Настоящая принцесса и Снежная Осень

Но позвонить «если что» и «просто так» ока­залось невозможно — телефон, как выяснилось, работал теперь только в одну сторону — Лиза проверила сразу, как только Филин повесил трубку. А спать совсем не хотелось.

Лиза пошла в кухню, залезла в отключивший­ся безмолвный холодильник и начала при свечке выставлять на стол все, что там нашлось, — сыр, варенье, винегрет, колбасу, сок, холодные блин­чики...

***

В заведении «Жабы и Богданович» было пусто­вато, хотя в Амберхавене обычно в одиннадцать вечера жизнь еще только начиналась. За разве­систым цветущим кактусом у окна пан Лисовски полушепотом обсуждал какие-то бумажки с ро­беющей дипломанткой. А в закутке у самой стой­ки за столиком на одну персону рыжий первокурс­ник в белом свитере сосредоточенно стучал по клавиатуре ноутбука — только пальцы мелькали. Время от времени рыжий шуршал объемистой книгой с маятником на обложке.

Хозяин заведения Богданович, напевая себе под нос, предавался извечному барменскому за­нятию — протирал бокалы — и прислушивался к разговору рыжего с компьютером. Телевизор у него за спиной беззвучно мельтешил новостями. Тихо пылилась на полочках по стенам подобрав­шаяся за несколько веков коллекция разнообраз­ных жаб — от хрустальных до плюшевых. Глав­ная жаба Джабба, налакомившись улитками до полной невменяемости, дремала в террариуме.

Вот это сохрани, — говорил рыжий, — а потом новый документ создай мне, пожалуй­ста, и табличку в нем сделай в пять столбцов.

А поужинать? — У машинки был треску­чий капризный голосок, будто кузнечик стреко­тал. — Сам небось третью чашку кофе пьешь!

Прости, Мэри-Энн, заработался, — вино­вато улыбнулся рыжий и вытащил из кармана пакетик орехов. Сбоку компьютера мгновенно выдвинулся небольшой перламутровый ящичек.

Фисташки? —просвиристела Мэри-Энн. — Хррр-шо...

Ящичек с чмоканьем втянулся. В ноутбуке удовлетворенно захрустело.

В новостях безмолвно пошел новый сюжет. Богданович поставил бокал на стойку, обернул­ся и уставился в экран. Бесчисленные брелоки на кожаной жилетке звякнули, как кольчуга. Телевизор под пристальным взглядом длинно­го бармена мигнул и послушно забубнил — сна­чала тихонько, а потом погромче. Рыжий кни­гочей резко поднял голову от книжки.

...зима. Несмотря на беспрецедентное по­холодание, городу в ближайшие часы грозит наводнение...

Рыжий бесшумно поднялся и тоже уставил­ся в телевизор.

...коммуникации и электроэнергия. Аэро­порт «Пулково» закрыт... Железнодорожное сообщение...

Нет, ты видел?! — пробормотал Богдано­вич. — Это что, их за сегодня так скрутило? За один день?! Куда храни... куда все смотрели?!

«Пулково» закрыли и поезда не ходят, — очень тихо отозвался рыжий студент. — Туда ж не попасть теперь...

Фробениус умеет, — лаконично сообщил бармен. — Скоро зайдет.

Пан Лисовски за кактусом повертел в руках листок с какой-то сложной схемой и с усмешеч­кой показал его дипломантке вверх ногами. Та ахнула и застрочила в блокноте, то и дело ки­вая. Лисовски удовлетворенно усмехнулся, от­чего крошки на скатерти тут же сложились в длинную формулу. Дипломантка покрылась испариной, склонилась над столом и стала спи­сывать. Уши у нее заалели.

...музыкальный фестиваль. Всемирно из­вестный музыкант, композитор и меценат, кото­рый родился и вырос в этом городе... — гнул свое телевизор. Бармен поднял бровь. Телевизор по­корно показал крупный план — элегантного гос­подина в темных очках. На губах у него играла сдержанная, корректная улыбка человека, при­выкшего к вниманию журналистов.

Богданович, — рыжий студент забараба­нил по стойке, как по клавиатуре. — Это он.

Бармен вгляделся в экран и скривился.

А я его тоже знаю, — заключил он, при­щурив желтые ягуарьи глаза. — Это же Алоис

На службе, — обиженно ответил девчоно­чий голос. — А у нас наводнение и света нет, вот! А я думала, ты приехал!

Лизкин, ты меня послушай, — вполголо­са сказал Инго. — Ты можешь пока дома поси­деть и никуда не выходить?

Инго, ты чего? Тут вообще на улицу не выйти, тут наводнение...

Вот и хорошо, что не выйти, вот и славно. Так надежнее, а то знаю я тебя, пролезантка.

Бузюзю! — не очень уверенно ответил дев­чоночий голос.

Что Филин про это все говорит?

Ничего не говорит, — на том конце про­вода явно надули губы и захлюпали носом. — Он спит, потому что более-е-е-ет, температу-у- ура у него со-о-орок.

Ч-черт, как некстати... Дома тепло?

Ну, так... Еда еще есть.

Лисеночек, тебе что, там страшно?

Нет, — помедлив, твердо сказала Лиза, задергивая занавеску, чтобы не глядеть в окно. Там было все то же самое — проливной дождь лупил в стекло, и в темных окнах блуждали туск­лые огни — кто-то ходил со свечками. «Не буду про Левушку говорить, — решительно сказала себе Лиза, — и про Паулину тоже. Что челове­ка волновать, все равно он далеко и сделать ни­чего не может. И вообще у него только в этом году нормальная жизнь началась, так что пусть сидит себе в Амберхавене!»

Лизкин, все образуется. Ты только не ходи никуда и... знаешь что еще... окна не от­крывай. Спокойной ночи. — Инго повесил труб­ку и задумчиво уставился на дремлющую Джаб-

3 Настоящая принцесса и снежная осень

бу. — Богданович, что же наши-то этим не за­нялись, а?

Почему же, занялись, — сказал рядом очень спокойный голос. У стойки возник ма­ленький кудрявый человек. Он близоруко огля­дел зальчик, по-птичьи склонив голову на­бок. — Думаю, не сегодня-завтра простран- ственники отправят кого-нибудь разобраться- Полагаю, Грифонетти поедет или Герш-Иоффе. Или даже Бубендорф. А что вы так волнуетесь, Инго, — у вас кто-нибудь в Петербурге? Вы же из Радинглена, или я опять все перепутал?

При виде близорукого король Радинглен- ский облегченно вздохнул. В Амберхавене его никто «величеством» не называл — на одном только Магическом факультете училось несколь­ко принцев, парочка королей и эрцгерцог Мес- мерийский. И все они яростно противились ти­тулованию: дома хватило.

Вы ничего не перепутали, мейстер Фро- бениус, — ответил он, через силу улыбнув­шись. — У меня в Петербурге все. 4

Так-так-так, сейчас разъясним... Вы пока собирайтесь, минут через пять-десять я вас от­правлю. — Фробениус повертел кудрявой голо­вой, махнул рукой спускавшейся с лестницы веселой компании и устремился к ней, чуть прихрамывая. От компании откатился симпа­тичный толстяк в тирольской шляпе с легко­мысленным зеленым перышком, и они с Фро- бениусом подсели к пану Лисовски, оттеснив зардевшуюся дипломантку.

Постой, — вполголоса велел Богданович и вытащил из большой стеклянной чаши на стойке два сцепленных брелочка-бубенчика. — Вот тебе, — он расцепил брелочки и один бро­сил Инго, а второй прикрепил к своей кожаной жилетке. — Если что — сигналь.

Фробениус уже о чем-то уговорился с Лисов- ски и толстяком и спешил к стойке.

Ну что, все-таки поедете, Инго? — спро* сил он. — Я бы вас кратчайшим путем через Радинглен переправил, но боюсь, его от Питера тоже отрезало. А вообще — смотрите, там ведь и без вас разберутся, дело опасное...

Мне бы поскорее, — умоляюще сказал Инго.

Поскорее так поскорее, — Фробениус успокаивающе закивал. — Вот сейчас Танидза- ки-сан подбежит, и мы вчетвером вас за милую душу... Простите, я забыл, вы кофе без сахара пьете?

Да, — удивился Инго. — Только мне уже больше некуда.

Один глоточек придется. Богданович, нам, пожалуйста, пять эспрессо, один вон в ту чашку, — попросил Фробениус.

Богданович, не оглядываясь, протянул руку к полке, на которой выстроилось в ряд десятка два сувенирных кружек: Прага, Зурбаган, Иеру­салим, Синдбадия, Иллирия, Эмпирей, Гам­ме л ьн, Оксенфорд, Нью-Йорк, Катманду...

Нет-нет, левее, — Фробениус привстал на цыпочки и сощурился. — Этак ведь в Венецию угодить можно. Что совершенно излишне.

Богданович плеснул немного горячего кофе в кружку с изображением Медного Всадника и вручил Инго. Фробениусу, Лисовски, толстяку и подоспевшему Танидзаки бармен невозмути­мо раздал фирменные зеленые чашечки.

Готовы? Куда именно вам надо, точно ре­шили? — Фробениус ласково посмотрел на Инго

снизу вверх. — Тогда пейте. До свидания, Инго. Удачи вам.

Инго заглянул в кружку, пожал плечами и глотнул кофе.

От радужной вспышки Джабба проснулась и недовольно вздохнула всем брюшком. Суета сует...

Прочая публика в баре даже не оглянулась — здесь и не такое видывали. Фробениус взобрал­ся на освободившийся табурет у стойки.

Который час? — поинтересовался он у бар­мена.

Одиннадцать пятнадцать, — Богданович вытащил из жилетного кармана серебряные часы на цепочке. — А в Петербурге уже четверть второго. — Он еще раз сверился с часами, потом что-то прикинул, зажег белую овальную, как яйцо, свечку в старинном подсвечнике в виде гнездышка, пылившуюся рядом с кружками, и стал бережно заводить часы.

Давайте-ка мы с вами, Фробениус, объяс­ним друг другу, почему мы так легко согласи­лись отправить мальчика в это пекло... — бар­мен говорил так тихо, что его не услышала даже жаба в террариуме. — Как это он нам так голо-

* вы-то заморочил, а? Ведь он вроде бы ничего такого и не говорил...

Стыд и позор нам, — печально отозвался Фробениус, глядя в пустую зеленую чашечку с черным кругом на дне. — Ведь поняли же уже, что способный словесник, — так надо было ухо востро держать. Мне в его возрасте для этаких фокусов пришлось бы сочинять заклинание с «Одиссею ^размером... И все бы заметили и на смех подняли...

А он просто попросил, и мы, как милень­кие...

-Да.

Вот талантище... Вернуть никак?

Смеетесь?!

Пропадет же!

Фробениус опустил глаза и повозил чашку по стойке.

Не пропадет. Во-первых, в Петербурге сейчас Глаукс, а они в паре очень неплохо рабо­тают. Во-вторых, талантище. В-третьих, Богда­нович, этот мальчик так решил...

В-четвертых, судьба, — замогильным го­лосом отозвался бармен и театрально закатил желтые глаза. — Фатальный рок.

В-пятых, пространственники туда кого- то отправят, — веско отозвался Фробениус и слез с табуретки.

В-шестых и в-седьмых... — пробормотал Богданович. Это прозвучало как крепкое руга­тельство. — Шляпы мы с тобой, Джабба, — тихо сказал он, повернувшись к аквариуму. Жаба вздохнула, не открывая глаз. — Думать надо было. А ведь не стоило его туда отпускать. Не стоило. Одна надежда — там Глаукс...

к-к-к

Над Радингленом моросил дождь. Он так мерно и убаюкивающе постукивал по крыше карауль­ной будки, что стражник начал потихоньку кле­вать носом. Да и тусклый огонек фонаря, пока­чивавшегося снаружи на кованом крюке, тоже как будто засыпал — мигал и гаснул, вскиды­вался и опять мигал. На пустынном перекрест­ке Трилистника послышались легкие шаги. Стражник сонно заморгал: по блестящему бу­лыжнику легко и стремительно скользила жен­щина в длинном плаще с капюшоном. Плащ се­ребрился от дождя и даже как будто светился изнутри.

Не иначе, привидение Бессонной Дамы. Бедная, несчастная... — невнятно пробормотал стражник и вновь задремал под песенку дождя.

А дама поспешила дальше, ни на миг не те­ряя царственной осанки. На шаг впереди нее черной тенью стлался кот.

Разгильдяи, — сердито, но все-таки не повышая голоса, сказала дама, миновав спяще­го стражника. — Караул называется...

Ее величество Таль, королева-бабушка, огля­делась и щелкнула кнопкой электрического фо­нарика. В экстренных случаях цивилизация бы­вает очень кстати. Над крыльцом, отражая свет, покачивалась и позванивала от дождя вырезан­ная из тонких медных листов раскрытая книга.

Дверь распахнулась прежде, чем королева взялась за дверной молоток.

В глубине комнаты замигала от ворвавше­гося ветра свеча, и по темным стенам закачались тени.

Ваше Величество! — удивленно сказал хо­зяин лавки, срывая с головы фланелевый колпак с кисточкой. — Среди ночи... Я полагал, утренняя аудиенция... Простите мне мой вид...

Что стряслось, Гарамонд? — без околич­ностей спросила Бабушка и откинула капю­шон. — Говорите сразу. Неужели вы думаете, что, выслушав такие вести, я стану мирно спать до утренней аудиенции?

Гарамонд плотно прикрыл дверь и усадил Бабушку в креслй.

Вот... — он снял с шеи какой-то ключик на шелковом шнурке, щелкнул хитроумным замочком и поднял резную крышку деревянной шкатулки. Королева Таль наклонилась побли­же. В шкатулке стеклянно поблескивало и пе­реливалось. — Вы ведь знаете, как действует схема?

Больше всего содержимое шкатулки было похоже на сверкающую гроздь крупных мыль­ных пузырей. Которые чуть-чуть светились. Приглядевшись, Бабушка заметила, что в од­ном из них как будто вставлена маленькая кар­тинка с зеленоватым морем и городом-остро­вом, черепичные крыши которого поблескива­ют от ночного дождя. Только картинка эта была объемная и живая. Соседние шарики были прозрачны, и только в одном из них... Бабушка сощурилась.

Некоторое время слышалось только потрес­кивание фитильков. Наконец Бабушка выпря­милась. Лицо у нее было усталое, как после эк­замена или большого дворцового приема.

Вот, Ваше Величество, — показал Гара- монд. — Видите — один из шариков светлее прочих. Кристаллы показывают тот мир, в ко­тором мы сейчас находимся. Это Радинглен. В соседнем кристалле, то есть шарике, должен быть Петербург. И все время был.

Что-нибудь сломалось? — уточнила Ба­бушка не предвещавшим ничего хорошего то­ном. Студенты обычно от такого тона покрыва­лись мурашками. — Да не молчите же, Гара- монд!

Схема в порядке, — тихо сказал Гара- монд. — Она лишь отражает происходящее.

Динь-дилинь. Шур-шур-шур.

Что такое? — Бабушка насторожилась и вновь вгляделась в кристаллы. В стеклянной грозди совсем рядом с Радингленом что-то тем­нело. Внутри шкатулки шебуршалось и позва­нивало, как будто вместо схемы миров туда по­садили десяток хрустальных мышей. Шурша­щий звон стал еще громче, и к нему добавилось странное побулькивание — будто что-то кипело на огне. И Бабушка заметила, что темное пят­нышко медленно, неуклонно чернеет и растет.

Петербурга больше не видно, — тщатель­но подбирая слова, проговорил Гарамонд, слов­но не решался или не имел права сказать все сра­зу. — Он... он исчез... или его отгородило в отдель­ный мир, Вместо него теперь вот это. Видите, Ваше Величество, там сгусток темноты.

Что — это? — голос у Бабушки все еще был суровый, но сама она стремительно поблед­нела. — Что-то мне это очень напоминает, — пробормотала она. — Когда за тобой приходит кот, жди вестей... *

Мрмяу! — Мурремурр взъерошил черную шерсть. — Но не всегда же дурных, Ваше Вели­чество!

Прости, Мурремурр, — Бабушка провела рукой по его пушистой шкурке, и из-под руки полетели искры. — Я не хотела тебя обидеть. Видно, жизнь у нас такая веселая, что хороших вестей тебе приносить не выпадает... — Она рас­сеянно отвела со лба выбившуюся из прически седую прядь. — Что же нам делать? Вот что. Сначала я пойду и проверю, отзовется ли Мос­тик. Или нет, лучше связаться с Филином, он- то наверняка знает, в чем дело... — Она что-то поискала в бархатном кошельке у пояса и до­садливо поморщилась — ну вот, конечно, оста­вила бубенчик во Дворце!

Гарамонд плотнее запахнул шлафрок, буд­то ему стало холодно. Но сказать он ничего не успел: дверь распахнулась настежь, и из мок­рой ночи, как кит из океанской пучины, всплы­ла огромная фигура.

Господин Гарамонд! — сипло провозгла­сила фигура. — Что стряслось-то, а? Дайте-ка глянуть! Где что не так, плетен батон?!

Добрый вечер, мастер Амальгамссен, — отчетливо сказала Бабушка.

Великий радингленский маг-механик по­спешно отвесил поклон, причем, как всегда, в карманах у него разнообразно забрякало. По­том мастер заметил Мурремурра, приветствен­но выгнувшего спину, и озабоченно спросил:

Ну как, господин кот, получилось у вас через Мостик-то пройти аль нет?