Об обращении с людьми

О дружбе с мужчинами.

ГЛАВА X       298

Как обходиться с поклонниками, возлюбленны­ми и соперниками.

ГЛАВА XI       301

О некоторых ошибках в обращении с мужчина­ми.

ГЛАВА XII       305

Как вести себя непригожим женщинам.

ГЛАВА XIII       307

О супружеском обращении.

ГЛАВА XIV       309

Об особенностях супружеского обращения.

ГЛАВА XV       312

О влиянии супружеской любви на характер обо­их полов.

ми.

ГЛАВА XVII      317

Как вести себя молодым вдовам.

ГЛАВА XVIII       320

Как вести себя старым девам.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ       324

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ВВЕДЕНИЕ.

I.

Поступки самых благоразумных и рассудительных лю­дей в их обыкновенной жизни, по странности своей, нередко приводят нас в удивление. Часто самые тонкие, умозри­тельные знатоки человечества бывают жертвами грубого обмана. Даже самые опытные знатоки большого света в ежедневно встречающихся случаях избирают средства вовсе несообразные с предполагаемою ими целью. Действия их на других людей не только остаются безуспешными, но и сами они принуждены бывают при всем благоразумии своем за­висеть от прихотей и самолюбия слабейших. Часто они при­нуждены бывают руководствоваться нездравомыслящими и даже ни малейшего сравнения с ними не заслуживающими людьми; между тем как нередко слабые и мало образован­ные весьма удачно выполняют такие намерения, на которые самый мудрец едва ли отважится простирать свои желания.

Многие люди самых честных правил остаются в совер­шенном пренебрежении.

Часто видим мы, что самые образованные и острые умы играют весьма незанимательную роль даже и в таком обще­стве, где все внимание на них обращено, и где каждый с жадностью ловит слова их. Мы видим, что они или вовсе молчат, или говорят обыкновенное; между тем, как другой самый пустой человек умеет столь искусно пользоваться малым количеством понятий, кое-где им собранных, что привлекает на себя внимание всех, даже и людей просве­щенных. Часто и самые блистательные красоты не везде нравятся; и, напротив того, многие с меньшими наружными приятностями всех почти занимают собою.

Словом, ежедневные опыты удостоверяют нас, что иног- да и самые ученые, искуснейшие люди, если не вовсе быва­ют неспособны к делам житейским, то по крайней мере по недостатку известной ловкости редко умеют нравиться и блистать внутренними и внешними преимуществами.

Многие думают, что самые сии преимущественные каче­ства дают им право презирать мелочные общественные обыкновения и правила, требуемые приличием, учтивостью или благоразумием; но это нс справедливо. Правда, людям с великими достоинствами извинительны и великие проступ­ки, потому что они имеют сильные страсти. Но в то время, когда утихает страсть, великий человек должен поступать тем благоразумнее, чем он более своими качествами пре­восходит людей обыкновенных. Неблагоразумно было бы, живя и действуя в определенном кругу известных людей, презирать их обыкновения.

Впрочем, я не говорю здесь о добровольном пожертвова­нии мудреца одобрением знатной и низкой черни; не гово­рю о том, что человек, превосходными качествами одаренный, перестает говорить в таком случае, когда его не понимают; что остроумный и образованный в кругу глупцов не принимает на себя шутовской роли; что какой-нибудь достопочтенный муж, имея благородную гордость в своем характере, не захочет поблажать всякому малозначащему для него обществу и перенимать тон и различные приемы, которым молодые ветреники его отечества научились во время путешествий по чужим краям, или которые по прихо­ти какой-нибудь фаворитной кокетки сделались употреби­тельны в обхождении домашнем и общественном. Что молодому человеку гораздо приличнее скромность, вежли­вость и некоторая застенчивость, нежели по примеру боль­шей части нынешней молодежи своевольство и болтливость; что благородный человек должен быть тем учтивее, скром­нее и недоверчивее к своим познаниям, чем более сознает он собственное свое достоинство, и, следовательно, тем ме­нее будет стараться о средствах выставлять себя с блестя­щей стороны, подобно тому, как истинная красота презирает всякое приманчивое, низкое для нее кокетство, посредством коего многие стараются обратить на себя вни­мание. Все это столь естественно, что и упоминать о нем, кажется, излишним.

Не говорю также об оскорбленном тщеславии того неу- довлетворимого честолюбца, который беспрестанно требует лести и предпочтения, а в противном случае начинает хму­риться; ни об уязвленном высокомерии кичливого Педанта, когда его не в слух признают благодетельным, всеозаряю- щим светом, и что не всякой прибегает к оному для возжже­ния своего светильника. Если такой человек бывает когда-либо в столице или другом каком-нибудь городе, где по несчастью едва ли известно его имя; если в образованном обществе некоторые им пренебрегают, или какой-нибудь незнакомец сочтет его камердинером, сколь же он должен тогда огорчиться? Или если ученый, занимающийся в ти­шине кабинета, без познаний света и людей, оставляет ког­да-либо свои книги, то с какою заботливостью старается он о своем уборе. Одетый в пестрый, за тридцать лет для свадь­бы сшитый кафтан, сидит он, не принимая никакого уча­стия в разговорах, и не находит ничего такого, что было бы по его мыслям.

Столь же мало говорю я о грубом Цинике, презирающем по своей системе все правила, предписываемые приличием и взаимными угождениями в гражданской жизни; и о том высокомерном мудреце, который думает, что он один имеет особое право пренебрегать обыкновениями, благопристой­ностью и самим даже разумом.

Но когда я говорю, что часто и самые искуснейшие, бла­горазумнейшие люди по неловкости в обращении, в приоб­ретении внешнего уважения, гражданских и других выгод не достигают желаемой цели и не находят своего счастья, то я не отрицаю, чтобы незавидная участь не преследовала иногда людей достойных, или какая-нибудь несчастная страсть, либо суровый нрав не помрачали превосходные их качества.

Нет! мое замечание касается только тех, которые при всех своих преимуществах и при всем усилии, соединенном с благими намерениями и честностью на поприще света, у других ищут своего счастья, но, не зная средств ни к тому, ни к другому, ничего не находят. Какая сему причина? Чего не достает оным всеми преимуществами одаренным людям? И чем особенным, напротив того, обладают те, кои без вся­ких существенных отличий достигают всех возможных сте­пеней земного счастья? Им недостает того, что французы называют: esprit de conduite, то есть искусства обращаться с людьми; искусства, которое поверхностные умы иногда и не учась гораздо лучше соблюдают, нежели самый ученый, рассудительный и осторожный человек; искусства выстав­лять блистательные свои качества, привлекать на себя внимание и заслуживать одобрение, не подвергаясь ни ма­лейшей зависти; искусства применяться к темпераментам, намерениям и склонностям различных людей без всякого, впрочем, лицемерия; соображаться с духом всякого обще­ства, не теряя ничего из собственного характера и не уни­жаясь до подлого ласкательства. Тот, кому природа отказа­ла в сем счастливом расположении, должен наперед познать человека, снискать некоторую гибкость, любовь к обще­ству, уступчивость, терпение, в некоторых обстоятельствах и пожертвование собой, власть над сильным действием сво­их страстей, благоразумие и всегдашнюю веселость харак­тера, - и тогда он будет обладать сим искусством в полной мере.

Однако нс должно смешивать сего благородного искусст­ва с вредною и низкою угодливостью пресмыкающегося ра­ба, который жертвует собою каждому, извивается пред каким-нибудь бездельником из одного только дарового сто­ла и в надежде получить какую-либо выгоду одобряет его несправедливости, помогает ему в обманах и боготворит са­мые его нелепости.

Но говоря о сем Esprit de conduite, долженствующем ру­ководить нами в обращении с людьми всякого рода, я не имею намерения издать целой книги, наполненной прави­лами вежливости. Я только хочу извлечь некоторые следст­вия из опытов, собранных мною в течении многих лет, проведенных в кругу людей разного звания. Не полную сис­тему предлагаю здесь читателю, но только отрывки и может быть материалы, заслуживающие дальнейшего размышле­ния.

II.

Итак, сколько требуется стараний, искусства, чтобы уметь соображаться с одним только местом, временем и прочими обстоятельствами и избегать закоренелых обыча­ев!

Люди, довольные своим отечеством, когда ни праздно­сть, ни разврат, ни вынужденная деятельность, ни страсть к анекдотам или какое-нибудь излишнее любопытство нс по­буждают их толпами бежать из своей родины; тогда, гово­рю, люди бывают страстно привязаны ко всему отечественному. Для них даже маловажные годовые празд­ники и другие торжества всегда представляют нечто новое, нечто блистательное и достойное внимания. Счастливое не­ведение! - Не иметь понятия об отвращении, ощущаемом теми людьми, которые в течении своей жизни везде почти пережили, многое испытали, многое видели и после всех та­ковых опытов ни в чем более уже не находят удовольствия, становятся ко всему равнодушными и на все смотрят с доса­дой и отвращением.

Но привязанность ко всему отечественному в обращении с людьми различных состояний и воспитания гораздо еще приметнее. Кто не испытал >же многократно в жизни своей, в какое можно придти замешательство, и сколь велика ску­ка, объемлющая нас, или причиняемая нами другим, когда случай заводит нас в такое общество, коего тон для нас вов­се непонятен; где и самые пламенные разговоры не прони­кают в глубину нашего сердца; если ход всей беседы, все приемы и обороты присутствующих слишком далеки от на­шего образа мыслей и нисколько несообразны с нашими обыкновениями; где даже минуты кажутся нам целыми днями; где, наконец, принужденность и бремя мучитель­нейшего положения бывают ясно изображены на лице на­шем?

Посмотрим на простодушного Провинциала, который по прошествии нескольких лет имеет обязанность по долгу звания своего явиться ко двору. Едва начинает рассветать, а он уже одет. Везде по улицам еще тихо и спокойно; между тем он уже в квартире своей расхаживает, все приводит в движение, дабы помогли ему в несносном для него труде уб­раться по-придворному. Напоследок все кончено. Завитые и напудренные его волосы, до селе всегда почти бывшие под колпаком, остаются на открытом воздухе, чрез что он при­нужден терпеть несносную боль в голове. Шелковые чулки ни мало не заменяют того, что были для него оставленные теперь сапоги. Придворный кафтан не столько ладен на плечах его, как простой теплый его сюртук. Шпага цепля­ется ежеминутно, вертясь между ногами его. Он не знает, что делать с плоскою своею шляпкой. Стоять для него край­не несносно. В таком мучительном положении является он в переднюю. Вокруг него теснится толпа льстецов, которые несмотря на то, что сами все вместе взятые не стоят сего че­стного человека и едва ли меньшую переносят скуку, - бро­сают на него презрительные взгляды. Он чувствует сию тягость, презирает сих подлых льстецов, но принужден пред ними смиряться. Они подходят к нему, делают ему с обык­новенною в таких случаях рассеянностью и важностью не­сколько вопросов - вопросов, в коих вовсе не приемлет участия их сердце, и на которые они сами не дожидаются ответа. Но вот он, кажется, нашел между ними одного тако­го, который принимает больше участия в словах его. С ним- то вступает он в разговор о предметах важнейших для него и, может быть, для всего отечества; рассказывает ему о сво­ем домашнем положении и благоденствии своей Провин­ции; говорит с жаром; чистосердечие дышит в словах его. Но скоро усматривает, как он обманулся в своих ожидани­ях. Царедворец едва в пол-уха слушает его. Несколько от­рывистых, пустых слов служат ему ответом на важнейшие вопросы, и добрый, простодушный Провинциал принужден замолчать. Он подходит к другой группе людей, которые, по-видимому, говорят с чистосердечием и живостью. В сих разговорах хочет он принять участие; но все, что он слы­шит: предметы, язык, выражения, обороты, - все остается для него непонятым. Здесь на полу-французском языке су­дят о таких вещах, на которые он никогда не обращал вни­мания и вовсе даже не воображал, что бы возможно было ими заниматься благородному человеку. Скука и нетерпе­ние его возрастают ежеминутно, пока он, наконец, ни оста­вит сего несносного для него места.

Но прекратим сей пример и представим себе какого-ни­будь, впрочем, благородных свойств придворного в деревне - в обществе простодушных чиновников, провинциальных дворян. Здесь господствует непринужденная веселость, иск­ренность и свобода; говорят всегда только о том, что ближе всего к селянину. Нет никаких утонченных оборотов. Шу­тят всегда остро, но без колкости и притворства. Придвор­ный намерен им подражать; вмешивается в их разговоры; но в выражениях его, кажется, нет откровенности и просто­сердечия. Что в их поступках казалось невинным, то в нем оскорбительно. Он чувствует это и хочет их заставить под­ражать себе. В городе считают его приятным собеседником, и он всеми силами старается и здесь тем же блеснуть; но пу­стые анекдоты, черты нежности, им инде обнаруживаемые, здесь вовсе неизвестные, остаются безуспешными. Он здесь кажется насмешником, между тем как в городе никто не об­винит его в сем пороке. Самые острые, по мнению его, ком­плименты кажутся притворными. Ласки, щедро расточаемые им перед женщинами, и которые только учти­вы и ловки, кажутся насмешкою. Вот как велико различие тона между двумя только классами людей!

Профессор, который в ученом свете пользуется некото­рою славой, мнит в тишине своего кабинета, что Универси­тетский округ, ого вмещающий, есть средоточие всей важ­ности, и что наука, в которой он приобрел познание, един­ственно полезна для человека и одна токмо достойна истинного напряжения сил. Всякого, кто только ею не зани­мается, он называет презрительным именем Belletrist (уче­ным щеголем). - Знатную путешественницу, которая желает узнать лично славного мужа и в сем намерении по­сещает его, дарит он ученым рассуждением своим на латин­ском или греческом языке. Он занимает общество то разбором новых академических мнений, то забавными рас­сказами о студенческих летах своих.

Однажды случилось мне обедать вместе с прелатом Н... при ... дворе... Его Преосвященству дано было почетное мес­то подле ее Светлости Принцессы А... - Пред ним по случаю лежала разливная ложка, но он думал, что она положена пред ним из особенного к нему уважения, и, желая пока­зать, что и он знает вежливость, предложил с почтением Принцессе вместо себя воспользоваться сею ложкою, кото- . рая, впрочем, была слишком велика и вовсе несоразмерна с маленьким ротиком ее Светлости.

В каком замешательстве находится иногда человек, ко­торый мало читает Журналов и новейших модных сочине­ний. когда он по случаю попадает в общества ученых женщин и господчиков!

Равным образом, сколь несносно должно быть положе­ние так называемого светского человека, коща он находит­ся в кругу людей, имеющих тайную между собою связь!

Но нет ничего грубее и противнее истинным понятиям утонченности, как если известный круг людей, разумею­щих друг друга, обыкновенным своим разговором, им толь­ко одним понятным, лишают приятности собеседования постороннего, вступающего в их круге намерением принять участие в их беседе. Таким образом нередко в молодости пе­реносил я смертельную скуку в кругу семейственном, где всегда почти разговоры сопровождаемы были одними только намеками на анекдоты, вовсе для меня чуждые, и выражае­мы были таким намерением и остромыслием, с которым я не мог соединить ни малейшего понятия. Надобно бы обращать на сие сколько-нибудь внимания. Но редко целое общество согласно бывает соображаться в своем тоне с одною какою- либо особой, да и не всегда можно сего требовать. Итак, ис­кусство сообразоваться с нравами, тоном и расположением других людей, должно быть важно для всякого, желающего жить в большом свете.

Ш.

О сем-то искусстве я хочу говорить. - Но в продолжении всей моей жизни, показав может быть наименее других сего искусства, могу ли писать о нем целую книгу? Прилично ли мне хвалиться познанием человечества, когда я столь часто бывал жертвою неосторожных поступков? Захотят ли учиться искусству обращения у такого человека, который сам удалился почти от всякого обхождения с людьми? Но позвольте мне, друзья мои, отвечать на сии вопросы.

Если я учинил какие-нибудь неблагоприятные для меня опыты, уверившие меня в собственной моей неловкости, то тем лучше. Кто лучше может предостерегать от опасностей, как не тот, кто сам испытывал оные?

Если темперамент и слабость или (если можно так ска­зать) чувствительность сострадательного сердца, если страсть к любви и дружеству, склонность угождать другим и возбуждать симпатические чувствования, - часто были при­чиною неосторожных моих поступков, иногда заставляли мейя пренебрегать внушениями осмотрительного рассудка, то верно не слабоумие, не недальновидность, не незнание человечества, но потребность любить и быть любимым и сильное стремление к добру затрудняли исполнение моих намерений и часто совращали меня с пути истины.

Впрочем, мало, может быть, найдется таких людей, ко­торые бы в столь короткое время находились в столь раз­личных и важных связях с людьми всякого звания, какие я имел в течении двадцати только лет. Мало, может быть, найдется таких людей, которые бы при врожденных, воспи­танием усовершенствованных дарованиях, имели склон­ность замечать и предостерегать других от опасностей, коих они, впрочем, сами избежать не могли. Но теперешняя уединенная жизнь моя не происходит от ненависти к людям или от какой-либо застенчивости. - Я имею важнейшие к тому причины; но распространяться о них здесь значило бы слишком много говорить о самом себе. В заключение сего введения намерен я привести только некоторые, мною учи­ненные опыты.

В самой молодости, почти в самом детстве вступил я в большой свет и явился уже на придворной сцене. Темпера­мент я имел живой, беспокойный, стремительный; нрав пылкий.- Семена различных страстей таились в моем серд­це. Я был несколько избалован первоначальным воспитани­ем. Внимание, слишком рано на меня обращенное, побуждало меня требовать лишнего уважения от людей. Возросши в свободном Государстве, где лесть и притворство, - сии пресмыкающиеся твари, - вовсе не находят себе при­станища, я, конечно, не был приготовлен к той гибкости, которая была бы необходима для успехов в Государстве де­спотическом, между людьми вовсе мне неизвестными. Тео­ретическое познание истинной мудрости не токмо редко имеет желанный успех, но иногда сопряжено бывает с неко­торою опасностью. - Собственным опытам предоставлено было лучшее мое образование. Сии уроки для того, кто уме­ет ими воспользоваться, - суть самые надежнейшие.

Я теперь еще помню то маловажное происшествие, кото­рое сделало меня на долгое время осторожным.

Однажды в ... на Итальянской опере сидел я в Герцог­ской ложе. Я приехал ранее придворной свиты потому, что в тот день не был во дворце, а отобедал дома. Людей собра­лось еще мало. Во всем первом ярусе сидел один Губерна­тор, Граф Н..., почтенный старик, который, увидев меня одного, подошел от скуки ко мне и начал разговаривать.

Он, по-видимому, доволен был тем, что я ему говорил о различных и мне несколько известных предметах. Старик все становился ласковее и снисходительнее. Это столько по­казалось мне лестным, что я в своих разговорах мало-по­малу простер напоследок вольность даже до дерзости, и, наконец, оказал в словах какую-то грубую неосторожность. Граф, бросив на меня значительный взгляд и не выслушав меня, возвратился в свою ложу. - Я почувствовал всю силу сего безмолвного выговора; но это лекарство не надолго ме­ня исцелило. Пылкость моя часто бывала причиною боль­ших погрешностей.

Я всегда почти поступал безрассудно; иногда более, а иногда менее. То приходил очень рано, то очень поздно. От сего происходили бесконечные противоположности в моих поступках, и я почти во всяком случае не достигал предпо-

лагаемой мною цели, ибо никогда не следовал одинаковому плану. Сначала был я слишком беспечен, опрометчив, весь­ма неосторожен и чрез то самое вредил самому себе; потом решился сделаться утонченным царедворцем. Поведение мое показалось многим слишком ухищренным, и лучшие люди перестали мне доверять. Я стал слишком гибок, и чрез то лишился внешнего уважения и внутреннего достоинства; сделался непостоянным и потерял уважение. Огорченный самим собою и другими, решился я, наконец, все оставить и сделаться странным. - Это возбудило внимание. Многие на­чали искать моего знакомства с таким рвением, с каким обыкновенно гоняются за странностями. Но чрез сие самое вновь пробудилась во мне любовь к обществу. Я опять воз­вратился на прежний путь, и вдруг исчез мрачный круг про­веденный около меня отвращением моим от света. Настал другой для меня период. Я смеялся, и часто с некоторою ос­тротою, над дурачествами людей; начали меня страшиться, но никто не любил. Это огорчало меня до крайности. Чтобы переменить о себе мнение людей, я старался выказывать се­бя с безвредной стороны; раскрывал ласковое, дружелюб­ное, к оскорблениям вовсе неспособное сердце. Следствием сего было, что всякий, кто имел еще причину на меня доса­довать или принимал на свой счет насмешки мои, начал на­до мною шутить, видя, что намерение мое вовсе не простиралось до оскорбления других. Или когда сатириче­ский мой нрав оживлен был одобрением некоторых забав­ных собеседников, и я осмеивал какие-либо глупости, в то время забавники со мною смеялись; но умные пожимали только плечами и стали ко мне весьма холодны. Чтобы по­казать, сколь мало я способен ко вреду других, я оставил свою язвительность, извинял все и всех, и теперь иные со­чли меня простаком, а другие лицемером. Если я искал об­ращения с самыми лучшими и просвещенными людьми, то тщетно ожидал покровительства от глупца, держащего в ру­ках своих кормило; если же обращался с пустыми людьми, то считали меня в одном с ними классе. Люди самые необра­зованные и состояния низкого, употребляли меня во зло, когда я коротко с ними знакомился; знатные сделались мои­ми врагами, коль скоро оскорбляли мое тщеславие. Я за­ставлял глупца слишком чувствовать перевес свой и был гоним; то я был слишком скромен, и меня оставляли без внимания. То я соображался с нравами людей, с тоном каж­дого малозначащего общества, куда имел вход, и чрез то те­рял золотое время, лишаясь уважения благоразумных и собственного удовольствия; то сделался я слишком прост, и там, где бы мог и должен был блистать, по недоверчивости к самому себе принужден был скрывать свои достоинства. Иногда являлся в общества весьма редко, и меня считали гордым или застенчивым; иногда являлся везде и потому сделался слишком обыкновенным. Первые лета моей юно­сти я исключительно вверял себя всякому, кто только назы­вал меня своим другом и показывал некоторое ко мне расположение, и за то часто бесстыднейшим образом бывал обманут и обольщен в сладчайших ожиданиях. Потом я сам сделался другом всякому; готов был каждому оказывать свои услуги, и за то никто ко мне не был предан душевно, ибо никто не мог быть доволен сердцем, на столь мельчай­шие части раздробленным. Если я ожидал слишком много, то бывал обманываем. Если обращался с людьми без всякого доверия к их честности, то не получал из того никакого удо­вольствия и ни в чем не принимал участия. Никогда я не мог скрывать слабой своей стороны с тем тщанием, как бы надлежало. Таким-то образом провел я те лета, в которые, как обыкновенно говорят, можно составить свое счастье. Теперь, когда я уже узнал людей; когда опытность открыла мне глаза, сделала меня осторожным и может быть научила искусству влиять на других людей; теперь, говорю я, уже слишком поздно было бы употреблять мне сию науку. Я не имею уже той гибкости, да и не намерен напрасно терять оставшегося мне времени. Та малость, которой мог бы я те­перь, находясь при конце жизни, сим путем достигнуть, не в состоянии наградить употребленного на нее труда и на­пряжения. Отжилому старику, коего основания подтверж­дены многолетними опытами, столь же неприлично быть гибким, как и вертопрахом. Поздно, говорю, мне теперь на­чинать следовать начертанному мною плану; но не поздно еще показывать путь, по которому надлежит идти неопыт­ному юношеству. - Итак, приступим к делу!

2- 1705

ГЛАВА I.

Всеобщие замечания и правила

об обращении с людьми.

(I) .

Достоинство каждого человека на свете сем зависит токмо от того, как он показывает себя в своих поступ­ках. Вот золотое правило! обильная материя для обширной книги об искусстве обращения и о средствах достигать пред­полагаемой цели в большом свете. Вот положение, коего ис­тина утверждена опытами всех веков! Сим-то опытом обыкновенно пользуются бродяги (Abentheurer), хитрецы и самохвалы, выдающие себя в обществе за важных людей и хвалящиеся связями с вельможами, владетельными лицами и такими особами, которые едва ли когда существовали, и тем самым выигрывают, если не более, то по крайней мере даровой стол и свободный вход во многие знатные дома. Я знал одного человека, который хвалился коротким своим знакомством с Императором Иосифом и Князем Кауницем, хотя я был уверен, что им едва известно было имя его, даже и с худой стороны, но как никому не приходило на мысль разведать о нем короче, то он на некоторое время вошел в такое уважение, что многие, имевшие нужду в Императоре, к нему прибегали. Тогда он с крайним бесстыдством писал к какому-нибудь вельможе в Вену и говорил в письме своем о прочих тамошних друзьях своих и чрез сию хитрость если не достигал цели своей, то по крайней мере получал учти­вый ответ, который по прошествию некоторого времени еще более употреблял в свою пользу. Сей-то опыт ведет бес­стыдного шарлатана к той дерзости, с каковою он о предме­те, о котором только за час пред тем прочел или слышал первое слово, столь решительно судит, что и самый разбор­чивый литератор не смеет ему в том противоречить и делатт таких вопросов, которые бы с первого раза могли его запу­тать.

Сим-то опытом кичливый невежда достигает первейшим мест в Государстве, свергает и преследует достойнейшим людей и нигде не встречает себе пределов.      {

Сему-то опыту глупцы, проныры, люди без дарований и познаний, вертопрахи и шарлатаны, одолжены искусством делаться в глазах вельмож достойными внимания и даже необходимыми.

От него-то большею частью зависит слава литераторов, виртуозов и художников.

На сем опыте основываясь, иностранный художник тре­бует безмерной платы за такую вещь, которую из рук ту­земца, причем в несколько раз лучшего достоинства, можно было бы получить и за половинную цену. Но с жадностью хватают произведения иностранца, который будучи не в си­лах их приготовить столько, сколько от него требуют, при­нужден бывает сам покупать оные у туземца и потом продавать за иностранные.

Основываясь на сем опыте, писатель выманивает выгод­ный о себе отзыв, когда в предисловии своей книги с бес­стыдством говорит об одобрении, которым литераторы и знатоки почтили первую часть его творения.

Все почти просьбы о покровительстве или каком-нибудь пособии, предлагаемые сим тоном, бывают удовлетворяе­мы; напротив того, презрение, отказ и неудовлетворение са­мым умеренным желаниям бывают всегда почти уделом скромных и робких просителей.

Сим опытом руководимый слуга в глазах своего господи­на, а облагодетельствованный в глазах своего благотворите­ля, - делают себя столь уважительными, что обязывающий великим для себя почитает счастьем одалживать такого че­ловека.

Словом, правило: что достоинство всякого человека не более и не менее зависит только от того, как он показы­вает себя в своих поступках - есть надежнейшее средство для удачи в большом свете хвастунам, пронырам, вертопра­хам и пустым головам. Но я гнушаюсь сим всеобщим сред­ством. - Впрочем, ужели оное положение вовсе не заслуживает нашего внимания? Так, друзья мои! оно может нас научить, чтобы мы никогда без всякой нужды и побуди­тельной причины не открывали наших хозяйственных, фи­зических, нравственных и умственных слабостей. Итак, не унижаясь до хвастовства или подлого обмана, нс должно, впрочем, упускать и удобного случая показывать себя с вы­годной стороны.

Но все сие должно происходить с осторожностью, скром­ностью. без тщеславия и странности; в противном случае чрез то мы потеряем во мнении людей, ибо надобно заста­вить их самих догадываться, что в нас скрывается, может быть, гораздо более достоинств, нежели они при первом взгляде полагали. Чем блистательнее выставляемая наруж­ность, тем большее она возбуждает внимание; к вам начи­нают присматриваться, и иные выискивают даже малейшие погрешности, которых никто из смертных избежать не в со­стоянии; люди это примечают, и наш блеск мгновенно исче­зает. И потому наружный блеск наших качеств должен быть сопровождаем сознанием внутреннего достоинства, а более всего чувство истины и честности должно руководить нашими поступками. Ежели есть побудительные причины, то можно показывать свой разум и познания, но до такой степени, чтобы чрез то не возбудить к себе ненависти, что­бы не дать заметить своих домогательств; не столь, однако же, и мало, чтобы вовсе не обратить на себя внимания и быть оттесненным другими. Старайся сделаться редким, но избегай странности, застенчивости и гордости!

(2) .

Стремись к действительному совершенству, а не к од­ному только призраку оного! - Люди судят о тебе по мере твоих требований, и они правы, ежели при этом не прости­рают еще и своих на тебя требований. Тогда при малейшем проступке твоем говорят они: " такому человеку это вовсе непростительно! ", и так как слабые люди обыкновенно с жадностью улавливают все недостатки такого человека, ко­торый их в чем-то превосходит, то малейший проступок твой вменится тебе гораздо более, нежели целый ряд ко- варств и нелепостей других людей.

(3) .

Но не надобно слишком доверять отзывам о себе посто­ронних людей; не надобно быть рабом чужих мнений. Дол­жно быть самостоятельным. - К чему заботиться тебе о суждении всего света, когда ты делаешь то, что должно делать? К чему послужит весь твой убор внешних доброде­телей, если ты им прикрываешь слабое, подлое сердце в том намерении, что бы только оным блеснуть в обществе?

(4) .

Более всего старайся о том, чтобы не лишиться веры в самого себя, надежды на Бога, на добрых людей и на судьбу свою! Коль скоро заметят на лице твоем черты горести и от­чаяния, то положение твое должно сделаться еще неснос­нее. Однако же в несчастье нередко бываем мы слишком не­справедливы к людям. Всякую маловажную причуду, всякий хоть несколько холодный взгляд относим к себе; мы думаем, что всякий уже угадал наше несчастье и избегает просьбы, которую бы мы хотели ему предложить.

(5) .

Не надобно себе присваивать и чужих заслуг. Ежели оказывают тебе какое-либо отличие или учтивость из ува­жения к какому-нибудь благородному человеку, твоему родственнику, то не гордись этим! Будь сколько можно скромнее и чувствуй, что всем этим обязан ты не своим соб­ственным достоинствам. Старайся заслугами своими приоб­рести почтение! Лучше быть малою лампадой, озаряющей мрачный уголок собственным светом, нежели великим све­тилом, заимствующим свет свой от солнца, или даже спут­ником какой-либо планеты.

(6) .

Если ты чего-нибудь не имеешь; если печаль и несчастье отягощают грудь твою; если ты терпишь недостаток; если чувствуешь слабость ума и сердца, то никому не жалуйся, кроме того, от кого надеешься несомненной помощи! Не­многие охотно приемлют участие в нашей скорби; почти все умножают токмо оную; многие даже оставляют нас, коль скоро заметят, что счастье нам не благоприятствует. И что же? когда увидят, что ты лишен всех пособий; что ты нигде не находишь себе покровителя; когда узнают, что никто не хочет подать тебе руку помощи, - кто захочет быть твердою опорой падшего и всеми оставленного? Кто скажет:" я знаю этого человека: он друг мне; он гораздо достойнее, нежели вы все, которые его ругаете ". Но положим, что таковой человек сыскался бы: но он может быть подобный тебе бед­няк, которого отчаянное положение заставляет соединить собственное несчастье с твоим, и покровительство его по­служило бы для тебя не столько в пользу, сколько во вред.

(7) .

Равным образом не должно хвалиться своим счастьем. Не должно слишком блистать в глазах других пышностью, богатством и дарованиями. Редкие люди могут сносить та­кой перевес без ропота и зависти. Не слишком много возла­гай обязанностей на других людей! равным образом не рас­точай без нужды и услуг своих! Люди бегут излишне щед­рых благодетелей, подобно должникам, кои не будучи в состоянии удовлетворять своих заимодавцев, скрываются от глаз их. Итак, берегись казаться слишком великодушным пред собратом твоим! ибо тогда никто не будет полагать пределов своим требованиям. Отказ в одном одолжении мо­жет в минуту привести в забвение тысячу прежде оказан­ных.

(8) .

Не выставляй бесчестным образом слабостей твоего ближнего, дабы возвысить себя самого! Не открывай его проступков и заблуждений с тем, чтобы блеснуть на его счет собственными преимуществами.

(9) .

Если хочешь заслужить похвалу и одобрение, то не столько старайся о собственном своем блеске, сколько о том, чтобы доставить случай блеснуть и другому. Меня благора­зумным и острым человеком почитали иногда в таких обще­ствах, где я на самом деле не сказал ни одного острого слова, а только с примерным терпением слушал какого-ни­будь знатного, либо полу-ученого человека и соглашался с ним во всем, о чем он охотно говорил. Едва могу удержи­ваться от смеха, когда кто-либо из таковых людей меня по­сещает. С каким смирением объявляет он, что пришел засвидетельствовать мне свое почтение как знаменитому ученому и писателю. Потом садится, начинает говорить, удивляясь моим талантам, не дает выговорить мне ни слова, и, наконец, выходит от меня с восхищением, которое произ­вели мои поучения и занимательная беседа, - когда, напро­тив, я сказал не более двадцати слов. К таковым слабостям должно иметь снисхождение. Когда кто рассказывает ка­кой-нибудь анекдот или что-нибудь другое, о чем говорит охотно и которое ты, может быть, сам ему рассказывал, то не давай неприятным образом ему заметить, что этот пред­мет для тебя уже не нов и скучен; если, впрочем, особа сия заслуживает пощаду. Что может быть невиннее, как спос­пешествовать такими малостями желанию доставить удо­вольствие другим людям и получить хорошее о себе мнение? И если люди имеют какие-либо безвредные при­вычки: если, например, охотно говорят о каких-нибудь лю­бимых для них предметах, с удовольствием смотрят, когда с ними вместе куоят табак и пр., то оказывай им сию мало­важную услугу, если она не сопряжена с большим беспо­койством и лицемерием. По сему-то мне не нравится обыкновение мелких царедворцев, которые всякого слуша­ют с рассеянностью и даже в самой средине прерывают тот разговор, к которому сами подали повод.

(Ю).

Присутствие духа есть особенный дар неба, весьма много способствующий нашему успеху в обществе. Отличие сие, конечно, не приобретается опытом; однако можно вознагра­дить некоторым образом недостаток оного тем приемом, при помощи которого, по крайне мере, можем избежать сами и освободить других от некоторых замешательств. Люди пыл­кого характера должны наиболее обращать на сие внима­ние; и потому я советовал бы при всяком случае, когда предлагается нам какой-нибудь вопрос вовсе неожиданный, либо предмет необыкновенный, или другое что-либо для нас нечаянное, то объявлять о нем свое мнение несколько по­молчавши, дабы иметь время подумать и приготовиться. Иногда одно поспешное, неосторожное словцо или один оп­рометчивый шаг может навлечь позднее раскаяние и несча­стнейшие следствия; равно как быстрое, мгновенно обдуманное и выполненное решение в критических мину­тах, в которых обыкновенно теряется присутствие духа, мо­жет доставить счастье, отраду и спасение.

<Н>.

Если ты желаешь получать временные выгоды, защиту и пособия в гражданской жизни; если домогаешься места, на котором бы ты мог принести пользу своему отечеству, то должен о том просить и нередко даже с унижением. Не ду­май, чтобы люди без особенной в тебе надобности что-ни­будь тебе предлагали или ходатайствовали за тебя без всякого со стороны твоей старания, хотя бы заслуги твои всегда громко говорили о твоем достоинстве, и всякий бы знал, что ты имеешь нужду в пособии и действительно оно­го достоин. Всякий старается только о себе и о своих родст­венниках, ни мало не заботясь о скромном человеке, который может похоронить в скудной хижине своей свои дарования и даже сам умереть с голоду. И потому многие люди с великими достоинствами до самой смерти остаются в неизвестности и лишены способов сделаться полезными сво­им согражданам, что не могут ни унижаться, ни ползать.

(12).

Впрочем, сколько можно менее надобно требовать и при­нимать благодеяния других людей. Редко встречаются нам такие люди, которые бы рано или поздно не потребовали бы великих пожертвований за малейшие свои услуги; а сим са­мым нарушается равновесие во взаимном обхождении, стес­няется свобода и затрудняется неограниченность выбора. И хотя бы даже из десяти таких случаев не встретилось ни од­ного, который бы привел нас в замешательство или навлек досаду, однако же благоразумие требует избегать такового возможного случая, и потому всегда лучше оказывать, не­жели принимать одолжения. Ты не много найдешь таких людей, которые бы всегда с добрым расположением оказы­вали свои одолжения. Приметьте, друзья мои, как среди са­мых радостных восторгов переменяется вид ваших знакомцев, когда вы предлагаете им учтивые свои объясне­ния: "позвольте обеспокоить вас моею просьбой; я нахо­жусь в самом крайнем положении", и пр. и пр.

Но обыкновенно люди предлагают нам услуги такие, в которых мы не имеем нужды, или даже которых они сами выполнить не в состоянии. Расточитель всегда готов слу­жить своим кошельком, так же, как глупец добрым сове­том.

Получая благодеяния, мы попадаем в зависимость, и мы не знаем, как далеко может простираться сия зависимость. Часто она влечет за собою необходимость слишком потвор­ствовать людям недостойным, или оказаться неблагодар­ным.

Чтобы не иметь нужды в пособии других людей, для сего ограниченность потребностей и благоразумное обуздание стремлений и пожеланий своих - суть самые надежные средства. Но кто всегда волнуем бесчисленными страстями; кто беспрестанно гоняется то за почестями, то за богатст­вом, выгодами, излишними наслаждениями; кто, будучи заражен роскошью своего века, хочет иметь все, что только представляется глазам его; кого необузданное любопытство и беспокойный нрав заставляют вмешиваться во всякие ни­чтожные дела, - тот для удовлетворения бесчисленных сво­их потребностей, конечно, принужден будет прибегать к чужой помощи.

(13) .

Но хотя я сказал, что лучше благодетельствовать другим людям, нежели принимать от них благодеяния, однако же сим еще не опровергается правило, чтобы не слишком дале­ко простирать свою угодливость. - Вообще будь услужлив, но ненавязчив; не будь другом и наперсником каждого! Бо­лее всего не старайся об исправлении или о порицании дру­гих и не давай им советы без особенного на то права! Очень не многие примут сие с благодарностью, - и даже в то время, когда они требуют нашего совета, они обыкновенно уже ре­шились поступать по собственному произволу. Не должно беспокоить знакомых своих мелочными и ничтожными пре­поручениями, например, покупкою чего-нибудь и т.п., если без сего обойтись можно. Равным образом должно и самому стараться отклонять от себя подобные препоручения. Обык­новенно в таких случаях теряется время и деньги без всяко­го удовлетворения со стороны поручителя. Не вмешивайся также в дела фамильные! Я несколько раз, при самом до­бром намерении, принужден был переносить чрез то вели­кие неприятности. Более всего берегись принимать на себя прекращение раздоров и примирение ссорящихся особ (раз­ве токмо между любимыми, испытанными особами); часто обе стороны, соединясь вместе, обращаются на посредника. Примирение и сватовство надобно предоставлять судьбе и известным старухам.

(14) .