр в 1993 году[89]. Даже предпочитая анонимность, Номан тем не менее неплохо вписывается в безумный лос-анджелесский мир обвиняемых-знаменитостей, предназначенных специально для них корпусов окружной тюрьмы и особых адвокатов в судах. Кроме того, он без особого труда вливается в процветающее городское сообщество гангстеров и заключенных строгого режима. А одна из его мишеней (стараюсь выдать как можно меньше) становится адептом параллельного мира личной безопасности — последней области знаний, в которой господину Рушди не требуется брать уроки у кого бы то ни было.
Это очень серьезный роман на очень серьезную тему, созданный в высшей степени серьезным писателем. Для его чтения не нужно знание всех деталей конфликта в Кашмире. Как не нужно и предпочтения одной из сторон, хотя вынесенные в эпиграф слова Меркуцио из «Ромео и Джульетты» — «Чума на оба ваших дома» — намекают на отношение Рушди к индийской и пакистанской политике. Вместо поисков некоего банального «послания» я должен сказать, что Рушди говорит нам: нет больше селений Макондо. Нет больше стран Шангри-Ла, если это на то пошло. Миновали времена, когда в мире могло быть что-то экзотичное, магическое (или хотя бы отдаленное). Маска клоуна Шалимара сброшена, а его акробатика стала формой мастерского побега, благодаря которому он перенесся в «наш» мир. Как он говорит в заключение своего зловещего телепатического сообщения из Гималаев —
Моя одиссея по красным штатам[90]
Ментальное деление нашего Союза на красные и синие штаты не ново. Сто лет спустя после «Прокламации об освобождении рабов» покойный Дэниэл Патрик Мойнихэн — квинтэссенция парня из северо-восточного мегаполиса, хотя и родившийся в Талсе, штат Оклахома, — был заместителем министра в администрации «Новых рубежей», когда услышал новость о том, что его президент застрелен в Далласе. И пока все остальные в Вашингтоне метались, велеречиво вопя о поисках убежища или «потере американской невиновности», Мойнихэн обзванивал знакомых. И в первую очередь настаивал на необходимости незамедлительно «увезти Освальда из Далласа». Случись с ним что-нибудь в камере полицейского управления Далласа, трагедии и тайне не будет конца. Прежде всего, во что бы то ни стало надо уберечь арестованного Освальда.
Нечто подобное я знаю от многих людей. Штаты бывшей Конфедерации — не совсем Америка. Их население — разумеется, стараясь избежать клише, не говоря уж о страшном слове «стереотип», — возможно, чересчур подвержено мрачным мыслям и кровавым забавам: насмешками над водителями из других штатов в перерывах между посягательствами на невинность либо домашних животных, либо (нельзя не считаться с фактами) ближайших родственников. А все тамошние политики — деревенщина.
Предостережения Мойнихэна аукнулись очень скоро, когда в 1964 году Линдону Джонсону пришлось защищать от Барри Голдуотера свою должность, доставшуюся ему случайно, при трагических обстоятельствах. Сенатор Голдуотер сунулся в Нью-Йорк, где попытался обналичить аризонский чек и, к своему негодованию, был отвергнут. Возможно, разгневанно фыркнул он, всем было бы лучше, если бы северо-восточное побережье отпилили от страны и позволили уплыть. Вскоре, на выборах, Линдон Джонсон разбил его в пух и прах. Это были последние выборы, в которых оба кандидата были южанами (если только вы не считаете Джорджа Буша-старшего техасцем), но с тех пор больше ни один демократ не получал поддержки большинства белых мужчин (не говоря уже о Юге). В 1956 году, когда Эдлай Стивенсон проиграл Дуайту Эйзенхауэру и Ричарду Никсону, демократы в ночь подсчета голосов могли радоваться, поскольку за них были Алабама, Миссисипи и обе Каролины, как почти всегда со времен Реконструкции Юга[91].
Поэтому в некотором смысле мы наблюдаем перевертыш старой картины. И он не лишен противоречий: я брал интервью для «Вэнити Фэйр» у Барри Голдуотера в связи с его уходом из сената, и он красноречивее всего осуждал надменное поведение правых христиан. (Одним из его врезавшихся в память намерений было «дать пинка под зад Джерри Фалуэллу»[92].) А совсем недавно я беседовал со своим другом Филипом Боббиттом, племянником Линдона Джонсона и известным техасским либералом, противником смертной казни. Он преподает право в Техасском университете в Остине, а некогда был старшим директором в клинтоновском Совете национальной безопасности. «Когда я путешествую за границей, и люди спрашивают, откуда я, — произнес он, когда мы смотрели на торжественно открытый его прадедом купол остинского Капитолия (построенный на 4 метра выше вашингтонского оригинала), — я неизменно говорю, что я из Техаса».
Как мольеровский Журден из «Мещанина во дворянстве», который с удивлением узнал, что всю жизнь говорит прозой, я, лишь отправившись в это путешествие, с удивлением понял, что 23 года — большую часть взрослой жизни — я прожил на Юге.
Линия Мэйсона — Диксона[93] идет прямо к северу от нас, вашингтонцев, деля страну там, где Мэриленд переходит в Пенсильванию, и чуть ниже, по высотам, освященным Геттисбергом. В округе Колумбия достаточно примет Диксиленда: летом становится очень жарко и душно, а районы сильно сегрегированы. Самое его существование — результат обеденной дележки между Томасом Джефферсоном и Александром Гамильтоном, по итогам которой Гамильтон получил свою схему консолидации госдолга, а виргинские рабовладельцы — огромный участок болотистой земли. Но большинство наших мемориалов воздвигнуто в честь Союза, а не Конфедерации, и у нас есть Всемирный банк и Международный валютный фонд, и во время выборов в Округе[94] голоса они не считают, а взвешивают, и демократы так или иначе всегда побеждают.
Мнения о том, как далеко в Вирджинии начинается настоящий Юг, разнятся. Кто-то говорит о Фредериксберге, родном городе великой Флоренс Кинг, автора «Оса, где твое жало?» [
В любом случае к тому времени, как вы доберетесь до Ричмонда, — спор уже неактуален, так как настоящий Юг начался. Здесь была столица Конфедерации, и его лесистые улицы и площади, окаймляемые Монумент, авеню- и массивные статуи Ли, Дэвиса и Джексона, настолько несокрушимо благородны и традиционны, насколько можно пожелать. (Недавнее добавление глупой статуи Артура Эша, размахивающего теннисной ракеткой, когда остальные выставляют мечи, знамена и пушки, это именно тот жест, в котором жива южная галантность.) Объехав все это рыцарство, я прямиком устремился на соревнование «Национальной Ассоциации гонок серийных автомобилей». Ладно — у «Ассоциации» тоже есть свое рыцарство. Ее герои известны как «гладиаторы с радиаторами».
На Юге вы часто замечаете, что люди абсолютно не возражают, если живут по собственным клише и стереотипам. В окрестностях «Ричмонд Интернешнл Рейсвей» множество пикапов и трейлеров, дымящих барбекю и флагов простирается до горизонта. Преобладает «Доблесть прошлого»[98], но нередки и (хотя всегда ниже или особняком) «Звезды и полоски»[99]. На отдельно стоящем флагштоке поблизости видел «знамя Конфедерации» с портретом Хэнка Уильямса-младшего[100] и припевом его песни «Если бы Юг победил (У нас было бы все)». Оттенок самопародии мне понравился. Часто встречается черный флаг «Движения родных военнопленных и пропавших без вести». Багажники скрипят под тяжестью огромных кулеров и скрипят тем паче, если к ним прицепляют гордые, гигантские трейлеры. Шорты носят те, кому даже джинсы противопоказаны. Не редкость татуировки (часто воинственные). Повсеместно встречаются майки с изображением покойного Дэйла Эрнхардта[101], Галахада рыцарства «Ассоциации», который в 2001 году врезался в стену на скорости 290 км/ч. Пожелай вы лишить этих людей права на ношение оружия, вам пришлось бы разжать множество холодных мертвых (и пухлых) пальцев. Сигареты «Бейлис» («Плавный старт! Победный финиш!») одобрены и рекламируются звездами «Ассоциации». Саму традицию гонок заложили водители тюнингованных авто, которые убегали ночами по грязным дорогам от властей ради доставки контрабандного спиртного всем желающим. Вызывавший восторг публики вставной номер на этом шоу исполнил некий Даг Брэдли, переделавший бензиновую газонокосилку в блендер, способный произвести пятьдесят ледяных «маргарит» со скоростью, близкой к сверхсветовой. Агенты Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ — единственная должность в Вашингтоне, которую я всегда хотел получить, — должны считать уикенды «Национальной Ассоциации» самым горячим временем.
Потакание слабостям прерывается, когда гонщики завершают ознакомительный круг и громкоговорители призывают к молитве. Бейсболки прочь. При пении «Знамени, усыпанного звездами» руки прижимаются к груди, а на последней, взметающейся в самую высь ноте над гоночным треком с уханьем, от которого сердце уходит в пятки, низко проносятся четыре сверкающих истребителя «F-16» в строю и под гром аплодисментов возвращаются в Сэндстон. Для оправдания этих колоссальных расходов ВВС на гонках установлен вербовочный пункт, а армия, ВМС, национальная гвардия, береговая охрана и корпус морской пехоты выставили по гонщику с машиной, соревнующихся с «Твиззлерс», «M&M’s», «Эдвилом», «Хоум дипоу» и «Виагрой». Реклама на пивной палатке у самого трека гласит о ее принадлежности добровольцам из учебного стрелкового батальона морской пехоты в Куантико («Просто сбор средств на наш ежегодный бал», — сказал мне заправляющий там смышленый молодой человек).
Болтаясь тут, можно подумать, что бог был республиканцем и почти наверняка белым. Великая старая партия вербует избирателей на мероприятиях «Ассоциации» с февраля 2004 года — только сейчас здесь 180 тысяч человек — и бывший губернатор штата, сенатор Джордж Аллен, отличившийся как религиозными, так и президентскими завываниями, не поленился прибыть сюда. Так же поступил и нынешний губернатор, Марк Уорнер, «упоминавшийся» как будущий кандидат от демократов. А во второй вечер текст клятвы верности флагу читала мать ефрейтора Лесли Джексон, погибшей в Ираке молодой черной женщины. («Национальная Ассоциация гонок серийных автомобилей» массированно «агитирует» афро-американцев, хотя во всех ее трех чемпионатах участвует лишь один темнокожий гонщик, а в комитет «этнокультурных различий» введен Мэджик Джонсон[102]; при этом запрещены цвета Конфедерации в любой из франшиз НАСКАР.)
Приобнятый у пивной палатки парой парней, я вскоре понял, что был им как фонарный столб пьянице: то есть скорее для опоры, чем для освещения. Стеариновая бледность Чарли усилилась после впечатляющей финальной «дозаправки» — он сильно шатался, когда припал на мое плечо, и, рыдая, поведал историю своего устройства для сборки глайдеров. «Соберет любую херню, — проговорил он отрывисто. — Любую». Он как раз пребывал на острой грани между мгновенной дружбой и мгновенной враждебностью. Его довольно смазливый приятель Майк был тощ, напоминал волка и мог говорить достаточно быстро, но исключительно с помощью костыля нецензурщины. Вскоре я узнал, что он поладил с «людьми пустыни» (местными арабскими мигрантами), которые управляют бензоколонками, что у него ребенок с пуэрториканкой, что у него есть три ствола и что он не выносит черных мужчин моложе себя, а еще, что его дед и отец служили. (Сам он не пошел, поскольку война в Ираке была ради «драной бочки нефти».) Учитывая все это, я сомневался, что он неопределившийся избиратель. Он плотник, и когда один из его любимых гонщиков перешел из-под крыла «Хоум дипоу» к «Лоус», он сразу же нашел для своего бизнеса нового спонсора. «Дело среди фанатов „Ассоциации“ известное, — сказал Джерри Рид, местный энтузиаст и спортивный журналист, — если их любимца поддерживает „Виагра“ они начнут ее принимать, даже если она им и не нужна». Когда гонка закончена, победитель проезжает круг почета в противоположном направлении — традиция «Ассоциации», священная с тех пор, как ее семнадцать лет назад заложил Алан Кулуики. Позже он погиб, как ни странно, в авиакатастрофе, причем самолет принадлежал спонсору, а именно «Хутерс». В честь гонщика этот ритуал называют «польским кругом почета».
В Гражданскую войну Западная Вирджиния пошла другим путем, отколовшись от Вирджинии и оставшись с Союзом. И по мере продвижения в горы вы слышите все больше песен, заставляющих вас понять, что вы находитесь на земле, за которою когда-то сражались. Разумеется, в завываниях всех сортов кантри вы услышите много жалости к себе. («Перемотав одну из этих песен назад, — заявили мне, — вы в конце концов протрезвеете, а затем вернете автомобиль, собаку и жену».). Однако прорывается и некое полыхающее непокорство, как в хите 1984 года «Боже, благослови США» Ли Гринвуда, исполняемом сегодня на национальных съездах Республиканской партии.
Однако на сей раз я здесь в поисках галантности. В курортном отеле «Гринбрир», находящемся в Уайт-Салфер-Спрингс, для выхода к обеду требуются пиджак и галстук, а многие из сотрудников унаследовали свои рабочие места. главная особенность — зелень густых лесов, безупречных газонов и полей для гольфа, простирающихся до туманных Аллеганских гор. Пять президентов времен до Гражданской войны (Ван Бюрен, Филлмор, Пирс, Бьюкенен и Тайлер) проводили приятные летние отпуска в коттедже на территории, а денди и красавицы приезжали сюда на воды. Глядя отсюда — с Юга, — легко вообразить, как, сложись все немного иначе, столицей США, вполне естественно, мог бы стать, скажем, Ричмонд. А сложись все немного иначе в эпоху холодной войны, американский Капитолий мог бы быть в «Гринбрире». Во времена правления Эйзенхауэра в полной тайне глубоко под землей прямо у этого роскошного отеля соорудили временный Капитолий. Бункер в толстенной железобетонной оболочке уходит в склон горы на глубину 220 метров. 25-тонная стальная дверь защищала его западный вход. Кресел в «залах» сената и палаты представителей достаточно, но места совсем мало. Электростанция способна обеспечивать потребности около 1100 человек максимум 40 дней — настолько простиралась фантазия проектировщиков, учитывавших взрыв и предсмертный сумеречный блик радиации. Именно здесь должны были бы приниматься наши заключительные законы. «Гринбрир» стал бы последним местом отдыха.
Многое о местных говорит то, что на протяжении почти трех лет массированных земляных, взрывных, проходческих и бетоноукладочных работ никто не произнес ни слова. Местная строительная отрасль пережила серьезный бум, и сегодня многие вам скажут, что были в курсе происходящего, однако с начала работ в 1958 году и вплоть до откровений о существовании этого местечка в «Вашингтон пост» в 1992 году страна абсолютно не ведала, что Вашингтон был всего-навсего временной столицей. Даже сегодня нельзя не заметить несоразмерно большой для столь маленького, как Уайт-Салфер-Спрингс, городка аэропорт и прямую железнодорожную ветку, связывающую населенный пункт с округом Колумбия. В настоящее время бункер из эксплуатации выведен, а защита национальной безопасности приняла другую форму. В одном из просторных вестибюлей «Гринбрира» я познакомился с мистером Джоном П. Картером, отличным малым, у которого на визитке вытиснен герб. Претерпев немало издевательств от службы безопасности аэропорта, он решил получить лицензию пилота, купить собственный самолет для деловых поездок и впредь не унижаться перед федеральными властями. Он поведал мне, что старая «Сессна» «довольно хороша и дешева, а в долгосрочной перспективе еще дешевле». Точно не знаю, можно ли (и как именно) это обосновать, но в подобном воззрении проглядывает нечто характерное для южан.
Всего в нескольких минутах езды от «Гринбрира», в городе Лексингтон, штат Вирджиния, крепостью стоит Вирджинский военный институт, а в кампусе университета Вашингтона и Ли находится не только саркофаг Роберта Э. Ли[103], но и могила его любимого коня. А оттуда рукой подать до городка Нэчурал Бридж, где 11-я федеральная автострада проходит по естественному мосту высотой 65 и шириной 12 метров. Его арка, кажущаяся творением человеческих рук благодаря удивительной симметрии, простирается на 27 метров. В 1750 году этот диковинный природный объект увидел Джордж Вашингтон, а затем приобрел в собственность Томас Джефферсон. Однако люди, заправляющие тут сегодня, которые берут входную плату за осмотр, и наводнившие все восковыми копиями, а также устроившие популярный музей монстров, не дадут вам полюбоваться чудом природы. Вместо этого на протяжении всего туристического сезона они каждый вечер представляют программу под названием «Драма Творения» с чтением фрагментов из книги Бытия под аккомпанемент церковной музыки. Что может быть нелепее? «Дизайн» мира поражает отсутствием естественных мостов. «Создатель» не удосужился соединить полуостров Сан-Франциско с округом Марин или Манхэттен с Бруклином. Для этого пришлось ни много ни мало дожидаться эволюции человека, с трудом сформулировавшего научные подходы. Одним из пионеров этой работы был Томас Пейн, непризнанный отец-основатель и один из первых разработчиков железного моста, высмеивавший Библию как длинную сказку преступлений и фантазий. Его друг и покровитель Томас Джефферсон взял бритву и вырезал из Нового Завета все злобное, глупое или мифическое. В результате его издание оказалось очень коротким[104]. То были люди, фактически основавшие светские Соединенные Штаты, однако сегодня на родной земле Джефферсона благочестивые верующие торгуют жевательной резинкой и дрянными сувенирами и приписывают случайное формирование горных пород божественному промыслу.
Юг быстро разочаровывает, но также стремительно снова пленяет. Следующий увиденный мною Лексингтон — а Массачусетс отнюдь не монополист этого топонима — находился в Кентукки. Кентукки еще один, но более мирно вышедший из Вирджинии штат, а его университет, носящий милое название Трансильвания, даже старше учрежденного Джефферсоном университета Вирджинии. Экономика Кентукки, напоминающая кубинскую, почти полностью зависит от удовольствий, считающихся пагубными, и если Куба — это сигары, ром и табак, то Кентукки — это бурбон, табак и скачки. В телетрансляциях дерби камеры показывают великолепие шляп и лошадиной плоти, а фермы часто напоминают холмистые феодальные владения в Нормандии или Оксфордшире, однако, придя на ипподром Кинлэнд в Лексингтоне, вы видите толпу, неотличимую от собирающейся на гонки «Национальной Ассоциации»: это говорит о народной любви к королевскому спорту. Экскурсия на винокуренный завод по производству бурбона несколько разочаровала, поскольку бесплатная дегустация из программы уже исключена, однако позже, в лексингтонском ресторане, меня воодушевила картина бара, утопающего в клубах синего дыма, — и это уже через год после принятия муниципального закона, запрещающего курение. «Думаю, — весело сказал один из посетителей, — тут к этому закону просто не относятся всерьез». Тем не менее по всему городу видны выцветшие вывески бывших табачных складов и аукционных домов. С исчезновением поддержки цен на табак исчезнет такое понятие, как мелкая семейная табачная компания, а с исчезновением «Табачной дороги»[105] вся структура Старого Юга изменится настолько, что мы и представить себе не можем.
Нужно ли мне было искать шаблоны? Захочешь найти — найдешь. Но именно сейчас вполне правомерно порассуждать, что если ты считаешь себя южанином, то, скорее всего, ты родом из большой семьи, почти наверняка имеющей отношение к армии или военно-промышленному комплексу. У тебя есть некие (хоть и запутанные) отношения со Спасителем. А еще у тебя крайне негативное отношение к федеральным властям. К этому можно добавить, что, скорее всего, ты живешь там, где и твои предки, чтобы чувствовать американскую историю. В Хантингтоне, Западная Вирджиния, где сувениры в аэропорту традиционно изготовлены из угля, мне очень просто сказали: «Вам здесь понравится. Большинство местных — англичане». Действительно, великий англофоб Менкен[106], автор термина «библейский пояс»[107], писал также и об удушающем Дикси англосаксонском «паразитическом поясе». «Те же люди, живущие в том же месте» — так куда деликатнее сформулировал эту мысль Элиот[108] в своей знаменитой лекции «Поклоняясь чужим богам», прочитанной в университете Вирджинии. У многих американских городов и округов своя кампания «по сохранению наследия», однако одной из верных примет того, что вы на Юге, служит распространенность придорожных указателей, монументов на полях сражений, конных статуй и мемориальных досок. Здесь никак не «Соединенные Штаты Амнезии», по презрительному замечанию Гора Видала, — тут места, где прошлое воспринимают всерьез.
Это вдвойне верно и в отношении Техаса, и образа мыслей техасцев. Ведь именно в техасском Маршалле была последняя штаб-квартира Конфедерации: множество проигравших сепаратистов продержались тут несколько дней со дня пожара Ричмонда до церемонии в Аппоматтоксе[109]. Последняя линия обороны — особая отметина в истории этого региона, однако Аламо также символизирует тот факт, что у Техаса своя декларация независимости, своя революция, своя государственность (а также катастрофическая авантюра с Конфедерацией перед возвращением в Союз). В Остине и сегодня можно увидеть, где располагалось французское посольство в Техасе, равно как и дипломатическое представительство Техаса на лондонской Сент-Джеймс-стрит. Каждое утро техасские школьники сразу за клятвой верности флагу США обязаны произносить клятву верности техасскому флагу.
Всегда хочется избежать клише «страна контрастов», однако чем больше техасцы стремятся уйти от своей репутации, тем полнее ей соответствуют. И чем сильнее меняются, тем больше остаются низменными. Вы, возможно, удивитесь, узнав, что слоган «Не связывайтесь с Техасом»[110], красующийся сегодня на бамперах многих пикапов и подкрепленный «смит-вессоном», придумали для экологической кампании штата по борьбе с загрязнением. Я заехал к Кинки Фридману, на его ранчо и приют для бродячих животных в сказочно красивом городке Хилл-Кантри близ Остина. Самый известный еврей и представитель богемы штата «Одинокой звезды»[111] баллотируется на пост губернатора с программой, решительно превозносящей ковбойский дух. «„Ковбой“ — это великое слово. Ковбоем был Ганди, ковбоем был Иисус, ковбоем был Мандела — надежные ребята». Невероятность этой формулы оттеняет тот факт, что сегодня коров перегоняют менее 2 процентов техасцев.
Ларри Макмертри, потратившему годы на развенчание ковбойского мифа в своей беллетристике («я назвал их фашистами»), удается управлять четырьмя крупными книжными магазинами. Каждый из них — оптовый склад (наконец-то цивилизованное техасское книгохранилище учебной литературы) в Арчер Сити, городке с населением всего в 1500 душ, расположенном вдали от всего, одном из тех мест, где падают все цыплята, если стихает ветер. Он сказал мне, что любой заходящий в магазин почти наверняка будет не из города. Несмотря на это мещанское болото, он подчеркивает, что центр Гарри Рэнсома в Техасском университете в Остине располагает одним из прекраснейших литературных собраний в мире. Там можно увидеть библиотеку Ивлина Во, вкупе с его мебелью, а также бумаги и рукописи Джеймса Джойса, Д. Г. Лоренса, Исаака Башевиса-Зингера, Роберта Лоуэлла, Грэма Грина, Сомерсета Моэма, Тома Стоппарда, Джона Фаулза и все 900 кг архивов Нормана Мейлера[112]. В Форт-Уэрте, где, по мнению многих кончается Юг и начинается Запад, три первоклассных художественных, музея, а имена Ротко и де Менил — почти синонимы Хьюстона.
Другой великий живой писатель Техаса, Джон Грейвс, — автор прекрасной книги «Прощание с рекой» [
Сухопутная граница Техаса имеет протяженность 2018 километров, а потому дух фронтира здесь отнюдь не пустой звук, и к 2025 году большинство населения штата составят латиноамериканцы. Впрочем, само слово «ковбой» изначально происходит от «вакеро» и воплощает испанскую имперскую идею. Однако вы можете видеть и реакцию в возникновении таких городов, как Плейно, неподалеку от Далласа. Здесь стройные ряды новой жилой застройки в стиле вилл, перемежающихся церквями, школами и обязательными футбольными полями, создают совершенно новый избирательный округ состоятельных религиозных белых граждан. Это, и один из компонентов кошачьи хитрого плана нового районирования, призвано послужить формированию будущего республиканского большинства. (Десять лет назад техасским демократам принадлежали обе палаты законодательного собрания штата и губернаторство. Теперь им остается лишь удивленно взирать на то, как стремительно штат превратился из синего в красный.)
В качестве своей последней остановки я выбрал Атланту, намереваясь заехать в город Кеннесо, где местное законодательство обязывает владеть оружием. («Вооруженное общество — приличное общество», как любят говорить некоторые.) Но в итоге предпочел нанести визит профессору Юджину Дженовезе, бывшему марксисту из Бруклина, который перебрался на Юг вместе с исследовательницей женой Элизабет, где они стали выдающимися историками региона. Полагаю, искал я сентенции, и как минимум одну они мне подарили. Юджин хвалил какую-то работу о Юге историка Эрика Фонера, ньюйоркца до мозга костей, когда его перебила жена и сказала: «Не так уж эта работа и хороша. Ей не хватает трагизма».
И в этой фразе заключено все. Не способный забыть поражение в прошлом, не ладящий с федеральными властями (но с легкостью сходящийся с вооруженными силами) и недостаточно большой, чтобы навязать себя остальной стране, Юг продолжает «возрождение» и переосмысление себя, вечно раздвигая свои границы и пределы — и вечно в них упираясь.
Индейки приземлились
День благодарения, самобытнейший и уникальнейший американский праздник, не возбуждает ни негодования, ни взаимных обвинений. Нет в нем утомительной необходимости дарения подарков, присутствия на богослужениях, почитания умерших. Он напоминает дар или даже (светское для некоторых читателей понятие) бесплатный обед — весьма обильный и прекрасный. И в этом празднике отчетливо слышится голос щедрой Америки: «Почему нет?» Безусловно, присутствуют и семейные ценности, но ненесемейных тоже не обойдут и пригласят. Двери открыты хоть и не как в пасхальный седер, однако кому зазорно вспомнить об отверженном и изгнанном ближнем в день подобного национального торжества?
Именно этот праздник иммигранты вроде меня часто называют любимым. И возможно, это отнюдь не парадокс, поскольку традиция его празднования стихийно заложена робкими и тем не менее честолюбивыми иммигрантами. Но те люди мигрировали в обе Америки, а не в Соединенные Штаты.
У вас может выйти приличная ссора из-за неблагодарности, которой отплатили пуритане коренным американцам, давшим им кукурузу и индеек суровой зимой. В День Колумба вы можете жарко спорить с теми, кто терпеть не может конкистадоров или не сошел на здешние берега у Плимутского камня[113] или на острове Эллис[114]. («Это не к нам» — как холодно проговорила секретарша «Последнего призыва» Луиса Фаррахана[115] в ответ на мои слова о том, что ее босс срочно хотел связаться со мной по телефону.) Даже Хэллоуин удручает оттенком человеческих жертвоприношений и протестантского господства. Однако День благодарения действительно идет с тех времен, когда на месте ссорящихся разноконфессиональных колоний возникли США, и это прекрасный и всеамериканский праздник.
Как у многих хороших вещей, его начало — гранитная челюсть и искренняя речь Авраама Линкольна. Это ему виделось (как не может не видеться из композиции его Геттисбергской речи), что необходим день, который равно принадлежал бы всем свободным гражданам демократической республики. Нас не должно беспокоить, что, выступая в апреле, он назвал рядовой календарный день конца ноября, и еще меньше должно нас беспокоить, что, упомянув «бога», он не указал конкретной религии. Может ли хоть одна страна обойтись без собственного дня, и кто кроме демагога или сентименталиста избрал бы подобие Пасхи или Песаха? Союз лишь охранялся от любой возможной угрозы и фанатизма: просто будьте благодарны. Если в День благодарения и предполагался некий церемониальный или религиозный момент, а мне очень хотелось бы, чтобы это было не так, он все равно не убил бы его дух, если бы требовалось читать вслух или хотя бы распечатывать на нескольких подставках для столовых приборов вторую инаугурационную речь Линкольна.
Любая попытка придания большей грандиозности была бы обречена на провал. Стоит вспомнить спасшую Союз ужасающую войну или требовавший чрезмерных усилий фундаментализм «города на холме» Уинтропа[116]. В любом случае есть и другие дни, в которые можно подобное праздновать или отмечать. Мне самому неизменно импонировала трезвая мудрость Бенджамина Франклина, как-то раз предложившего вместо орла сделать американской национальной птицей индейку. В конце концов, отмечал он, орел несъедобный и высокомерный хищник, тогда как индейка безобидна, питательна, экономна, трудолюбива и щедра. Едва представив себе возможные лозунги («Там, где гнездятся индейки», «Индейки приземлились», «На крыльях индеек» и, наконец, «Индейки юриспруденции»), я с удивлением подумал, что столь непочтительный отец-основатель мог быть только у очень потенциально сильной страны. Мне бы хотелось полюбить индейку. Но ее неизменно фаршируют, подают с клюквенным соусом и подливкой и заедают тыквенным пирогом, который я, к сожалению, тоже не смог полюбить.
Разумеется, в этом и состоит приличествующая случаю явная скромность. Все знают, что будет. Никто не ждет, что подадут икру и дичь на взбитых сливках с сахаром и изысканной мадерой. Вся суть в том, что в полдень приходится есть то, что в ресторане не закажет даже самый невзыскательный посетитель. Может быть, ложная скромность лучше отсутствия всякой скромности.
Все этот не важно. И я абсолютно уверен (на самом деле знаю), что многие столы на День благодарения уставлены вегетарианскими лакомствами для всей семьи. И не важно, если вы считаете Нормана Роквелла[117] величайшим пошляком и отменным живописцем. Множество людей во всем мире, в том числе немало коллег по великой журналистской профессии, практически кормятся, описывая Соединенные Штаты как хищную, когтистую птицу, которая набрасывается на чужие скромные обеды. И, разумеется, ни одной стране не захотелось бы представлять себя на своем гербе пернатым, кудахтающим, прожорливым и неспособным летать продуктом естественного отбора. Тем не менее я стал одним из тех, кого праздник Дня благодарения радует, а не пугает. Однажды, в расположении армии США в пустыне у иракской границы, я схватил тарелку с тем, что, видимо, должно было быть индейкой вкупе с переработанной клюквой и тыквой. Это было худшая — безоговорочно худшая еда — из всего, что я когда- либо ел. Но в солдатской столовой я со всех сторон видел американцев всех мыслимых обличий и вероисповеданий, радостно утверждающих свое единение в страшной жаре поздней осени. И этот праздник никоим образом не мог их разделить. Пусть это всегда будет так, и можно скромно его за это поблагодарить.
Ба, обман
Прежде меня обуревало тихое, но жгучее желание написать всего одну, но окончательно разгромную антирождественскую колонку и найти достаточно снисходительного редактора, готового публиковать ее каждый декабрь. Примером для подражания мне служила пародийная статья о Дне благодарения, сочиненная несколько десятилетий назад Артом Бухвальдом, ежегодно перепечатываемая и неизменно вызывающая интерес читателя. Однако постепенно я осознал, что эта надежда тщетна. Надо писать новую статью каждый год. Отчасти потому, что ситуация углубляется и обостряется — и все злокозненнее — каждые двенадцать месяцев. И начинается с каждым годом все раньше: в этом году, пробираясь через зал аэропорта на День благодарения, я натолкнулся на зловеще лыбящегося двурогого и в смятении всех органов чувств принял его за огромного окровавленного лося. И только когда органы восприятия пришли в норму, понял, что это вернулся бич рода человеческого — северный олень.
Вскоре после того как я проглотил эту горькую пилюлю, меня пригласили на программу кабельного телеканала MSNBC
Это была уместная демонстрация того, что я всегда ненавидел в декабре месяце — атмосферу однопартийного государства. Во всех средствах массовой информации и во всех газетах бесконечные обращения к одной и той же теме. Во всех общественных местах, от вокзалов до универмагов, настойчивый грохот торжественной пропаганды и одинаковой музыки. Коллективное веселье и принудительная радость. Время тратится на глупости в детских садах. Пресные экуменические послания президента, у которого есть более насущные дела и который по конституции обязан избегать выражения каких бы то ни было религиозных предпочтений.
Однако даже этого однопартийного единодушия недостаточно для истинных сторонников жесткой линии. Лозунги следует уточнить. Не «Счастливых праздников», или даже «Веселого йоля»[118], или бодрых диккенсовских «Поздравительных приветствий». Нет, все баннеры, и речевки, и песнопения должны быть посвящены исключительно прославлению дня рождения Дорогого Вождя и авторитета Гения Руководства. По случайному стечению обстоятельств 19 декабря в «Нью-Йорк таймс» поместили статью, повествующую о трудностях, с которыми столкнулись христианские миссионеры, работающие с северокорейскими перебежчиками, в том числе с неким господином Паком. Приводятся слова одного миссионера, горестно посетовавшего, что «он знал, ему не удастся переубедить господина Пака. Знал он это, поскольку господину Паку и другим перебежчикам христианство напомнило „северокорейскую идеологию“». Интересная мысль, если ее немного развить. Давайте просто скажем, что рождение Дорогого Вождя действительно празднуется как чудо, сопровождавшееся небесными знамениями и пением птиц по-корейски, и это обязательное поклонение и неукоснительное почитание и вправду способно духовно опустошить.
Наши христианские энтузиасты, очевидно, слишком глупы и слишком закомплексованы, чтобы оценить подобное. Показательный симптом их закомплексованности состоит в ярости по поводу того, что общественные места не украшают религиозной символикой ежегодно, а новейший пример их негодования мы можем наблюдать, когда этому обычаю не последовали дворцы частного потребления. Кампании «Фокс Ньюс» против «Уолмарта» и других магазинов, соблюдение которыми официального дня праздника фанатично и пунктуально, но не дотягивает до полной ортодоксии, — одна из самых зловещих и в то же время смехотворных кампаний за всю историю. Если эти болваны ничего не знали о подлинной протестантской традиции, то им следует иметь в виду, что именно это язычество и искажение и заставили Оливера Кромвеля — моего любимого протестантского фундаменталиста — запретить празднование Рождества вообще.
Ни один верующий в Первую поправку не может позволить себе зайти так далеко. Однако по всей территории Соединенных Штатов существуют миллионы хорошо оборудованных зданий, большинство из них освобождены от уплаты налогов, а некоторые получают государственную поддержку, куда каждый желающий может в любое время прийти и, если того захочет, весь день и всю ночь праздновать чудесные роды беременной девственницы. Места эти называются «церкви», и они вынуждают прохожих смотреть на дисплеи и рекламные щиты и слушать звон колоколов с колоколен. Кроме того, они могут рассчитывать на бесчисленные радио- и телевизионные станции, транслирующие их службы. Если и этого недостаточно, то будь они прокляты. Будь прокляты они все.
A. Н. Уилсон[119] — непрерывный спуск под гору[120]
Покойный Кристофер Хилл[121] — возможно, не идеал А. Н. Уилсона как историк — как-то раз рассказал мне анекдот в своей интеллигентской манере, слегка заикаясь. «Пятого или шестого мужа Барбары Хаттон[122] спросили о брачной ночи, о том, что он чувствовал как последний из обладавших знаменитой наследницей Вулворта, и тот ответил: „Ну, я знаю, что надо было д-делать, но не совсем понимаю, как это сделать и-интересным…“»
Подобного рода опасения могут посетить и тех, кто берется писать о падении британского могущества в первой половине XX века. Основные очертания — или важнейшие удержания, захваты и маневры, если хотите, — достаточно хорошо известны. Смерть Старой Королевы[123] в 1901 году; грязная и дорогостоящая война в Южной Африке, ставшая предвестницей беспощадной вражды со злобным внуком королевы, кайзером; обескровившая страну «Великая война», два десятилетия слабоумия и расслабленности, отмеченных такими глупостями, как восстановление золотого стандарта и близорукое задабривание непримиримых диктаторов; еще одна катастрофическая война, приведшая к неохотной уступке мировой гегемонии Соединенным Штатам. Более или менее честь спасают титаническая стойкость Уинстона Черчилля и неожиданно долгое правление Елизаветы II, но оба этих истощающихся актива резко теряют доходность.
Уилсон не слишком далеко отходит от этой хорошо проторенной дороги. Он несколько раз приводит — а скорее неубедительно завершает повествование — часто цитируемы замечание Дина Ачесона[124], что Великобритания «потеряла империю и пока не обрела свою роль». Это достаточно банальное наблюдение, сделанное в Вест-Пойнте в 1962 году, могло бы пройти незамеченным, не приведи оно в ярость Черчилля. Все это также осталось за рамками исследования Уилсона, завершающегося началом 1950-х годов и планируемого как трилогия (вместе с предшествовавшими «Викторианцами»), третий том которой на подходе.
Должен сказать, я его жду. Уилсон действительно умеет сделать рассказ интересным. Добивается он этого, умело чередуя события макро- и микрокосмические. В какой-то момент проводит нас с экскурсией по великой Имперской британской выставке в Уэмбли 1924 года с роскошными экзотическими павильонами, представленными Индией и Малайей, и прочной скульптурой принца Уэльского из чистого канадского сливочного масла. (Мало кто помнит, но после Первой мировой войны под властью Англии очутилось
Не важно. Возможно, Уилсон не воздает должного и Э. М. Форстеру, однако пишет в духе его старой максимы «Только соединить»[126]. В особенности, и весьма умно, Уилсон делает это, когда показывает нам все образы растущего американского влияния, которое, медленно набирая силу, внезапно возникло перед британцами после 1945 года как полная неожиданность. Американкой была первая женщина, заседавшая в Палате общин (Нэнси Астор). Американкой была влиятельная мать Уинстона Черчилля. Американкой была жена Киплинга. Стэн Лорел и Оливер Харди, первый — из английского мюзик-холла, а второй — с Глубокого Юга[127], образно представлены Уилсоном как дуэт, основанный на англо-американской двойственности Генри Джеймса. И не важно, что расщепление атома, радар и телевидение были английскими открытиями, а джаз и кино, как и глобальные реализации всех больших идей, произошли на американской стороне Атлантики. (С началом Второй мировой войны британцы прекратили телетрансляции и вели пропагандистскую борьбу преимущественно по радио — средству массовой информации, где господствовал вещавший из гитлеровского Берлина американец ирландского происхождения Уильям Джойс, или «лорд гав-гав».) У этой истории есть и более широкий хибернианский[128] подтекст. Двумя британскими стоеросовыми начальниками, ответственными за Бойню в Амритсаре[129] в апреле 1919 года, а следовательно, и за моральный конец британского владычества в Индии, были генерал Реджинальд Дайер и губернатор Майкл О’Дуайер. Оба — ирландские протестанты-юнионисты[130]. И именно ольстерские юнионисты защищали их в парламенте, в то время когда в самой Ирландии свирепствовали английские карательные отряды, и именно сэр Генри Уилсон — глава Куррахского мятежа 1914 года — заявил, что если будет потеряна Ирландия, окажутся биты все карты империи. Читая эту книгу, я неожиданно вспомнил ее прославленную предшественницу, «Странную смерть либеральной Англии» Джорджа Дангерфилда. Подобно Дангерфилду A. Н. Уилсон умеет завуалированно ввернуть анекдот и мистическое совпадение и подхватить манеру, с которой из-за спины сфотографированных на хорошо ухоженном газоне людей блаженно бормочет трагедия.
Спустя 92 года и либералы, и консерваторы, и марксисты одинаково считают август 1914 месяцем начала — как сказано в названии автобиографии Леонарда Вулфа[131] — непрерывного спуска под гору. Уилсон предостерегает нас от ошибки воспринимать прошлое, глядя на него в телескоп из настоящего времени, — хотя сам не может от этого освободиться. Механизация войны, превознесение государства, массовая мобилизация народов, предпочтение, отданное демагогам, и разрешение на геноцид под предлогом войны — все это заставило бы удивленно вскинуть брови самого самоуверенного викторианского империалиста.
В моменты всеобщей глобализации «телеграмм и гневных попреков»[132], ультиматумов и кампаний, войн и тревог Уилсон по контрасту подчеркивает спокойное, непоказное, частное, едва не докучное умение многих британцев считать положение отчаянным, но не серьезным. Он погружается в мир реформаторски настроенных сельских викариев (пара из них достаточно безумны) и их благотворительных ассоциаций, начавших возмещать ущерб, нанесенный викторианскими трущобами и викторианской фабричной системой. И, возможно, слишком хорошо осознавая, что традиционным образцом этой привычки «достоинства» и скромности выступает суровая фигура Джорджа Оруэлла, чрезмерно старается отойти от общепринятого и бросает «Дороге на Уигана-пирс» удивительный упрек в том, что это «священное писание» чернорубашечников. (Быстрый взгляд на соответствующее примечание показывает, что это странное суждение основывается на частной беседе с вдовой сэра Освальда Мосли — не раскаявшейся нацистской сукой голубых кровей, скорее всего даже не читавшей книги и наверняка не заметившей отчаяния Оруэлла на тех ее страницах, где он пишет о глупости некоторых рабочих, позволивших ее мужу себя одурачить.) Тем не менее в те времена, когда сэра Освальда Мосли принимали всерьез, около 70 тысячам европейских евреев удалось спастись за Ла-Маншем. Уилсон называет имена Поппера, Певснера, Шолти, Фрейда, Менухина и Элтона (мог бы добавить Кестлера и Дойчера, а также упомянуть, скольких из них интернировали и третировали), но, возможно, лучше всего неловкость передает история Евы Нойрах, попавшей в оборот к хозяйке одной вечеринки.
— Откуда вы?
— Берлин.
— О, ясно, не важно.
В вышеприведенном случае спрашивающей почти наверняка хотелось проявить галантность к немке, а не еврейке. Однако настойчивая вежливость и традиции докучного гостеприимства живучи. (Мне рассказывали, как светская львица Сибил Колфакс, обнаружив среди своих гостей на одном из подобных суаре Альберта Эйнштейна, додумалась его развлечь, начав с вопроса: «Вы слышали, что безумный старый Выпивоха обобрал Мопсиху до нитки — и сбежал с новой подругой?» Именно по этой причине Ивлина Во и можно считать социальным историком той эпохи.)
На обложке книги священная для современной памяти контрастная фотография шедевра Рена, собора Святого Павла, в дыму и пламени пожара после нацистского авианалета. Однако рассказ о Второй мировой войне — считающейся многими британцами, а больше американцами, кризисом, оправдывающим и узаконивающим все, — Уилсон ведет в скептическом, едва не горьком тоне. Во-первых, войны можно было бы избежать, если бы политика предшествующих десятилетий была менее эгоистична и пассивна. Во-вторых, методы ее ведения нередко были весьма близки к криминальным, в частности уничтожение немецких городов и гражданского населения. В-третьих, начавшись с умиротворения нацистов и фашистов, завершилась она капитуляцией сталинизму и оптовой распродажей в пользу зарождающейся американской империи. На протяжении прошедшего десятилетия среди британских историков раздавалось несколько рыкающих голосов ультратори, утверждавших то же самое. Некоторые из них реакционны в строгом смысле слова и ностальгируют и по Джозефу, и по Невиллу Чемберлену. Уилсон полагает, что Великобритания удачно избавилась от колоний, а социальные реформы послевоенного лейбористского правительства были благородны, как по намерениям, так и по результатам. В этом состоит приятное отличие.
Покойный Джон Маггеридж, сын Малколма, однажды рассказывал мне, как в начале 1950-х годов, возвращаясь из Кении, попутно посетил Зону Суэцкого канала, Кипр и Мальту даже без британского паспорта. Странно подумать, как давно и как недавно это было. Уилсон обладает способностью писать о прошлом без снисходительности и оценивать его без сантиментов. Мне трудно сказать, где он возьмет необходимый объем последующего материала. Прямо по курсу лежит Великобритания Маргарет Тэтчер — имевшей слабость, если не силу приверженности, как выражалась она сама, к «устоям викторианского общества». А затем придет очередь Великобритании Тони Блэра, возродившего социал-демократию в сплаве с посттэтчеризмом. Оба они по-своему опровергли Дина Ачесона, показывая, что у Великобритании была возможность выступать посредницей между Вашингтоном и Брюсселем. И оба показали, что в британском постколониальном арсенале остались патроны. И есть еще вопрос, который Уилсон почему-то не рассмотрел, — применение английского языка как лингва франка во всех сферах — от управления воздушным движением до Интернета. Догадываюсь, что Уилсон отнюдь не сторонник американского глобализма. (Редкой и очевидной уступчивостью или просто эвфемизмом было назвать реакцию Ширака и Шредера на операцию в Ираке «скептической озабоченностью».) Однако последнее слово, возможно, вновь осталось за Барбарой Хаттон. При спуске на воду длина корпуса триумфа британского судостроения «Титаника» превосходила высочайший в мире нью-йоркский небоскреб Вулворт-билдинг. Через несколько десятилетий Хаттон предоставляла под резиденцию американскому посольству свой лондонский особняк, намного превосходящий великолепием Карлтон-Хаус-Террас[133]. А несколько лет назад родители моих друзей вместо традиционного магазинчика на углу начали ходить в универмаг «Вулворт», прежде презрительно именуемый ими «сельской лавкой». Британскость совершила громадные отступления как на поле боя, так и на рынке, но подчас отошла лишь до ближайшего американского супермаркета, и быть может, именно это и делает ее интересной.
Ян Флеминг — вверх задом[134]
«Хочу предположить, что анальная озабоченность „Бриллиантов“ показательна не как хрестоматийный пример особых одержимостей человека-крысы[135], но как поверхностный след более глубокого феномена. Мне хотелось бы сказать, что вселенная Бонда основывается на некой обсессивно-компульсивной логике, но логике, объяснимой скорее с альтюссерианских и идеологических, а не фрейдистских и психологических позиций, логике, в которой присутствует не столько возврат к инфантильной сексуальности, сколько надежды и тревоги, порожденные послевоенной культурой».
— Дэнис В. Аллен. «Алиментарно, доктор Лейтер»: анальная озабоченность в романе
Вышеприведенный отрывок взят из сборника статей «Ян Флеминг и Джеймс Бонд:
«Суть Феликса Лейтера, персонажа, представленного ничтожеством, в том, что тот, американец, исполняет приказы британца Бонда, и Бонд постоянно делает все лучше его, оказываясь не храбрее или преданнее, но умнее, хитрее, жестче, изобретательнее, воплощая маленькую старую Англию, своими тихими методами и скудным бюджетом вертящую громадной Америкой, повсеместно запустившей щупальца многомиллиардных ассигнований».
Думаю, никому не удалось бы лучше высмеять «постмодернистскую» конференцию по работам Флеминга и семиотике Бонда, чем автору этого пассажа. Однако кажется, даже Эмис чувствовал, что романы Флеминга не стоит принимать за чистую монету. Триумф Бонда над Лейтером в
«Шифр» и
Мое собственное отрочество пришлось как раз на явление Урсулы Андресс из пены ямайских бурунов в «Докторе Ноу» — имени, подходящего как нельзя лучше. (Многим своим членоподъемным героиням Флеминг давал дурацкие, издевательские прозвища: от Пусси Галор до Кисси Судзуки, но Урсула Андресс — единственное поразившее меня натуральное порнографическое имя.) У Андресс много можно было заметить: от пояса для ножа на талии до лезвия у бедра, а затем лихорадочно перелистать исходный текст, лишь чтобы убедиться в том, что Флеминг связывает героиню со сквозной темой и награждает мальчишеским задом. По поводу этого решения Кауард писал Флемингу: «Знаю, сегодня наш кругозор расширяется с каждым днем, но, старина, о чем ты
Во всяком случае, я впервые в жизни обнаружил книгу, которую прочли все (в том числе мои прыщавые сверстники). И это оказалось очень удобно для обмена текстологическими мнениями. Сегодня, однако, могу с уверенностью сказать, что большинство американцев младше определенного возраста знают о Флеминге преимущественно или исключительно благодаря кино. Только в этом виде продукт был готов для универсального экспорта.
Люди любят снисходить до брендового снобизма и претенциозности Сэвил-роу (или Бонд-стрит), но это лишь внешнее проявление двух важнейших элементов этих книг. Когда Флеминг начал публиковать свои истории, Британия как раз выходила из длительного периода послевоенной суровости и единообразия, и уже можно было с чистой совестью снова подчеркивать роскошь и стиль. Подобное развитие событий отчасти отождествлялось с возвращением к власти консерваторов и позволило Флемингу откровеннее, чем ему удалось бы несколькими годами ранее, выразить свои прочерчиллевские и имперские взгляды.
Второй элемент, а именно характерная смесь из тонко выделанной кожи, костюмов хорошего покроя и клубной уверенности лондонского Уэст-Энда, имел огромное значение в обращении к американской англофилии — самой, может быть, своеобразной англофилии, заставившей Соединенные Штаты клонировать Управление стратегических служб, а позднее создать ЦРУ по образцу и подобию британских MИ-5 и MИ-6. Сам Флеминг посодействовал этому процессу, посетив во время войны Вашингтон от управления военно-морской разведки Великобритании и составив длинную служебную записку о том, как Лондон может помочь «кузенам». В 1960 году ему довелось нанести еще один визит, встретившись с Джоном Ф. Кеннеди для обсуждения ряда безумных схем по устранению Фиделя Кастро. (В 1961 году журнал «Лайф» опубликовал список чтения президента-мальчишки из «десятки» книг, где на девятом месте стояла «Из России с любовью». Нам дорого обошлись эти подростковые вкусы.) Между тем президент Эйзенхауэр, категорически отказавшись поддержать англо-франко-израильское вторжение в 1956 году в Египет, принудил британский империализм к унизительному отступлению в Суэце. Флеминг имел все основания принять это близко к сердцу: как минимум временная невменяемость тогдашнего британского премьера сэра Энтони Идена заставила его взять длительный отпуск и отправиться к месту частного ямайского убежища Флеминга, в отель «Золотой глаз».
Таким образом, центральный парадокс классических историй Бонда в том, что они, внешне посвященные англо-американской войне с коммунизмом, полны презрения и неприязни к Америке и американцам. И не только политического презрения или зависти к пенису власти, набирающей силу, со стороны власти, клонящейся к закату, но и культурного презрения. И не просто культурного презрения вообще, но конкретного отвращения к плебейскому интересу Америки в двух краеугольных камнях Бонда — сексу и потребительству. «Бейсбол, залы игральных автоматов, хот-доги, безобразно большие задницы, неоновое освещение» — так собирательно описывает Америку Тигр Танака в романе «Живешь только дважды». А какова реакция на комплимент Бонду со стороны утонченной Татьяны Романовой, сравнивающий его с американской кинозвездой? Резкая отповедь: «Ради бога! Худшее оскорбление, какое можно нанести мужчине!» Это и другие проявления отвращения к голливудскому духу (оно же ощущается и в романе «Только для твоих глаз») сами по себе парадоксальны. И обратите, пожалуйста, внимание на акцент, сделанный на «безобразно больших задницах». Кажется, здесь не обошлось без неких измерений. Флемингом эти южные полушария промерены, и размер их имеет весьма немалое значение.
Боюсь, что упоминание Татьяны Романовой обязывает меня сказать, что Флеминг описывает ее в остальном несравненные ягодицы как «развитые физическими упражнениями настолько, что несколько утратили плавные женственные очертания и чуть-чуть походили на мужские». Другими словами, были не совсем как у мальчика. Как совладать с лавиной информации по этому вопросу? Из биографии Лайсетта мы узнаем, что у молодого Флеминга не только имелась наставница, чей псевдоним был Филлис Боттом[137], но и возлюбленная по имени Моник Паншо де Боттом. Возможно, это совпадение (кажется, почти заговор), однако, если верить тому же преждевременному некрологу в «Таймс», якобы написанному «М», осиротевшего Бонда отправили жить к тетке в деревушку с «чудным кентским названием» Петт Боттом. «Я просто любовно ее похлопал», — говорит, погладив японскую цыпочку по заду так, что та легла, австралийский мужлан «Дикко» Хендерсон из «Только для твоих глаз». «И зачем бабам задница, в конце концов?» Готовый ответ на этот вопрос есть у самого Флеминга. Своей покладистой будущей жене, разделявшей, кажется, отдельные его пристрастия, он писал так: «Я — инструмент, предназначенный для изгнания бесов из тебя и должен исполнять свой долг, как бы трудно мне ни было. Поэтому готовься пить несколько дней коктейли стоя».
Перебирая в памяти действительно запоминающиеся (или, лучше сказать, бросающиеся в глаза?) сцены в его беллетристике, становится ясно, что Флеминг больше озабочен пытками, нежели сексом. Правда, задница самого Бонда никогда не оказывается под угрозой (Кауард немедленно положил бы любой из них
Однако жеманничать тут нет смысла. Не будь Флеминг закоренелым садистом, самовлюбленным типом и латентным извращенцем, мы никогда бы не узнали ни Розы Клебб, ни Аурика Голдфингера, ни Эрнста Ставро Блофельда. И, сказав о первоначальном замысле Бонда как фигуры, призванной с британской стороны поддержать «особые отношения с США», я должен добавить, что талантливость серии состояла отчасти в том, что ей удалось выйти за рамки холодной войны. Возможно, переход начался после «Из России с любовью». Кто бы поверил в параноидальный рассказ о стрелявших в папу в 1982 году болгарах, если бы не памятные всем болгарские роботы Москвы из авантюрного романа? Эти истории — своего рода мост, переброшенный из периода идеологической войны в наше время, когда страх перед фригидным колоссом или «обменом» ядерными ударами сменился страхом перед вырвавшимся на волю психопатом и «грязной бомбой». И сколь бы ни было последнее глупое выражение анальным (бомба, смастеренная в туалете, скорее желание, нежели реальная возможность), его изобрел именно Флеминг и из недр КГБ передал в наш мир колумбийского картеля, русскую мафию и другие «негосударственные формирования», наподобие Аль-Каиды. Недавно я заметил, что «СПЕКТР» — это анаграмма «Респект», названия маленькой британской партии во главе с упивающимся властью микроскопическим мегаломаном Джорджем Галлоуэем, человеком, поддерживающим дружеские связи с Саддамом Хусейном.
Кроме того, достаточно современна (по крайней мере, со стороны особых отношений) периодически накатывающая холодная неприязнь к Франции. И Ле Шифр, и Голдфингер работают на французских коммунистов. Роза Клебб благодаря пронизывающей Париж атмосфере предательства орудует в нем без труда. Париж Бонд находит пустым и лицемерным, как циничную шлюху. «У Парижа нет сердца, — пишет Флеминг, — он заложен туристам, заложен русским, румынам и болгарам, заложен подонкам со всего мира, которые постепенно захватили этот город». Это размышление из «Вида на убийство», опубликованного в 1960 году в сборнике коротких рассказов
Однажды Флеминг признался, что надеялся «рассказывать историю так быстро, чтобы никто не заметил эксцентричности». Как же. Его «эксцентричности» торчат, как ягодицы Татьяны Романовой. Ему следовало сказать, что он надеялся ускорить темп и тем самым провести читателя мимо точки, где кончается вера. Мелкие детали, изделия, принадлежности и аксессуары играют роль помощников фокусника. Они отвлекают внимание от зияющих лакун сюжета, поразительной глупости якобы умнейших злодеев и пренебрежения собственной безопасностью, выказываемого якобы хладнокровным агентом, попадающим во все ловушки. Еще один критик Умберто Эко, чьи интерпретации ошарашили бы создателя Бонда, писал так:
«Флеминг много времени уделяет фотографически точной передаче знакомого, поскольку через знакомое он может манипулировать нашей способностью к опознанию подлинности. Нашей доверчивостью манипулируют, ее обольщают, уводя в сферу возможного и желаемого. Здесь повествование реалистично, внимание к деталям обострено, а в остальном, как только речь заходит о неправдоподобном, все ограничивается несколькими страницами и неявным подмигиванием».
Киноиндустрия видела этот трюк насквозь и знала, как с помощью подобного, но более заметного подмигивания доносить его до масс и придавать видимость литературы даже чтиву Флеминга. Флеминг писал в расчете на Голливуд, сколь бы сильно его ни презирал.
Иски к власти
Как сторонника применения военной силы против формирований Аль-Каиды, Талибана, Саддама Хусейна, меня нередко спрашивают, не стал ли я под старость лет республиканцем. На самом деле республиканцем я был всю свою жизнь, независимо от того, сколько реакционеров-республиканцев от Брента Скоукрофта до Патрика Дж. Бьюкенена не согласны с этим утверждением. Не в том смысле, что я за воссоединение Ирландии, — хотя я за, — но в том смысле, что я против всех форм монархии и абсолютизма. Четверть века назад я переехал в Соединенные Штаты, отчасти сбегая от британской королевской семьи (чье паблисити, увы, последовало за мной через Атлантику), а отчасти потому, что независимым автором проще быть в стране, у которой есть писаная конституция и законодательно закрепленный Билль о правах. После варварского нападения на американское гражданское общество 11 сентября 2001 года я решил перестать манкировать своими обязанностями и подал заявление на получение гражданства, и хотя мои бумаги, кажется, сгинули в ужасающем водовороте под названием «Ведомство национальной безопасности», я считаю себя стоящим в очереди на принесение официальной клятвы защищать конституцию от всех врагов, внешних и внутренних.
В январе этого года я оказался вовлечен в две судебные тяжбы, одну — в стране проживания, а другую — в стране рождения, и обе связаны со злоупотреблением властью. В первом случае, директор Американского союза гражданских свобод Энтони Ромеро спросил меня, не соглашусь ли я стать истцом в процессе против Агентства национальной безопасности (АНБ) и косвенно против Министерства юстиции. Было установлено, что АНБ занималось массовой несанкционированной слежкой за американскими гражданами. Мне представлялось ясным (и это утверждается в иске), что это нарушение Первой и Четвертой поправок Конституции в отношении права на неразглашение конфиденциальной информации, с которой имеют дело репортеры, ученые и юристы, работая на Ближнем Востоке и в Западной Азии, и в том, что это являлось необоснованным вторжением в личную жизнь. Именно Первая поправка позволяет мне зарабатывать на жизнь. Но дорога она мне не поэтому, а потому, что она направлена против любого попрания свободы слова. Поэтому я согласился.
А затем мне надо было заполнить анкету о моих контактах и поездках в такие страны, как Иран, Ирак, Афганистан, Пакистан, и Индонезия, обо всех путешествиях, которые я совершил по заданию этого журнала за несколько последних лет. Там был вопрос о том, имелись ли у меня контакты с лицом или группой лиц, которых правительство Соединенных Штатов могло бы рассматривать как связанных с террористами. Я задумался. Большинство из тех, с кем я перезванивался и переписывался по электронной почте в Ираке и Афганистане, посвятили себя борьбе с силами бен Ладена. Но потом было еще одно небольшое дело, в которое я оказался вовлечен. Двух человек собирались посадить на скамью подсудимых в лондонском суде: один из них, Дэвид Кео, — бывший сотрудник аппарата кабинета премьер-министра Тони Блэра, а другой, Лео О’Коннор, — предполагаемый получатель от Кео некоего документа. Якобы в документе сказано следующее: 16 апреля 2004 года президент Джордж Буш предложил произвести бомбардировки штаб-квартиры телекомпании «Аль-Джазира» в Катаре и обсуждал это намерение только с Тони Блэром. А я бывал в представительствах компании, и у меня там есть друзья, а иногда я появлялся на ток-шоу «Аль-Джазиры». Поэтому я, возможно, подпадаю как минимум под один из пунктов о контакте с подозреваемыми в терроризме. Я оказал в Вашингтоне кое-какую помощь освещавшей эту историю команде репортеров лондонской газеты «Дейли миррор» и связался с известным британским юристом Джеффри Робертсоном, который на основании «Закона о свободе информации» подготовил от имени «Аль-Джазиры» запрос в Лондон, чтобы ознакомиться с соответствующим меморандумом.
Обе эти тяжбы возымели достаточно значимые последствия. В первом деле в нашем иске утверждается, что президент Буш прямо нарушил закон: в «Акте о негласном наблюдении в целях внешней разведки» 1978 года, или «Акте», сказано: «наблюдения с использованием радио- электронной аппаратуры… и прослушивание телефонов, устных и электронных сообщений на территории страны может осуществляться на базе
Обсуждая эти вопросы, я в некотором роде уже балансирую на грани нарушения закона. Поскольку мы подали свой иск, администрация Буша издала «белую книгу»[139] и дала согласие на слушания на Капитолийском холме относительно правомерности задействования АНБ против американских граждан. Но это было отнюдь не первой реакцией власти на разоблачение программы слежки. Сначала из Белого дома гневно заявили о том, что, кто бы это ни сделал, он нарушил закон и оказал помощь и пособничество врагу. Для установления источника утечки информации было инициировано уголовное расследование. А в Британии Королевская прокуратура намерена отложить начало процесса против Кео и О’Коннора до получения согласия на место закрытого рассмотрения дела от Джека Стро, министра иностранных дел Блэра. (Британское законодательство опирается на «Закон о государственной тайне», позволяющий правительству засекретить даже информацию, являющуюся общественным достоянием, что в США было бы нарушением Первой поправки. Еще одна пришедшая мне в голову главная причина, почему я сменил одну страну на другую.) Иначе говоря, обратите внимание, дорогой читатель, с этим делом вас и не собираются знакомить в принципе!
Давайте разберемся основательно и предоставим слово противной стороне. С 1978 года, когда «Акт о негласном наблюдении в целях внешней разведки» («Акт») стал законом, ситуация изменилась. Действующие в международном масштабе группы джихадистов стерли различие между «зарубежной» и «отечественной» территорией. Силам правопорядка требовалось срочно реагировать. В официальном документе Министерства юстиции утверждается, что конгресс разрешил президенту устанавливать слежку без санкции суда, когда после 11 сентября принял резолюцию «О предоставлении полномочий на применение военной силы в борьбе с терроризмом» («Резолюция»). В решении Верховного суда по делу «боевика» Ясира Эсама Хамди, сказано, что в «Резолюции» в качестве «обычной практики ведения войны» предусматривается содержание под стражей «в стесненных условиях». Теперь Министерство юстиции хочет сказать, что слежка с использованием электронных средств не менее «обычная практика ведения войны». О, Авраам Линкольн тоже приостановил действие акта Хабеас корпус[140] во время гражданской войны.
Тем не менее никуда не уйти от того факта, что в «Резолюции» ни слова не говорится о слежке. И не республиканцы ли фетишизируют «первоначальное намерение» и противятся выявлению скрытых или появлению новых толкований действующего законодательства? Более того, после принятия «Резолюции» конгресс внес в «Акт» поправки. Поэтому нельзя утверждать, что «Резолюцией» конгресс намеревался заменить или отменить «Акт». Этого нельзя утверждать, даже приняв вырвавшийся в итоге у критиков «Акта» аргумент относительно его неконституционности. Если акт, по мнению Буша, нарушает баланс разделения властей, предоставляя чрезмерные полномочия конгрессу, президент должен просить законодателей изменить, или отменить его, или обратиться с ходатайством б его отмене в Верховный суд. А до тех пор он является законом страны, который президент присягал соблюдать и исполнять. И если цитировать Верховный суд, нелишне напомнить, как в его решении от июня 2004 года в ответ на намерения администрации продолжать удерживать «боевиков» под стражей без суда сказано, что «состояние войны не предоставляет президенту карт-бланш». И если сны порождают обязательства[141], то войны — соблазн для правителей присваивать себе чрезвычайные полномочия. В свое время Буш назначил генеральным прокурором Джона Эшкрофта, настолько слабо представлявшего себе Конституцию Соединенных Штатов, чтобы провозгласить, что в Америке «у нас нет царя, кроме Иисуса». В этом идиотском заявлении лишними были два последних слова.
И если теперь по аналогии с бессудным задержанием Хамди, фактически военнопленного, такой же «обычной практикой ведения войны» будет признан несанкционированный судебным решением электронный шпионаж за американцами, то трудно сказать, что не последует дальше. Обыски офисов компаний и домов без соответствующего ордера? Предварительная цензура прессы? Именно здесь аналогия с Линкольном становится более релевантной. Простодушный Эйб действительно попытался сам приостановить действие акта Хабеас корпус. Но председатель Верховного суда постановил, что это вправе сделать только конгресс, и Линкольну пришлось передать дело на Капитолийский холм. И я никогда не слышал, чтобы эта репрессивная мера хоть немного сократила войну или ускорила принятие «Прокламации об освобождении рабов», однако, возможно, оказала психологическое воздействие, продемонстрировав решимость юнионистов не останавливаться ни перед чем. Важно бдительно следить за этим: мы уже находимся «в состоянии войны» с негосударственными формированиями столько же, сколько продолжалась гражданская война. Нам бесконечно повторяют, что это будет долгая борьба. Но в таком случае нам тем более важно знать, каковы наши права и обязанности. Администрация пытается эту мысль заглушить, фактически заявляя: «Это — чрезвычайная ситуация. Бойтесь. Доверьтесь нам». Какая нечестная болтовня. Наше разведывательное «сообщество» с его многомиллиардным сверхсекретным бюджетом оставило нас незащищенными 11 сентября. Единственным родившимся и выросшим в Америке гражданином США, воевавшим в рядах Талибана, был Джон Уокер Линд из округа Марин. Джордж Тенет[142], услышав о пожаре башен-близнецов, спросил, имеет ли это какое-то отношение к тому парню из летной школы в Миннесоте. За это Буш наградил его Президентской медалью Свободы. Когда ЦРУ не фильтровало «грязные» разведданные по Ираку, с ними просачивалась вражеская пропаганда, дискредитировавшая саму идею возможности «смены режима» в той стране. Эти люди даже не отчитывались перед Бушем: «санкционировав» в конце 2001 года внесудебную слежку, он обнаружил, что АНБ уже приступило к ней без всякого разрешения. В ФБР, на которое свалились тонны полученного в результате сырого материала, признали, что его обработка оказалась практически бесполезной тратой сил и времени. А стоит ли ждать от организации, на штаб-квартире которой до сих пор красуется имя Дж. Эдгара Гувера (шпионившего за Мартином Лютером Кингом и шантажировавшего его, пытаясь довести до самоубийства), вопрос: а законно ли это? Это и другие основания для озабоченности невозмутимо закрыл бывший директор АНБ, генерал Майкл Хайден: «Я могу однозначно заявить, что благодаря данной программе у нас появилась информация, которая в противном случае была бы недоступна». Что ж, возможно. То же самое можно было бы сказать, если бы всех нас вынуждали вытряхнуть содержимое «BlackBerry» на его вместительные колени.
Ввязавшись в судебный процесс по защите гражданских свобод, вам заведомо придется объединиться с людьми, вам неприятными. Я стал сторонником «Американского союза защиты гражданских свобод» тридцать лет назад, когда тот растерял немало приверженцев, защищая гарантированное Первой поправкой право «Американской нацистской партии» проводить парад в еврейском пригороде Скоки, штат Иллинойс. Я сказал Энтони Ромеро записать меня истцом, но мне было интересно узнать, кто еще будет истцом. «Национальная ассоциация адвокатов по уголовным делам» — отлично. Представители этой группы жаловались, что незаконное подслушивание телефонных разговоров нарушает адвокатскую тайну и делает практически невозможным представление подзащитных из отдаленных районов, не летая к ним каждый раз для личной встречи. «Совет по американо-исламским отношениям» — гадость. Эти люди рационалистически толкуют мусульманский фундаментализм и в свое время выгораживали сумасшедшего эстрадного певца Юсуфа Ислама (бывшего Кэта Стивенса), подстрекавшего к убийству Салмана Рушди. И тем не менее какой безумной и жалкой должна быть Служба национальной безопасности, чтобы не пустить в страну трансатлантический рейс только потому, что на его борту был этот певец. Профессора Ларри Даймонд и Барнетт Рубин из Стэндфордского и Нью-Йоркского университетов соответственно — хорошая компания. Даймонд был членом переходного правительства Ирака, прежде чем, разочаровавшись, подал в отставку, а Рубин остается бесценным советником при ООН и правительстве Афганистана. Для борьбы с врагом эти два человека сделали больше, чем когда-либо удалось Джорджу Тенету, но теперь они считают, что их старые друзья и контакты не хотят свободно говорить по телефону или писать по электронной почте. Для меня это тоже очень важно, как и для вас, поскольку, хотя мой вклад был незначителен, такие журналисты, как Джон Бернс и Питер Берген, сделали для сбора разведданных об Аль-Каиде куда больше, чем ЦРУ или АНБ. Наложите ограничения на исследовательскую работу подобных людей, и национальная безопасность окажется под угрозой. На нашей пресс-конференции 17 января в трехсотлетие со дня рождения Бенджамина Франклина я сказал, что это печальный, но подходящий повод почтить память человека, который (а) был вдохновляющим председателем на Конституционном конвенте и б) пролил свет на освободительную силу электричества.
Еще один незаурядный соистец — Джеймс Бэмфорд, чьи книги об АНБ «Дворец головоломок» и «Вместилище тайн» являются основным источником знаний общества о гигантском агентстве, о существовании которого долгое время не было даже известно. Благодаря Бэмфорду и другим, мы теперь знаем, что АНБ шпионило за американскими гражданами, отказывавшимися от участия во Вьетнамской войне, пытаясь доказать, что за антивоенными и правозащитными движениями стояли иностранные державы. Слежка велась за всеми без разбора — от «Черных пантер»[143] до квакеров, а Дэвида Кана, автора «Взломщиков кодов», первого писателя, докопавшегося до этих фактов, поместили под тщательное наблюдение. Именно эти широкомасштабные злоупотребления властью и привели к сенатским слушаниям, созванным Фрэнком Черчем, сенатором от Айдахо. На этих слушаниях был запущен процесс импичмента Ричарда Никсона, и они стали главной причиной принятия «Акта». Именно Федеральный суд в Восточном округе Мичигана, в который мы подали свой иск, впервые постановил в 1972 году, что прослушивание без ордера телефонных разговоров американцев в целях национальной безопасности — неконституционно. Позже это решение против Никсона оставил в силе Верховный суд. А если так же поступит Суд, в составе которого преобладают сторонники Буша, мои друзья-неоконсерваторы станут жаловаться, что я подрываю позиции «президента военного времени». На это у меня готов ответ: стоит отдать эти полномочия или права одному президенту на неопределенный срок и без необходимости отчитываться, их получат все следующие президенты. Слежка разрастется как сорняк, и вам никогда не удастся узнать, шпионят ли за вами, или добиться исключения из списка подозреваемых. Очевидно, эту элементарную истину мог уразуметь даже Джон Эшкрофт: «Я слышал от своего друга, что он против общегосударственного удостоверения личности, поскольку не хочет, чтобы будущий президент Клинтон получил слишком много власти». Во всех этих сегодняшних дискуссиях о «Патриотическом акте» и «гэбэшном государстве» часто приходится наблюдать, как виднейшие либеральные демократы дают стрекача или с энтузиазмом присоединяют свои голоса к хору, поющему хвалу полицейскому режиму (как уже было в 1996 году после теракта в Оклахома-Сити[144], когда запаниковавший Билл Клинтон продавил «Закон о борьбе с терроризмом и о применении смертной казни»), а ценности либерализма последовательно отстаивают отдельные видные консерваторы, такие как Гровер Норквист и бывший конгрессмен Боб Барр. С ними обоими я, готовясь подписать иск «Американского союза защиты гражданских свобод», встретился за обедом в перерыве конференции «Национальной стрелковой ассоциации США». Что ж, теперь Боб Барр тоже выступает в туре «Американского союза защиты гражданских свобод». Итак, если сторонников Второй поправки можно мобилизовать для защиты Первой и Четвертой, меня это абсолютно устраивает.
А что в этой войне с терроризмом имеет отношение к «Аль-Джазире»? На вопрос репортера «Дейли миррор» у церкви 8 января в Вирджинии Колин Пауэлл (сопровождавший Буша 16 апреля 2004 года) сказал: «Вы спрашиваете меня о встрече двухлетней давности, поэтому я не помню». (На вопрос «Вэнити Фэйр» Пауэлл ответил: «Мое процитированное вами высказывание никак не подтверждает того, что я был на встрече, где подобное могло обсуждаться. 16 апреля во время визита Блэра я присутствовал, но не обязательно при каждом разговоре премьера с президентом, который происходил в тот день. У меня нет записей бесед, чтобы все это восстановить, но ни я, ни президент никогда всерьез такую идею не воспринимали».) Этому опровержению явно не хватает категоричности. Создается впечатление, что такой разговор либо (а) если имел место, то запомнился, либо (б) кажется настолько невообразимым, что его можно прямо и твердо отрицать. В ответе с Даунинг-стрит, 10, на запрос на основании «Закона о свободном доступе к информации» подтверждается, что в бумагах секретариата кабинета министров «содержится информация, которая имеет отношение к вашему запросу» касательно «меморандума или стенограммы разговора президента Буша с премьер-министром о бомбардировке штаб-квартиры телекомпании „Аль-Джазира“ в Катаре». Затем сказано, что раскрытие указанной информации «нанесет или с большой вероятностью сможет нанести ущерб отношениям между Соединенным Королевством и другими государствами». В соответствии с законом кабинет министров вообще имеет право на отказ от обсуждения этого вопроса по соображениям национальной безопасности, поэтому странно, что в письме косвенно история подтверждена. И, разумеется, если ничего особенного тут нет или если президент всего-навсего скверно пошутил, и стенографистки неправильно поняли, то мы все спускаем на тормозах. Однако почему в таком случае правительство хочет засадить за решетку двух британских граждан?
Поделиться книгой: