Настоящая принцесса и Снежная Осень

«Сама не знает, куда ей надо, что ли?» — удивилась Лиза.

Двадцатая на пятом этаже, — как могла учтиво сообщила Лиза и прибавила шагу.

Я вызвала лифт, — ласково сказала пол­ная дама и улыбнулась в полумраке. Лизе по­казалось, что у нее многовато зубов, а передние как-то странно выпирают. — Куда же ты? На каком этаже живет такой славный рыжик?

«Съест», — коротко подумала Лиза и пом­чалась вверх, перепрыгивая через ступеньку.

Пешком полезно для фигуры, — дрожа­щим голосом заявила она и огорчилась — ска­зала бестактность. Ух, ведь шестьдесят три сту­пеньки наверх...

Миновав первый пролет, Лиза обернулась. Было тихо, лифт никуда не ехал, а на кафель­ном затоптанном полу сидела и нагло, не отво­дя взгляда, смотрела ей вслед толстая утренняя крыса с голым длинным хвостом.

Оставшуюся лестницу Лиза пробежала в не­сколько скачков. На площадке она принялась рыться по карманам — опять ключ куда-то за­сунула... Или в рюкзаке?

Бац!

Дзыньк!

Ну, лампочка взорвалась, — вслух сказа­ла Лиза через секунду и осторожно, бочком, за- хрупала по осколкам к двери. — Ну и что. Бы­вает. А вот ключ, конечно, я вниз уронила, я же иначе не могу...

Внизу послышались какие-то незнакомые шаги, гулко загалдели грубые голоса. Лиза ку­барем скатилась на площадку этажом ниже, подхватила упавший ключ —и поскорее за­хлопнула за собой дверь квартиры, пока незна­комые люди с зубами не спросили еще о чем- нибудь.

Дома было очень хорошо и очень-очень тихо.

Слышно было только эхо дождя во дворе- колодце, бульканье воды в батареях да неспеш­ный рост кактуса.

Лиза первым делом позвонила Левушке — никто не брал трубку, наверно, пока до дому не дошел. Потом она порылась в холодильнике, включила радио, но там бубнили про наводне­ние и штормовое предупреждение, западный ветер и длинную волну, так что пришлось вы­ключить. Еще раз позвонила Левушке — с преж­ним результатом — и села делать английский на завтра.

Если задернуть шторы и включить все лам­пы, все будет хорошо. Подумаешь, дождь.

•к-кЖ

Из промозглой темноты протянулась невидимая рука и двумя холодными пальцами аккуратно сняла с Левушки очки.

Потом где-то на полу захрустели стекла. Раздавил!

Этот человек притворил за собой протяжно скрежетнувшую дверь и теперь мягко расхажи­вал взад-вперед по комнате. Больше Лева ниче­го не видел. Хорошо Лизке с ее волшебным слу­хом, она бы про этого, который ходит, сразу определила: кто, откуда и зачем. Да и Костя Конрад своим драконьим зрением в темноте бы его преспокойно разглядел. Хотя кто перед ним такой, Лева уже и сам догадался. А мог бы и раньше догадаться, между прочим, — еще ког­да увидел в кабинете директора общительную и приветливую Паулину без крыльев и когтей, но с диктофоном, фотоаппаратом и в придачу с но­вой свитой из одного человека, который что-то там говорил про ауру и энергетику.

— Насколько я помню, ты плохо видишь, — сказал из темноты довольный голос, — а так наверняка не увидишь ничего вообще. Всем бу­дет спокойнее — и тебе, и мне.

Лева постарался не шевелиться, хотя стул, на который его посадили, был жесткий и неудоб­ный. Откуда-то тянуло влажным сквозняком.

Итак, прежде всего запомни: сам по себе ты мне совершенно не нужен, — невидимый человек остановился. — Я могу в любую мину­ту раздавить тебя, как комара. Понял?

Да, — коротко буркнул Лева. А что тут еще скажешь? Если бы он, Лев Аствацатуров, был очень нужен Мутабору или как его теперь там зовут, — не притащили бы его сюда, как тюк с тряпьем. Кстати, кто тащил? На этом месте в голове у Левы как будто стирательная резинка прогулялась: он помнил только, как необычай­но сговорчивая Саблезубая согласилась вычерк­нуть их с Лизкой из списка, а потом почему-то решила проводить Леву до черного хода, и на этом все обрывалось — словно мешок на голову набросили.

Ты у меня будешь наживкой, мальчик, — продолжал невидимый собеседник. — Приман­кой. Жив-цом. На тебя клюнет дичь покрупнее. Клюнет обязательно, не волнуйся. Она меня больше интересует, чем вы все вместе взятые.

«Еще чего не хватало! — возмутился Лева. — Лизку ему подавай. Нет, так дело не пойдет».

Но всему свое время. Я тебя приберегу напоследок. А пока побудешь в заложниках.

Лева промолчал. Что-то он ведь где-то читал про то, как надо вести себя, если взяли в залож­ники. Главное — тихо надо себя вести. Не высту­пать и никого не раздражать. И вопросов не за­давать. Ух, насчет вопросов жалко...

Будешь сидеть тихо, как мышь, и делать что скажу — тогда жив останешься, — настави­тельно сказали из темноты.

Тихо, как мышь... Лева передернулся. Вспом­нил! Крысы это были! Саблезубая его через чер­ный ход вывела, а потом по ступенькам к под­валу столкнула, а над ступеньками железная крыша была, и с нее сеть упала, он запутался и грохнулся, а потом кто-то на него сверху и впрямь мешок натянул — неужели сама Сабле­зубая? А потом, вспомнил Лева, огромная стая крыс с визгом и писком тащила его по каким- то вонючим коридорам — самих коридоров он не видел, только слышал, как что-то плескалось под крысиными лапками, стучавшими по сы­рым камням, и как что-то лилось сверху... Ни­когда не думал, что крысы такие сильные. И что они там такое пищали? Лизка бы наверняка поняла. Только хорошо бы она таких крыс и близ­ко не видела. Никогда вообще!

Лева потянул носом: от промокшей одежды пахло гнилой гадостью. Наверно, под землей тащили, через канализацию. И в ботинках те­перь хлюпало. Очень трудно сохранять досто­инство в темноте, без очков, да еще когда в бо­тинках хлюпает. И Непонятно, он-то меня ви­дит или нет?

Мягкие шаги опять заходили взад-вперед. Пол, кажется, каменный. И сыростью пахнет. Подвал, что ли?

Просто удивительно, насколько все стре­мятся мне помочь, — человек в темноте глум­ливо фыркнул. — Поразительно. И тебе огром­ное спасибо — то, что ты сам вернулся с порога и пришел в учительскую, сэкономило мне не­которое количество усилий. А за тобой и дру­гие придут. Как миленькие.

«Другие — это кто? — напрягся Лева. — Да кто бы они ни были! К этому! Сюда! Лизка точ­но побежит, и никто ее не остановит. Нет, так не годится. Надо думать. Шел бы он отсюда, а то сосредоточиться не дает! Или нет, пусть го­ворит, мало ли про что-нибудь полезное про­болтается?»

Тот, в темноте, будто мысли читал:

...девчонка первая прибежит, а как толь­ко я получу девчонку, то получу и мальчиш­ку, — спокойствия в голосе как не бывало, те­перь человек в темноте лихорадочно бормотал, будто разговаривал сам с собой, забыв о присут­ствии Левы. — Да-да, конечно, он наверняка носит это с собой, — он же не дурак, да и никто это так просто из рук не выпустит...Отлично, отлично, все как по заказу, до Амберхавена-то мне не дотянуться...

Лева вздрогнул от неожиданности — стул под ним скрипнул. Человек в темноте осекся и умолк, а когда снова заговорил, то голос у него опять был ровный и даже вкрадчивый:

Главное, дружок, — меня слушаться, тог­да будешь цел и невредим. Все честно, ты — мне, я — тебе, — пообещал он. — Кстати, ты имей в виду — я всегда играю по-честному. Да и не изверг я — детей убивать, они мне для дру­гого нужны...

«Для чего это для другого? — Лева навост­рил уши. — Отлично, давайте, подкиньте мне еще информации к размышлению!» — он хотел машинально поправить очки, но на носу было пусто. Тьфу ты!

Мне нравится твое молчание, — снисходи­тельно одобрил голос. — Похоже, ты намерен вести себя разумно. Видишь, я с тобой открове­нен. Или теперь уже не видишь? А? — он отры­висто засмеялся и вроде бы подошел поближе.

Лева попробовал отодвинуться. Находиться рядом с этим человеком было просто невозмож­но — в голове начинало мутиться, как будто температура сразу подскакивала.

Вот так-то лучше. — Голос и шаги удаля­лись. — Отдыхай, дружок.

Дверь со скрипом приоткрылась, но светлее не стало. А потом захлопнулась.

•к-к-к

Возвращаясь домой, Филин зашел в аптеку и на­бил карманы промокшей серой куртки всяки­ми пакетиками, содержимое которых щедро сулило мгновенно избавить от любой простуды. Или, по крайней мере, отодвинуть болезнь на шесть часов. Когда живешь один, болеть нельзя, а кто же знал, что на улице вдруг станет около нуля и внезапно грянет дождь со снегом? Вчера еще было плюс пятнадцать и даже солнышко... А термометр за окном разбился еще летом, ког­да Филин, возвращаясь с ночной прогулки, за­дел его крылом. В общем, сам виноват.

Фокстерьер Монморанси, которого Филин привязал снаружи у аптеки, тоже озяб и дрожал крупной дрожью. Правда, это не мешало ему грозно рычать и изо всех сил натягивать пово­док, стараясь добраться до разбитого подваль­ного окошка. Крысы там, что ли?

При виде хозяина песик радостно тявкнул и устремился к парадной, рассекая засыпанные листьями лужи, как катер. Первый пролет он преодолел одним прыжком, а потом вдруг кинул­ся назад и, скуля, прижался к ногам Филина.

Что такое, Ране? — Филин поморщился: горло изрядно саднило. То ли еще будет.

Здрасьте, — послышался с площадки хрипловатый мальчишеский голос. — А я тут вас жду.

Монморанси позорно поджал хвост и даже глаза закрыл от ужаса. Дугокрылых огнедыша­щих он боялся в любом виде.

Привет, Константин, — удивился Фи­лин. — Заходи, гостем будешь. Не замерз? Ране, спокойно,свои, не узнал?

Красивый темноволосый мальчик с готовно­стью соскочил с подоконника и потянулся, не выпуская изо рта сигареты.

Я не знал, что ты куришь, — осторожно сказал Филин и закашлялся.

Это,— буркнул младший Конрад. — И вы туда же. ;

Филин зажег свет в прихожей. Дождь за ок­ном лил стеной. Крыши и карнизы гремели, как жестяной барабан.

Я... В общем, домой я не пойду, — сооб­щил Костя и неумело затянулся. С волос у него текло — значит, ждал недолго.

Филин, стягивая отяжелевшую от воды курт­ку, посмотрел на него вопросительно. Где-то в затылке проклюнулось и пошло в рост зерно головной боли.

Ладно, можно, — уронил он.

Что — можно? — удивился Костя.

Курить здесь можно.

Издеваетесь! — Дракончик весь ощети­нился и погасил сигарету о косяк, а окурок во­ровато сунул в карман.

Напротив, — сказал волшебник, глядя на некрасивую подпалину на дереве.

Что — напротив?

Ванная напротив. Душ горячий прими, а то простынешь. А я, с твоего позволения, пе­реоденусь.

Пока в ванной шумела вода, Филин успел еще и градусник в аптечке отыскать — надо же узнать о себе всю правду.

В общем, — повторил Костя, получив чашку горячего чая и бутерброд, — не пойду я домой. Чего они как эти?

Монморанси скулил в прихожей — боялся. Филин поднял повыше воротник самого тепло­го свитера и вынул градусник из-под мышки. Ничего себе. Только температуры не хватало...

Ты поссорился с родителями? — Филин грел ладони о горячую голубую кружку, над которой вился парок. В кружке плавало про­зрачное колесико лимона.

Маме вообще слова не скажи — на все орет, что сестренку не жалею! — взорвался Ко­стя и чуть кружку не опрокинул. — А сестрен­ка эта даже не родилась еще! А папа туда же — не кури, не ругайся, здесь не стой, того нельзя! А сам как паровоз дымит!

На лестнице, — вполголоса напомнил Филин и отхлебнул обжигающего чаю.

И вообще все время говорит про то, как подросшие драконы стадо покидают! — Костя прогудел последние слова так похоже на папень­ку, что Филин усмехнулся. — Им новый драко- неныш, — он тряхнул взлохмаченной подсыха­ющей головой, — старого дороже!

Охохонюшки-хохо, —вздохнул Филин. — Что же мы с тобой теперь делать будем?

Не пойду домой! — набычился звероящер.

Ну, по крайности, надо позвонить и ска­зать, что ты жив, — заметил Филин. — Хочешь, я сам позвоню?

Костя посмотрел на него недоверчиво, отку­сил полбутерброда сразу и кивнул.

Хорошо, поживи пока у меня, — предло­жил Филин. — Живи сколько надо. — Он раз­болтал в стакане содержимое яркого пакетика — вода вспенилась и заволоклась оранжевым — и залпом выпил шипучку. Тоже мне апельси­новый вкус.

Костя оторопел и чуть не подавился бутер­бродом. Ожидал он совсем другого.

В школу тоже не пойду, — предупредил он на всякий случай.

Дело твое, — покорно согласился Филин. Лечь бы...

Работать буду, не думайте, — усовестил­ся дракон. — Каскадером.

Идея хорошая, но, боюсь, тебя не возьмут, годами не вышел и паспорта нет. Впрочем, про­верим... Когда сестренка-то родится?

Ну, через неделю. Может, вообще завтра.

Понимаешь, родится сестренка, а папа твой все время на работе, — задумчиво сказал Филин. — Я, знаешь ли, наблюдал вблизи ма­леньких детей — трудно с ними. Так что же, маме все одной? Иногда ведь даже за хлебом некогда выйти...

Костя заерзал.

— Ты, конечно, можешь иногда и отсюда к родителям заходить помочь, — продолжал Фи­лин. — В общем, решим. А теперь прости, что- то я себя неважно чувствую. Холодильник к тво­им услугам. Захочешь спать — устраивайся на диване в библиотеке. Белье сейчас дам. — Фи­лин поднялся и сделал пробный шаг вверх по крутой деревянной лесенке, которая вела из кух­ни в его комнату на башенке, — ничего, идется, только температура, кажется, лезет... Ох, некста­ти... Не подействовал порошочек, а все Мелисси- ны снадобья остались в Радинглене...

Стемнело в тот вечер стремительно, как в театре, когда люстры гаснут. А дождь все не унимался.

Из Филинского окна площадь Льва Толсто­го казалась одной огромной бездонной лужей. В ней отражалось мокрое черное небо. Машин на площади не было.

Когда во всей квартире с громким щелчком по­гас свет, был уже вечер. Лиза, решив не боять­ся, зажгла на кухне свечку, пристроив ее в ро­зетку для варенья, потом разумно и хозяйствен­но проверила пробки — все было в порядке. Вдохнув поглубже, она отважилась позвонить в аварийную — как-никак она дома за старшую и надо проявлять самостоятельность. И тут ока­залось, что телефон тоже не работает — даже гудка не было. Никакого вообще.

Лизе стало не по себе. Она сразу вспомни­ла, что так и не дозвонилась Левушке, что Ба­бушка в Радинглене и почему-то до сих пор не вернулась и что наводнение и крысы. И дождь и ветер за окном стали очень громкие, а окна не горели во всем дворе, и только кое-где ходи­ли со свечками — было видно, как в чужих окнах тени качаются. И сколько Лиза ни руга­ла себя, сколько ни вспоминала действитель­но неприятные истории, в которые ей случа­лось попадать в последнее время, — станови­лось только хуже. у

Подумаешь, света нет! — строго и вслух сказала себе Лиза. — Ну и не надо. Ну и пожа­луйста. Ночью свет не нужен. Все равно никто не позвонит, можно смело чистить зубы и ло­житься спать. — Она посмотрела в Бабушкино большое трюмо и на всякий случай показала себе язык — для бодрости.

Но отражение, слабенько озаренное свеч­кой, в ответ состроило кислую гримасу. За спи­ной у него качалась и кланялась высокая тень.

Но-но-но! — дрожащим голосом погрози­ла ему Лиза. — Кто спать-то весь день хотел? Вот иди и спи, твое высочество. А завтра мы все вместе посмеемся над этой дурацкой историей.

Телефон зазвонил.

Андрей Петрович! — обрадовалась Лиза и в следующий момент испугалась. — Ой, а что у вас с голосом?!

Простыл немного, — кратко ответил Фи­лин, но Лиза ясно слышала, что вовсе не немно­го. — Лизавета, бабушка просила передать, что останется сегодня в Радинглене. Так что не вол­нуйся.

Не буду, — горячо пообещала Лиза и при­кусила губу. Андрею Петровичу и так там плохо, еще не хватало носом в телефон хлюпать. Она все- таки надеялась, что Бабушка сегодня вернется.

Хочешь прилечу? — неожиданно предло­жил Филин. — Нехорошо, что ты /дома одна...

Еще чего! — Лиза гордо задрала нос. — Мне совершенно не страшно, я совсем не волну­юсь и сейчас пойду спать, а вы тоже идите ляг­те и болейте как положено, — велела она Бабуш­киным голосом. От Бабушкиного голоса ей ста­ло совсем спокойно.

Я, собственно, уже лежу и сейчас пойду лягу обратно, — послушно согласился Филин. — Спокойной ночи, Лизавета. Если что — звони. И просто так тоже звони.